Сын человеческий

      Он открывает глаза и чуть жмурится от яркого солнца. Действительно яркого, совсем летнего. На улице очень жарко, как и в помещении, он опускает руки в холодную воду и умывается. Так проще пережить жару. Длинные волосы заплетаются в высокий пучок, чтобы не мешались и, в общем-то, так можно жить.       Стараясь избавиться от жары, он чуть распахивает ворот одежд, потому что этикет очень строг. Этим тут же пользуются.       На плечо ему опускаются губы, выцеловывающие какие-то узоры. По телу проходит сладкая дрожь, но он одёргивает себя — нельзя, так нельзя. Затягивая ворот снова, он оборачивается к целовавшему его.       — Что же ты делаешь? — мягко журит он.       — Разве я могу от тебя оторваться? — спрашивают уже его, пока такие тёплые глаза цвета патоки смотрят в ответ.       — Я не давал своё разрешение, — тихо отвечает он. — А ты мне обещал, словом царя обещал, что не тронешь.       — Даже у царя есть предел терпения.       Он молчит. Просто не хочет говорить ничего иного. Слова все лишние, потому что они оба прекрасно знают этот разговор наизусть от первого слова и до последнего.       Он отворачивается назад к окну, касается золотой решётки и вздыхает. Золотая клетка… Точнее и не назовёшь. Хочется биться, но в то же время, не хочется сопротивляться. Нужно, чтобы по доброй воле, вот он и просит в который раз:       — Отпусти.       А в ответ получает:       — Нет. Хотел бы уйти, давно бы ушёл, — и это так.       Он выдыхает едва слышно. Золотая клетка… Клетка, в которой запер себя он сам из одной только боязни сделать всё неправильно. А как правильно, ныне не ведает уже никто, кроме небес.       — Когда я вернусь в мир, через тысячу лет, ему будет хуже. Сейчас я мог бы сделать всё менее болезненным. Но ты держишь меня, почему? Не хочешь мира?       — Не хочу мира без тебя. В Рай, или что там привезли иностранцы, мне не попасть за тобой, так что мой ты здесь.       — Я не твой. И не свой. Я Божий. И ты тоже, — тихо напоминает он.       — Я Божий. И мой Бог это ты, — уверенно отвечают ему.       Он жмурится болезненно и опускает голову. Не в этом перерождении. Не в этом месте. Он не сможет.       И с этим откидывается на чужое плечо и шепчет:       — Я сын Божий, не нужно, прошу, — шепчет, но это откровенная мольба.       Его целуют в шею. И он чувствует, как где-то под одеждой выжигается крест проклятия.