Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

Алекс.

      Вчера, когда омега моей мечты выскользнул у меня из рук, мне хотелось напиться. Потому что мой «лучший друг» и его муж решили поиграть со мной в молчанку. И никакие уговоры и шантаж не помогали. В общем, с этой парочкой партизан мне не удалось договориться. Их упрямство лишь подбрасывало дров в топку моего отчаяния, которое так и хотелось заглушить чем покрепче.       И когда я им окончательно надоел, они, не сговариваясь, решили смыться от моих допросов на танцпол, бросив меня одного. От накатившего чувства отчаяния я собрался было уйти в забытьё, сбежать от этого жестокого мира, где друг — не друг, а самая настоящая паскуда, которая только и делает, что строит козни на моём пути.       Но, не донеся бокал до губ, меня осенила гениальная мысль. Я же забыл про одного человека! Тот, кто сможет открыть мне тайну того омеги. И он-то точно не станет ломаться — я ему за это хорошо плачу.        Эта мысль мгновенно меня воодушевила. Сделав лишь символический глоток игристого, я с решительным видом отставил бокал. На завтра требовалась свежая и трезвая голова.       Я не мог уснуть полночи, находясь в своей бывшей детской комнате в родительском доме. Мой мозг терзала одна мысль — о сбежавшем омеге. Мне всегда нравились послушные омеги, не требовавшие усилий. Однако Дар заставил меня пересмотреть свои предпочтения.       Я никогда не думал, что меня может так заводить то, что омега смотрит на меня как на пустое место своими шоколадными глазами. От которых так сводило низ живота от желания прикоснуться к нему. А его язвительная манера разговаривать со мной вызывала лишь желание накрыть его губы своими. Ведь в тот вечер они были столь соблазнительны.       Когда я его только увидел, сразу понял: этот омега — мой. И мысленно поставил на то, что он окажется в моей постели меньше чем за неделю. Но достаточно было десяти минут разговора, чтобы понять: я жестоко просчитался. Он не из тех, кого можно просто соблазнить. Кажется, в этой охоте я стал добычей, а не охотником. И можно лишь надеяться, что у этого омеги нет ничего дурного в его прелестной головке.       Именно поэтому сегодня я мчался на работу не только из-за отвращения к опозданиям. Меня гнало вперёд жгучее желание поскорее получить нужные сведения. И стоило мне только переступить порог своего офиса, я чуть ли не прокричал:       — Уилс, попроси Томаса зайти ко мне!       Спеша в свой кабинет, я вспомнил, что неплохо бы взбодриться после такой ночи, и добавил: — И, пожалуйста, приготовь мне кофе.       — Минутку, господин Аддингтон, — кивнул он, и я в очередной раз отметил про себя его спокойную, уверенную собранность. Мне нравился мой секретарь: умный, исполнительный и тактичный — никогда не лезет в чужие дела.       Дар был полной его противоположностью. Его вчерашний дерзкий намёк о том, что я люблю наступать на грабли… Уголок губ сам собой дрогнул при этом воспоминании. Заняв наконец своё рабочее место, я с предвкушением приготовился к игре «найди меня». Не сводя глаз с двери, в которую с минуты на минуту должен был войти начальник безопасности, я отчеканил:       — Что ж, пусть будет по-твоему. Я пойду другим путём. И узнаю о тебе всё — вплоть до последней родинки на твоём теле.       — Господин Аддингтон, здесь начальник службы безопасности, — голос секретаря прозвучал как удар в гонг.       — Отлично, пусть заходит.                   Ну вот. Игра началась.       В кабинет вошёл Томас. В его руке была серая папка — та самая, с досье на моего мужа. Мысль о ней теперь вызывала лишь раздражение.       — Здравствуйте, господин Аддингтон.       — Привет, Томас. Садись.       — Информация по вашему супругу, как вы и просили. — Он положил папку на стол. Она лежала, безликая и бесполезная, как и мои былые попытки что-то исправить.       — Спасибо, но это в прошлом, — я взял папку и, не удостоив её взглядом, швырнул в нижний ящик стола. Прямо как того, кто не нашёл в себе смелости поговорить со мной лично.       — Произошло что-то?       — Он подаёт на развод.       — Сожалею.       — Не стоит. Хватит о нём. — Я откинулся в кресле, переводя дух. — Меня интересует другой человек.       — Кого именно?       — Вчера на балу был омега. Имя — Дар. Друг Габриэля. Больше о нём ничего не известно. Твоя задача — узнать всё. Абсолютно всё. И принести мне досье как можно скорее.       — Понял. Разберусь, что можно найти.       — На этом всё. Жду результатов.       Он кивнул и вышел. Дверь закрылась, оставив меня наедине с новой, единственной важной мыслью. Скоро я буду знать о нём всё. И я увижу его лицо — не скрытое маской, а настоящее.       Охваченный этим предвкушением, я откинулся на спинку кресла и позволил векам сомкнуться. Мне отчаянно хотелось вернуться в тот единственный миг, когда он был в моих руках — лёгкий, ускользающий, живой. Пока мы танцевали, я чувствовал каждый изгиб его спины под своей ладонью, слышал его тихое, ровное дыхание. Я мечтал остановить время, задержать этот миг, чтобы ещё раз — хоть на мгновение — утонуть в его шоколадных глазах, которые смотрели на меня с холодным любопытством и… чем-то ещё, чего я тогда не мог разглядеть.       — Эй. Земля вызывает! Ты там живой? — в кабинете раздался голос Майкла.       Я медленно открыл глаза, не отрывая головы от подголовника кресла.       — Чего тебе, предатель?       На его лице застыла комичная маска невинности. — С чего вдруг такие эпитеты?       Я знал цену его вчерашнего молчания. Он намекнул, пока не было Габриэля, но это ничего не значит.       — Между дружбой со мной и долгожданной семейной жизнью ты выбрал второе. Классика жанра, — пробурчал я, хотя отлично понимал его мотивы.       — Да, и к твоему сведению, она случится через месяц. А ты расслабься. Если вам суждено встретиться — вы встретитесь и без моих подсказок, — он с привычной небрежностью развалился в кресле напротив.       — И ты предлагаешь мне просто ждать, пока птица счастья залетит в окно?       — Ну да. Попробуй, для разнообразия.       — Ты серьёзно? — я наконец оторвался от спинки кресла. — Терпение — не моя сильная сторона. Раз молчишь, найду сам. Кстати, о твоём счастье: почему через месяц? Габи опять нашёл причину перенести?       История была знакома. Майкл ждал этого момента пять лет, а его Габи снова и снова находил причины для отсрочки.       — Всё в порядке. Он уехал на пару недель в Швейцарию, потом ещё пара недель на подготовку. Ты же его знаешь — без пафоса и банкета ему жизнь не мила.       — И что он там забыл?       — Отдыхает. Наслаждается жизнью.       — Понятно, — я откинулся на спинку. — Значит, по поводу Дара — тишина?       — Полная. И дело не только в просьбе Габи, — Майкл посмотрел на меня прямо. — Тебе всё всегда доставалось слишком легко, Алекс. Попробуй хоть раз поискать сам. Тогда, может, и ценить начнёшь.       — Чёртов моралист, — я фыркнул. — Ладно. Скажи хотя бы одно: мне есть смысл вкладываться? Его муж не всплывёт в самый неподходящий момент?       Лицо Майкла просветлело. — О, тут можешь не волноваться. Его муж — тот ещё экземпляр. Дар с ним разводится.       Вот это уже что-то. Информация стоила многого.       — Ну, хоть за это спасибо.       — Всегда к вашим услугам, господин Аддингтон, — он ехидно склонил голову, не вставая с места.       Я мысленно пообещал при случае свести счёты. — Ладно, хватит о личном. По делу есть что? Заявка на тендер подана?       Его поза и тон мгновенно стали другими — собранными, деловыми. — Естественно. В пятницу.       — Каковы шансы?       — Высокие. Наше предложение одно из самых конкурентоспособных на рынке.                                                       Родители Алекса.       Тихий полдень застал Бенджамина и Хьюго в саду. Пока Хьюго с почтительным трепетом возился со своими розами, Бенджамин, наконец-то свободный после череды праздничных мероприятий, наслаждался покоем в шезлонге. Даже отошедши от активных дел, он не выпускал из рук финансовые газеты — привычка держать руку на пульсе мирового рынка была сильнее. Ежемесячные отчёты из компании сына он изучал не из недоверия, а чтобы в любой момент быть готовым предложить совет или поддержку.       — Дорогой, как думаешь, мы правильно поступаем? — тихий голос Хьюго заставил Бенджамина оторваться от колонки с биржевыми сводками. Он снял очки и посмотрел на мужа, который стоял, сжимая в руках садовые ножницы, будто ища в них опору.       — Я думаю, милый, что Даниэль имеет полное право на счастье. Если он решит, что наш Алекс — не его путь, нам придётся это принять. В конце концов, сын сам наломал дров в своё время.       — Понимаю, — вздохнул Хьюго, и в его глазах мелькнула привычная тревога. — Но что будет с нашим мальчиком, если Даниэль от него откажется? — Он не просто переживал — он боялся. Боялся увидеть в сыне ту же пустоту, что поселилась в нём за последние годы, когда один роман сменялся другим, не оставляя ничего, кроме разочарования. Вся их надежда теперь была связана с Даниэлем, и неизвестность после вчерашнего бала мучила его.       — Не забегай вперёд, — мягко сказал Бенджамин, протягивая руку, словно желая дотронуться через расстояние. — Всё может сложиться прекрасно, если только наш горячий альфа вчера не вёл себя как полный… невежа.       — Я так молился на этот союз, — прошептал Хьюго, глядя на цветы, но не видя их. — Даниэль — редкая жемчужина. Он мог бы сделать нашего Алекса по-настоящему счастливым. Завтра пойду в храм, поставлю свечи за них.       — Составлю тебе компанию, — тут же откликнулся Бенджамин. Их беседу прервал звонок телефона. Хьюго резко снял перчатки, почти выронив их, и судорожно полез в карман. Сердце колотилось где-то в горле — это мог быть только один звонок. Он нажал на экран дрожащим пальцем.       — Рон? Здравствуй! Как вы? — Бенджамин замер, отложив газету. Вся его поза выражала предельное внимание.       Тишина. Потом голос Хьюго, тонкий и прерывистый:              — Да?.. Он уверен?.. О, Господи… Я так счастлив…       Слёзы, которых он, казалось, ждал всю жизнь, покатились по его щекам без всякой возможности их сдержать. Бенджамин вскочил с шезлонга и опустился рядом с мужем на колени, обхватив его трясущиеся плечи.       — Что, милый? Что случилось? — он боялся предположить худшее, глядя на эти слёзы.       — Дорогой… — Хьюго выдохнул, с трудом выдавливая слова. — Они… они истинные.       — Ты уверен? — прошептал Бенджамин, и в его собственном голосе задрожала надежда, такая хрупкая, что он боялся в неё поверить.       Хьюго мог только кивать, зажав ладонью рот, чтобы не разрыдаться навзрыд. Бенджамин притянул его к себе крепко, по-мужски, чувствуя, как судорожные рыдания сотрясают худое тело. Они сидели так, в тишине сада, где пахло землёй и розами, и делились самым большим облегчением в их жизни. Внутри Бенджамина тоже всё перевернулось — его сын, его одинокий, заблудившийся мальчик, наконец-то обрёл своего человека.       Когда первый шок прошёл, Бенджамин мягко спросил:       — Они уезжают? Надолго?       — На две недели, — Хьюго вытер глаза, и на его лице появилась слабая, счастливая улыбка. — Рон говорит, у Даниэля сейчас течка, и показываться Александру нельзя. Да и они давно планировали отдохнуть перед тем, как Дани выйдет на работу. Он просит действовать по плану сына.       — Конечно, — твёрдо сказал Бенджамин, и в его голосе зазвучала вся отцовская решимость. — Пусть делает, как считает нужным. У него теперь есть наша безоговорочная поддержка.       Они снова замолчали, но теперь тишина между ними была тёплой и светлой. Судьба, наконец, повернулась к их мальчику лицом. И они знали — Даниэль, этот удивительный, сильный омега, был самым лучшим, что могло с ним случиться.                                                             Алекс.       Неделя пролетела впустую. Томас, обычно безупречный в своих расследованиях, вернулся с пустыми руками. Омеги по имени Дар в нашем кругу не существовало. Более того, согласно протоколу бала, на его пригласительном значилось лишь это имя — ни фамилии, ни рода. Призрак.       Логика подсказывала очевидное: попасть на тот вечер мог только чей-то сын, чья семья была в списках. Но чей? Этот «Дар» возник из ничего и так же бесследно растворился. А Габриэль… Его телефон молчал. Он игнорировал звонки с настойчивостью, достойной лучшего применения, доводя меня до белого каления. Майкл, прижатый к стенке, лишь разводил руками, и в его глазах читалось не столько упрямство, сколько… предостережение? Что они скрывали? И зачем? Оберегали его от меня? Или, что было в тысячу раз невыносимее, он воссоединился с тем самым мужем-идиотом, и теперь они… Нет. Эту мысль я гнал прочь, едва она возникала, чувствуя, как от одной её тени сводит челюсти.       Работать стало невозможно. Сознание раз за разом соскальзывало в один и тот же тупик, подпитываясь бессильной злостью. К исходу второй недели бесплодных поисков во мне начало зреть мрачное убеждение: найти его не удастся. Он был фантомом, миражом, явившимся ровно настолько, чтобы перевернуть всё с ног на голову, и исчезнувшим без следа.                                                             Даниэль.       Две недели отдыха подарили не только силы, но и уверенность. Советы папы стали тем внутренним стержнем, на который теперь можно было опереться. И вот я стоял на пороге. Не просто новой работы — компании своего мужа.       Дядя Бенджамин предлагал отдел продаж, но я вежливо отказался. Цифры — мои союзники. С их строгой, бесстрастной логикой я находил общий язык куда быстрее, чем с переменчивой человеческой натурой. Поэтому я попросил скромную должность младшего финансиста. Пусть путь начнётся с самого низа. Так честнее.       Сегодня — первый день. И вместе с утренним светом в комнату ворвались знакомые, назойливые вопросы. Справлюсь? Примут? Смогу ли выдержать ежедневную близость с ним? И главное — выдержит ли маскировку этот волшебный крем?       Волнение сковало горло так плотно, что завтрак не лез. Садясь за руль, я дал себе строгий наказ: ни на километр выше разрешённой скорости. Сегодня никакого риска. Только контроль. Только осторожность.       Плавно тронувшись с места, я выехал на ещё пустующую утреннюю трассу. Шаг за шагом, — подумал я. Прямо навстречу своей новой жизни.