Достоин ли ты быть мной любим? v. ориджинал

Алекс.

      Я всё же решил как-то дать понять моему мужу, что карты раскрыты. Отправив Дани огромную корзину из элитного салона, я почувствовал долгожданное облегчение. Теперь можно было заняться делами. Гора бумаг, выросшая за неделю моего отсутствия, требовала немедленного внимания.       Но едва я углубился в чтение договора с финнами, как мысль, словно назойливая муха, вернулась на круги своя: а понравится ли? Понравится ли ему этот шикарный, безупречный, до мелочей продуманный букет — эта охапка денег и вкуса, призванная растопить лёд? Он должен был растаять. Должен.       И тут рука сама собой замерла над страницами. Перед глазами вдруг встал он: пятилетний карапуз с металлической лопаткой в руках и с ухмылкой Джокера. Та же ухмылка была на Дане в день нашего знакомства. Которая тогда показалась мне до жути знакома. И что-то мне подсказывало, что он-то точно не растает от моего подношения.              Дверь распахнулась без стука.       — Алекс, у нас что, траур? — с неподдельным интересом спросил Майкл, вваливаясь в мой кабинет.       Я даже не поднял головы.       — Ты опять что-то выдумал. Или Габриэль посадил тебя на диету, и тебе уже мерещатся похоронные венки?       — Серьёзно. Иди посмотри на стол своего секретаря. Корзина. Чёрная лента. Намёк?       По спине пробежал холодок. Я вскочил и вышел в приёмную. И увидел их. Мои идеальные лилии и орхидеи. Теперь они напоминали изысканное надгробие. На ручке корзины алела траурная лента, а на её конце, как насмешка, болтался стикер.       Я сорвал его.                               «Прими мои соболезнования. Дар»       За моей спиной раздался звук. Сначала это был сдавленный хрип, потом он перешёл в неуверенное клокотание, а затем Майкл, держась за дверной косяк, закатился таким приступом хохота, что, казалось, вот-вот выпустит из лёгких весь воздух.       — О-о-о... — всхлипывал он, вытирая слёзы. — Он... он тебя... с такой любовью послал! Соболезную! Боже, я плачу! А я тебя предупреждал, его этим не купишь.       — ЗАТКНИСЬ, придурок! — прошипел я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Гордость альфы была растоптана, обмотана чёрной лентой и выставлена на всеобщее обозрение. И я был рад, что свидетелем моего позора был только этот хохочущий так называемый друг.       Но сквозь ярость пробивалось другое — дикое, почти неприличное восхищение. Такого изящного плевка в душу мне ещё никто не устраивал.       Я с остервенением оторвал стикер и сунул его во внутренний карман пиджака, к сердцу, как талисман. Ленту швырнул в урну. Подумав, что будет весело.       — Молодец, — сквозь смех выдавил Майкл. — Сохранил на память. Будешь внукам показывать: «Вот как ваш дедушка ответил на мои чувства».       — Он всегда такой… изобретательный? — спросил я, вернувшись в кабинет и рухнув в кресло. Голос звучал приглушённо, как будто я только что вышел из нокаута.       — Дар? О, это ещё цветочки. В буквальном смысле. Он режет правду-матку, не глядя на чины. А если правда кому-то не нравится… ну, ты в курсе, что он не стесняется в выражениях.       — Спасибо, что напомнил, — буркнул я, машинально проводя пальцем по шраму над губой. — Этот сувенир я ношу с одиннадцати лет. Он и тогда дрался как разъярённая кошка.       Майкл присвистнул.       — Ого. Значит, это была любовь с первого удара. Мне кажется, тебе именно такой омега и нужен. Тот, что сбивает спесь с первой же встречи.       — Что за дешёвый психоанализ? — огрызнулся я. — По-твоему, мне нравится, когда меня бьют?       — Нет. Но тебе точно нужен тот, кто не будет терпеть твоё гуляние налево. А этот — точно не будет.       Вопрос повис в воздухе. И мой ответ прозвучал тише, чем я планировал:       — А с чего ты взял, что мне захочется «гулять», если он будет рядом?       Майкл замер, его лицо стало серьёзным.       — Ох. Значит, всё настолько серьёзно? Алекс, он… он того стоит. Если ты его действительно завоюешь — он будет твоей стеной. Предать для него — всё равно что перестать дышать.       Эти слова согрели и испугали одновременно. Именно этого я и боялся. Именно на это надеялся.       — Ладно, хватит лить мне в душу сладкий яд, — махнул я рукой, меняя тему. — Дела. Зачем пришёл?       Мы обсудили рабочие моменты, но мысли витали на десятом этаже. Когда Майкл ушёл, а стрелки поползли к обеду, решимость созрела, как нарыв. Я пойду и приглашу его. Просто пообедать. И наконец-то рассмотреть моего таинственного визави без этой чёртовой маски.       Впервые в жизни я волновался, как подросток перед первым свиданием. Шёл по коридору к лифту, прокручивая в голове диалоги. «Привет, я твой муж, который тебя искал». Слишком прямо. «Как тебе у нас?» Банально.       Лифт, словно издеваясь, медленно спускался. На десятом этаже я вышел и замер.       Он стоял у автомата со снеками, вгрызаясь в какую-то подозрительную булочку. Сердце ёкнуло и застучало где-то в горле. Это был он. Настоящий. Живой. И он ел какую-то дрянь.       Я подошёл, отбросив все заготовленные речи.       — Тебе не понравился мой подарок? — выпалил я.       Он обернулся. И время словно остановилось. Глаза цвета любимого шоколада. Те самые. Кожа, по которой хотелось провести пальцем. Губы… Боже, эти губы. И весь этот ансамбль венчал взгляд. Тот же холодный, колючий, отмеряющий дистанцию в световых годах.       — Почему же, неплохой, — ответил он, и голос его был спокойным, как поверхность озера перед бурей. — Просто больше смахивал на попытку замолить грехи. Какие, интересно?       Внутри всё рухнуло. Он не просто проницателен. Он — ходячий детектор лжи. Я почувствовал, как под сорочкой выступил холодный пот.             — Что? Нет! — выдавил я, пытаясь изобразить лёгкое недоумение. — Просто… рад, что ты в моей компании. Приветственный жест.       Он прищурился. Взгляд стал таким пронзительным, что казалось, он видит не только Мюнхен, но и все мои прошлые грехи, даже те, что не было, выстроившиеся в аккуратный хоровод. Мне показалось, что вот-вот прозвучит: «Как тебе Жан и Бони?»             — Ой ли? — только и сказал он. Эти два слова прозвучали как приговор.              Паника. Нужно было менять тему. Срочно.       — Ты... уже пообедал? — спросил я, и, к моему ужасу, голос мой прозвучал неестественно бодро.       — Я на диете, — заявил он и демонстративно, с вызовом откусил ещё кусок той же несчастной булочки.       — Да? Я вижу. — я взглядом указал на ту дрянь, что явно не походила на диетическое питание. — И тем более, ты и так идеален! — искренне вырвалось у меня. — Зачем себя мучить?       — Поэтому и идеален, — парировал он без тени улыбки, — что не обедаю с такими, как ты.       Он развернулся и ушёл. Благо, не из моей жизни. Всего лишь в офис. Но это «всего лишь» ощущалось как потеря территории.       Я стоял у автомата, тупо ухмыляясь в пустоту. Внутри бушевал ураган из восторга, унижения, дикого желания и щемящей грусти. Боже, он был совершенен. Дерзкий, неуязвимый, ядовитый и невероятно прекрасный.       Завоевать эту крепость будет величайшим подвигом в моей жизни. И, чёрт возьми, я был готов к этой осаде.       Я развернулся и побрёл в буфет. Хоть кто-то должен нормально поесть.       Я набрал номер Майкла и пригласил его на обед. Он, конечно же, сразу согласился.       «Вот бы и с Дани так же», — промелькнула в голове слабая, глупая надежда. И тут же угасла, сменившись знакомым охотничьим азартом. Лёгкие пути были для других. Моя награда требовала самой сложной осады. И я её начинал.                                                             Даниэль.       — Идиот. Полный, беспросветный идиот, — прошипел я, проклиная свою непредусмотрительность.Я практически бежал в уборную. Как я мог забыть крем? Хорошо хоть духами не пренебрёг — иначе мой собственный запах выдал бы меня с потрохами, как восторженного щенка.       Дверь туалета хлопнула так, что задребезжала перегородка. Я рванул кран на полную, набрал в ладони ледяной воды и с силой шлёпнул себе в лицо. Потом ещё раз. И ещё. Вода не смывала это наваждение — она лишь заставляла кожу гореть. Подняв голову, я увидел в зеркале своё отражение: мокрое, злое, с каплями, скатывающимися с ресниц как слезы, которых я не позволю себе пролить.       Он… Боже, как он пах. Это был не просто аромат альфы. Это был наркотик, сваренный специально, чтобы сводить меня с ума. В тот момент, когда он стоял так близко, я был готов согласиться на всё. На обед. На постель. На вечную кабалу в его объятиях.       Я зажмурился, пытаясь выгнать из головы его образ, но он ворвался с новой силой: красивый, дьявольски собранный в этом чёрном костюме и галстуке, туго обтягивающем сильную шею. А на ней — тот самый, свежий засос.       Веки распахнулись. В отражении теперь горели не слёзы, а ярость.       — Сволочь. Какой же он всё-таки гад, — я ударил кулаком по столешнице рядом с раковиной. — Я думал, что хоть что-то значу… а он просто… сука! Вот значит как он «отдыхал». Устраивал проклятые оргии. Явно это его естественное времяпрепровождение.       Всё внутри свернулось в тугой, болезненный клубок. Я вдруг с отвращением представил его постель. Не ложе для мечты, а поле боя, утоптанное десятками тел.       От этой мысли захотелось не плакать, а крушить всё вокруг. Я понимал разумом: мы не вместе, он волен делать что хочет. Но я-то, наивный дурак, уже успел поверить, что стал для него особенным. А оказалось — я просто очередной трофей в его огромной коллекции. «Заполучить в постель» — вот его единственный план на меня.       Стало противно до мурашек и обидно до слёз. Я был прав, когда спрятал от него свой истинный запах. Мне не нужен альфа, который променял мечту на одноразовый секс. Я выключил воду и вернулся на своё рабочее место, стараясь ни с кем не сталкиваться — расспросы сейчас мне не нужны. Нужно было срочно избавиться от его запаха, который, кажется, пропитал все внутренности.       Я достал баночку с кремом. Блокатор. Мой щит и моя клетка.       Запах мяты заглушил его шлейф, но не боль.       «Как же хотелось бы никогда тебя не знать», — подумал я, втирая под нос холодящую мяту. — «Как хотелось бы не знать, как это — хранить себя для одного-единственного, а он… он оказался тем ещё подонком».       Банка с лёгким стуком приземлилась в ящик стола. Я задвинул его, и звук показался мне похожим на щелчок захлопнувшейся ловушки. Моей собственной.       На экране компьютера замигал курсор, требуя внимания. Отчёты, сводки, цифры. Мир, где всё подчиняется логике, а не гормонам и лживым улыбкам. Я сделал глубокий вдох — теперь в нём была только резкая мята и пыльный запах офисной техники. Хорошо. Так и должно быть.       Первые строчки текста плыли перед глазами. Я стиснул зубы, перечитал. Снова. Пальцы привычно застучали по клавиатуре, выводя ровные колонки чисел. Каждый удар — гвоздь в крышку гроба тех глупых надежд, что ещё трепыхались во мне час назад.       Работа не лечила. Она замораживала. И на сегодня этого было достаточно.       Очнулся я лишь тогда, когда за окном сгустилась кромешная тьма, отсекая офис от внешнего мира. Офис был пуст, как и моё внутреннее состояние. Все разбежались по своим тёплым, неидеальным мирам, а я остался один на один с холодным светом монитора и ещё более холодным осознанием.       Нехотя собрал вещи и поплёлся к лифту. Медленный, назойливый щелчок циферблата отмерял этажи, а я размышлял над тем, что не хочу домой. Папа начнёт свои вечные, заботливые вопросы про Алекса, а я пока не готов адекватно про него говорить. Вообще не готов говорить. Двери лифта с лязгом разъехались, и прохлада подземного паркинга обдала лицо сырым, бензиновым дыханием.       В гараже, садясь в машину, я всё ещё витал в стройных столбцах отчётов. Реальность навалилась грузом, когда дверь пассажира распахнулась и в салон ввалился он.       Я смотрел на Алекса вытаращенными глазами, мозг отказывался обрабатывать этот уровень наглости.       — Машина сломалась. Ты же не бросишь? — заявил он, будто сообщая прогноз погоды, и пристегнулся. И при этом так мило улыбнулся.       — Алекс, твоя самоуверенность скоро достигнет критической массы и взорвёт галактику, — выдавил я. Все сегодняшние обиды, которые я так старательно давил работой, вспыхнули с новой силой. — Ты что, решил, что я твой личный извозчик? Выметайся. Немедленно.       — Не будь жестоким, — он сделал глаза, как у невинно обиженного щенка. — Я знаю, ты лучше меня. Не бросишь в беде.       Это было низко. Грязно. И, чёрт побери, сработало. Но если он думает, что это будет приятная поездка, он жестоко ошибается.       — Ладно, — я ухмыльнулся, поворачивая ключ зажигания. Адреналин, знакомый и желанный, заиграл в крови. — Но потом не визжи.       Машина с рёвом вырвалась из глухого чрева гаража в освещённую ночную пустоту. Улицы были почти свободны — идеальный полигон. Сначала я вёл себя прилично. Потом начал набирать скорость. Боковым зрением видел, как он замедлил дыхание и вцепился в подлокотник.       — Может, сбавишь? — прозвучал его голос, напряжённый, но пока ещё ровный. Меня это лишь раззадорило. Я вдавил педаль в пол, лихо проскочив между двумя фурами. Скорость была лекарством. Она выжигала обиду, злость, разочарование.       — Я тебя предупреждал, — бросил я, наслаждаясь его молчаливой паникой. — Расслабься, получай удовольствие.       — Дани, это уже не шутки! — в его голосе зазвенела настоящая тревога. — Мы можем разбиться!       — А как же романтика? «Вместе жить, вместе умереть»? — я язвительно парировал, входя в очередной вираж.       — Для такой клятвы нужно успеть её произнести, а ты гонишь так, что я боюсь, мы не доживём до того дня, когда будем произносить эти слова!       Что-то ёкнуло у меня внутри. Глупо. Нелепо. Но ёкнуло.       Я резко, до скрежета, ударил по тормозам. Машину бросило вперёд, ремни впились в плечи.       — Приехали, — сказал я, переводя дух и глядя прямо перед собой. — Можешь выходить.       Он огляделся, не веря, что мы у его дома. И целые.       — Дани, — его голос прозвучал тихо, без намёка на прежнюю игру. — Одолжение. Пожалуйста, не гони больше сегодня. И… позвони, когда будешь дома. Я буду волноваться.             «Фрукт ты редкостный», — подумал я, смотря на него.       — А может, ещё спеть тебе и сказку на ночь рассказать?       — Я был бы не против, — он улыбнулся, и эта улыбка была какой-то… настоящей. Смущённой.       Меня передёрнуло, как только представил, как переступаю порог в его логово разврата.       — Я переступлю порог твоего «логова разврата» только тогда, когда в аду выпадет снег, — выпалил я, и мне снова стало мерзко от одной мысли.       — А если я куплю другую квартиру? — спросил он без тени шутки.       — Чтобы я переступил порог твоей новой квартиры, в аду должен случиться ледниковый период, — взорвался я. — А сейчас я устал. Не звони и не пиши.       И он… улыбнулся. Шире. «С ним точно что-то не так», — промелькнула мысль. — «Оскорбляю, а он лыбится». Он отстегнулся, открыл дверь и, уже выходя, обернулся. Вся наигранность с него слетела.       — Я серьёзно, Даня. Не гони. Я только тебя нашёл. Я не хочу терять. Ты… ты стал мне дорог с той самой секунды на балу.       Он посмотрел мне прямо в глаза. А я думал: «Дорог? Настолько дорог, что через неделю смотался трахаться с кем попало?»              — Спокойной ночи, малыш, — он улыбнулся в последний раз и захлопнул дверь.       Ярость, которую я с таким трудом подавил, хлынула с новой силой. Он не растрогает меня своими слащавыми речами. Лёд между нами не растаял — он стал крепче, как арктический панцирь. Я опустил окно.       — Алекс!       Он обернулся, в глазах — проблеск надежды, который я сейчас с удовольствием убью.       — Прибереги эти сладкие слова для тех, кто в них верит. Они на меня не действуют.       Не дожидаясь ответа, я вдавил газ в пол. Шины взвыли, машина рванула с места. Мне нужно было уехать. Как можно дальше и быстрее. В зеркале заднего вида он стоял и смотрел мне вслед, его фигура медленно растворялась в темноте.       Только скрыв его из виду, я сбавил скорость. Хватит. Штрафы, родители… да и нервы были на пределе. Я поплыл по ночным улицам, но покой не приходил.       Его слова крутились в голове назойливой мелодией. Они были бы прекрасны, будь они правдой. А так — всего лишь искусная приманка, расставленная опытным охотником.       Я злился на него. Ненавидел за предательство, которого, по всем законам логики, ещё не было. Но моё глупое, наивное сердце упрямо трепетало от каждого его «дорог» и «не хочу терять».       Он посеял войну. Войну между холодным разумом, который всё видел и понимал, и горячим сердцем, которое всё ещё хотело верить. И за это он ещё пожалеет. Сильно.