Танец Хаоса. Новое время

      …Орлиная Дочь Бахтур на крепостной стене пропускает удар дермачьего меча, не заметив, падает, открывая обзор Пауку, позволяя ему увидеть беззащитную спину Боевой Целительницы Фатих, пытающейся ударить Огнем по бочкам с взрывчатой смесью и подорвать реку. Камень летит, бьет в спину Фатих, сметает ее за миг до удара…              …Кто-то кричит и Орлиная Дочь Бахтур поворачивается и успевает заметить дермака. Она отбивает удар, Паук выстреливает камнем и попадает в нее. Фатих слышит ее крик, разворачивается, успевает увернуться, пытается ударить пламенем, но ее сбивает удар копья летящего в небе гринальд…               …Фатих слышит ее крик, разворачивается, успевает увернуться, пытается ударить пламенем. В этот момент вельд Олаф направляет макто на летящего к Фатих гринальд, бьет по нему саитри, и гринальд отражает удар, забывая о Фатих…              Узор брыкнул под ладонью Хэллы Натиф, будто лошадь, напрягающая все свое тело, чтобы швырнуть прочь своего седока. Ладонь почти оторвалась от песка, но она удержалась, с криком, вжимая ладонь обратно, чтобы сохранить с ним контакт, чтобы иметь возможность хоть как-то воздействовать на события.              Она вгляделась в узор: в середине его, прошивая насквозь и сшивая все детали между собой расцветала железным канатом нить времени Магары дель Лаэрт. Она походила на древо с толстенным стволом, от которого вверх и вниз, в обе стороны разбегались золотые нити. В самом центре ствола колотилось огромное сердце самой Магары, оплетенное со всех сторон нитями жизней других людей, и на глазах Хэллы эти нити сами собой приплетались к нему все тверже, все гуще, делая Золотое Древо Магары мощнее, наполняя его жизнью.              Хэлла попыталась передвинуть ладонь, переползти ей по песку, чтобы положить ее на Древо Магары. И внезапно с ужасом поняла, что не может этого сделать. Древо разгоралось все сильнее, все нити узора теперь сплетались на него, образуя нечто огромное, объемное, нечто Невозможное. А свет его непреодолимой стеной встал между узором времени и ладонью Хэллы.              -Что ты делаешь?.. – в замешательстве спросила Хэлла, глядя на это дерево и не понимая, что происходит прямо перед ней.              Все просмотренные ею вероятности, все узоры, все возможности, которые она так кропотливо собирала, все это сейчас просто расплеталось, будто распадающееся на нити волокно. Магара дель Лаэрт тянула на себя все время и все судьбы своего узора, и Хэлла не была властна над ней сейчас. Не была властна над ее временем.              Она попыталась продвинуть руку – свет от Золотого Древа не пускал ее. Зарычав от натуги, она оторвала от песка один палец, изо всех сил пытаясь хотя бы им прикоснуться к узлу Магары.              Но тут вдруг Золотое Древо вспыхнуло, завершая в своем узоре самое себя. Ветви вверху, корни внизу, будто зеркальное отражение в воде самого себя, закольцованное со всех сторон в пылающий круг. А в центре горело раскаленным пламенем сердце Магары дель Лаэрт.              -Не может быть!.. – потрясенно прошептала Хэлла Натиф. – Этого же не может быть!..       

***

      Магара поустойчивее расставила ноги, упираясь ими в камень под собой, перехватила пальцами на рукояти меча, готовясь встретить удар Нар’Белама. Прищурилась, всматриваясь в язык его тела, пытаясь прочитать его до того, как он двинется.              Он был силен, куда сильнее всех, кто выходил против нее в этой войне. В чем-то даже сильнее Хивагара. У того была мощь с той стороны Грани, мощь тонких миров, способная покалечить и разорвать на куски душу. А у этого была совсем иная мощь – физическая, точно выверенная, осознаваемая целиком и полностью. Нар’Белам был воином, сражавшимся всю свою жизнь и превратившим свое собственное тело в оружие.              Магара уже видела такое раньше, во времена своей далекой молодости. Тогда первым клинком при Амале дель Лаэрт состояла Такана дочь Ралии, Такана Единорукая, и ей не было равных ни среди живых, ни среди мертвых по уровню мастерства владения мечом. К тому моменту, как Магара пришла к ней зеленой Младшей Сестрой обучаться ремеслу, Такана воевала уже добрых три сотни лет, была покрыта шрамами с ног до головы, лишилась правой руки и левого глаза. Но при этом победить ее в поединке не мог никто. И даже сражаться с ней на равных.              Такана умерла непобежденной, уснув и не проснувшись одной осенней ночью, и к месту последнего упокоения на дне озера Алафет ее провожали не только Лаэрт, но и первые Раэрн, и сестры Рощи, и даже кое-кто из Нуэргос. Магара и сама стояла среди них, давясь рыданиями и глядя в священном трепете на то, как уходила легенда. Не было ей равных среди живых и мертвых. До сего дня.              -АЯ, ЛЕДА, ЭТО МОЙ БОЙ. Я ЗАПРЕЩАЮ ВАМ ВМЕШИВАТЬСЯ. – Магара лопатками ощутила, как обе они неохотно подчинились и отступили назад, освобождая им с гринальд место для битвы.              Нар’Белам стоял перед Магарой, расслабленно и спокойно, держа нагинату с опущенным к земле наконечником одной рукой. Он внимательно смотрел на нее льдисто-синими глазами, и в них не было ни тени колебания, только спокойное сосредоточение. Черты его лица менялись, будто свет, перебегающий по поверхности ртути, делая его то черным, то белым, то серебристым, как расплавленный металл. Магара чуяла, как в нем поет саитри – какая-то другая, не такая, как в ней самой. Ее саитри была тягучим плавленым золотом, его – ледяным свинцом.              Время остановилось вокруг них, и Магара вдохнула в нем воздух всей собой, позволяя себе почувствовать, как он проходит по телу, протекает от горла в живот, в руки и ноги, течет обратно наружу, чтобы слиться с миром. Магара услышала стук своего сердца: мерные удары, пульсирующий густой ритм в висках, которому вторила песня взрывов, человеческих криков, звона оружия, которую доносил ветер. Магара выбросила прочь все мысли, оставив лишь ощущения собственного тела, напряженного до предела, наполненного звериной кровью, способного услышать чужое движение за миг до того, как оно началось.              Этот противник был самым серьезным в ее жизни. Самым сложным.              Он пошел в атаку сам. Именно пошел, не побежал и не бросился. Он ступил ей навстречу и повел рукой: нагината с ужасающей скоростью обрушилась сверху вниз, ударила в подставленный щит, срезая с него бритвой ледяную корку, уходя в сторону. Локоть спружинил ударом мгновением позже, чем нагината соскочила со щита, а уже в следующее мгновение ее острое жало врезалось в клинок, выбив из него искры, и после него – пришло ощущение удара.              Она была на полмига чувствительнее, чем ее собственное тело, она обратилась в само Мгновение Боя, грохочущее внутри барабанным рокотом сердца.              Достаточно ли было этого?              Нагината выстрелила, жаля в бок. Магара начала движение за полмгновения до нее, отклоняясь корпусом и позволяя ей разрезать воздух вдоль себя. А сама перетекла вперед, обгоняя собственный тепловой след в пространстве, нанося удар мечом вперед.              Жесткая ладонь встретила клинок, приняла его ребром на ребро, целая и невредимая. Зазвенела сталь где-то в нутре своем, Магара ощутила, как по ней прошел удар, раскачивающий накрепко спаянные структуры металла, содрогнувший жесткий сердечник в самом центре клинка. Прошло ощущение через рукоять, вошло в руку, зазвенела кость внутри нее. И сердечник, и кость выдержали. На этот раз.              Он плавно нагнулся, будто хотел поцеловать ее, нанося удар головой в голову на ближней дистанции. Магара опрокинулась назад, покатилась по камням кубарем, выкатываясь из-под добивающего удара нагинаты. Лезвие разрезало пустоту в миллиметре от кончика ее носа, срезав едва видимые волоски на коже, рассекая песчинки багровой пыли в воздухе. Она успела откатиться и встать на ноги.              Нар’Белам пошел на нее. Теперь он держал нагинату за середину древка, уложив ее хвост вдоль своей руки, и она как будто приросла к его костям, став продолжением его тела. Он ударил наискось, и Магара ощутила, как со свистом распарывался воздух, будто старый шов под острой кромкой ножниц, когда лезвие направилось к ее телу, чтобы разрезать и его.              …Мера любого удара – сопротивление материи, которую он разрубает. У человеческого тела одна мера, у дерева другая, у камня третья. Мы ошибочно считаем, что чем выше сопротивление, тем сложнее рубить. Но так ли это? Что сложнее разрубить пополам: камень, который сопротивляется сильно, или воздух, который не сопротивляется совсем?..              Голос Таканы пел в голове Магары, вплетая свою песню в ритм сердца, бьющегося о грудную клетку.              Ее клинок поплыл вперед навстречу лезвию нагинаты, слегка отклоняясь от траектории удара так, чтобы упругая сила рывка гринальд спружинила на ребре жесткости, отскакивая от него, как яблоко от натянутого тента парусины, не повреждая твердого сердечника в середине клинка. Магара позволила кости своей правой руки принять на себя инерцию движения, впитать его суставами и передать обратно, отталкивая прочь лезвие.              …Ответ прост: и камень, и воздух суть одно - пространство. Если вы рубите камень или воздух, вы рубите сопротивление. Если вы рубите пространство – вы рубите пустоту…              Кончик клинка нагинаты не ушел в обратную сторону от силы инерции - Нар’Белам знал, как вбирать в себя эту силу. Его запястье развернулось, подныривая под клинок Магары, и ее тело спас щит, перекрывая ему доступ к мягкой плоти.              Гринальд нажал, прорезая щит насквозь будто бумагу. Магара выпустила его, одновременно с этим отталкиваясь от него и нагинаты Нар’Белама, используя его движение для своего. Она ударила мечом ему в лицо, но гринальд отклонился назад, подгибаясь под горизонтально вспарывающее ветер лезвие, и его волосы мягко чиркнули по инеистой стали, обрастая от нее тонкой изморосью по самым кончикам.              …Чтобы разрубить пустоту, нужно стать полным. Лишь противоположности разрушают друг друга…              Они были противоположностями. Поэтому они могли друг друга убить.              Магара была полной сейчас. Магара была собственным телом: ударами сердца, толчками крови, каждой дышащей порой, каждой напрягающейся и расслабляющейся мышцей. Магара была ногами, танцующими на камне пола, руками, вздымающимися вместе с мечом, спиной, поддерживающей тело, глазами, читающими движение, кожей, ощущающей разрезы пустоты, остающиеся после рассекающего пространство клинка. Магара была клинком в собственной руке, решением, обгоняющим собственное время, силой, раскрывающей себя в действии внутри пустоты.              Магара была.              …Ты станешь полной, когда сможешь разрезать пустоту…              Ее клинок двигался, обгоняя время и разрезая пространство. Она почти видела эти зарубки, остающиеся пустыми на один волосок бесконечности, и вновь становящиеся полными, когда пространство втекало в них, склеивая самое себя. Она была полной в пустом, на шаг опережающая собственную телесную данность, из-за чего и ее тело тоже, будто клинок, разрезало пространство, освобождая для себя свободную от него зону пустоты.              И Нар’Белам был там же с ней, существуя до мозга собственных костей, пресуществленный своим физическим бытием, которое Магара открывала для себя в контакте взаимодействия.              А еще она видела, как поверхность его тела в том месте, где она вырывалась из пространства в пустоту, расслаивается, будто крошащийся под прикосновениями сухого ветра сланец. То, что в его лице менялось цветами с черного на белое, еще не до конца стало однородным и дрожало по краю, не успевая на доли мгновения за его физикой. Там оставался зазор толщиной в пору на коже, зазор уязвимости, заметить который можно было, только выйдя за пределы существования внутри пространства-времени.              Нар’Белам не доделал свой переход на одну тысячную долю материи.              А Магара свой доделала.              …Стань полной, девочка. И ты сможешь все…              Клинок проплыл следом за ее движением, проскользнул в щель пустоты между телом Нар’Белама и пространством для этого тела. Ударил в точку уязвимости, как алмаз, врезающийся в пол в одном единственном тонком месте и рассыпающийся в серебристую пыль.              Нар’Белам закричал, когда кончик меча Магары вспорол его неполноту, будто тонкую кожицу сливы, раскрывая ее нутро и выпуская наружу медленно выступающими каплями липкий сок.              Нар’Белам отступил на шаг, шатаясь, хватаясь за грудь, на которой спустя мгновения мягко обнажил сам себя разрез. И серебристые кольца кольчуги провисли под своим весом, разрубленные по грани тоньше волоса. И тканевое одеяние разошлось любовно двумя лоскутами в стороны, оголяя кожу. И эта кожа мягко открылась наружу алым зевом раны, обрастающим все быстрее и быстрее гранатовыми зернами крови, которые превращались в ручейки, а затем и в реки, бегущие по его груди вниз к земле, к камню, к тишине.              Магара всмотрелась в его лицо, которое теперь стало обычным, обрело цвет, обрело текстуру человеческой кожи, потеряв ртутные переливы. В его выпученные из орбит отчаянные глаза, полные ужаса перед наступающей неминуемой смертью.              -ВОТ И ВСЕ, - выдохнула она, глядя на то, как он обваливается на колени, роняя нагинату на каменный пол.              Как подносит дрожащую ладонь к груди, трогает свою рану, купая руку в алой теплой крови, дымящейся паром среди ледяной песчаной бури. Как с хрипами тянет в себя воздух, пытаясь вдохнуть, пока легкие его выбрасывают из себя алые пузыри и шипят в ответ пробитым кузнечным мехом, что больше не в состоянии надуться и исторгнуть из себя столь необходимый пламени жизни воздух.              Магара запрокинула голову, подставляя лицо бурым крупицам пыли, темным облакам, времени, что снова принадлежало ей, позволяя льду Милосердной стечь с нее расплавленной водой. Отдавая собственное тело своему времени, у которого забрала себя мгновения назад, чтобы обогнать собственную смерть.              Такана гордилась бы ей. Она сделала это. Она разрубила пустоту.              Магара хмыкнула, чувствуя тихое удовлетворение.

***

      Золотое Древо полыхало в пространстве перед ней, и Песня лилась рекой сквозь кольцо пожирающего собственный хвост Дракона Времени, омывало Золотое Древо Магары со всех сторон, воспевало его.              Хэлла могла только молча смотреть на то, как формирует Магара собственный узор, как создает его вопреки воле Столпа Мира, вопреки воле Самого Вседержителя, плетет его по своему собственному почину и лекалу, заплетая на саму себя все судьбы, все жизни, все времена тех, кто окружал ее сейчас. Хэлла больше ничего не могла с этим сделать, потому что Магара дель Лаэрт вырвала свое собственное время из Узора Времени Мира.              Золотое Древо расцвело, рассыпалось искрами, и Души пели, заливаясь своими голосами, воспевая Мгновение, Которого Не Могло Быть. Их голоса взлетели к самой высшей точке, к самой торжествующей жизнью ноте, вытягивая ее, будто руку, стремящуюся коснуться Небес.              А затем Золотое Древо Магары полыхнуло ярче солнца и рассыпалось в прах.

***

      Леда не дышала, став глазами, лишь ими и больше ничем. Происходящее перед ней было невозможно. Такого не бывало. Такого не могло быть. Но она это видела.              Магара и Нар’Белам дрались друг с другом быстрее собственных тел. Если бы кто попросил ее описать, как это выглядело, она бы вряд ли смогла подобрать слова. Только она видела их движения размытыми, будто они выступали из собственных очертаний на полладони, и звук от их ударов приходил как будто на полмгновения позже того, как сами удары случились. Будто гром, докатывающий спустя удар сердца после полыхнувшей молнии.              И пока она смотрела на их поединок, мир вокруг замер. Остался только стук ее сердца внутри нее, да звук боя, отстающий от движения боя. А еще – озноб, продирающий ее вдоль всего позвоночника сверху донизу от каждого удара внутри и снаружи.              Сейчас она наблюдала нечто сакральное. Чудо, ожившее перед ней во плоти, как когда-то – чудо золотого исцеления над сожженной Рощей Великой Мани.              Она видела, как они голыми руками останавливали клинки друг друга, и на их коже не выступало ни капли крови.              Видела, как они наносили друг другу удары и уклонялись от них с легкостью жрицы, кружащейся в опьяняющем танце иллиума.              Видела, как они попадали друг по другу, но их тела поглощали инерцию этих ударов, превращали их в обратное, ответное движение, вновь поглощенное, чтобы быть вновь отданным.              Они пытались убить друг друга, будучи за пределами места и времени, где убийство вообще было возможным.              А потом все кончилось, и Нар’Белам вдруг с громким выдохом рухнул на колени перед Магарой.              Леда моргнула, не понимая в первый момент, что случилось, что она видит. Будто этот бой ввел ее в глубокий транс, из которого теперь ее вырвали за шкирку в одно мгновение. И сердце принялось лупить в ребра, и кровь потекла по венам, и грудь одним мощным глотком с шумом втянула в себя воздух.              Нар’Белам поднес дрожащую ладонь к истекающей кровью груди, зачерпнул ее, уставился на нее, не понимая, что это.              Магара запрокинула голову, глядя в небо и жмурясь. Улыбаясь чему-то невидимому, и защита Милосердной стекла с нее, обнажая кожу.              Лицо Нар’Белама исказилось ненавистью, он подхватил с земли нагинату и швырнул ее вперед, вкладывая всю свою оставшуюся силу в этот удар.              Закричала Ая.              Нагината пробила грудь Магары насквозь, она пошатнулась и рухнула на камень.              Нар’Белам упал навзничь на спину и испустил дух.              Леда поняла, что кричит. Леда поняла, что бросается вперед, пока ее холодные липкие ноги и руки, полные бессилия, не подчиняются ей.              Сапоги Магары скребли по камням.              Пальцы Магары скребли по лезвию, оставляя на нем кровавые борозды.              Магара рычала, скаля зубы, слабеющими руками хватаясь за древко.              -НЕЕТ! – орала Ая, хватая древко нагинаты и вырывая ее одним движением из тела Магары, падая рядом с ней и крича ей в лицо: - ВЫПУСТИ ВОЛКА! ЛЕЧИСЬ! СКОРЕЕ!              -Я… НЕ МОГУ? – удивленно вздохнула Магара, прижимая ладонь к дыре посреди груди.              Леда моргнула, переводя взгляд на нагинату, валяющуюся рядом. Лезвие ее было темным, не как у обычной стали. Тяжелым на вид. Железным.              -Фатих! – закричала Леда во всю силу своих легких. – Фатих! Кто-нибудь! Зрячие! Нужна помощь!              Ветер подхватил ее крик, пересыпал его бурой пылью, швырнул прочь.              -ФАТИХ! – загромыхал над развалинами отчаянный вопль Айи. – СЮДА! СКОРЕЕ! МАГАРА! НЕ УМИРАЙ! НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! НЕТ!              Магара с усилием подалась вперед, протянула окровавленную ладонь, запустила ее в короткие волосы Айи. Черты ее исказились страшным напряжением, и она выдохнула в лицо жены одно громоподобное слово:              -ЖИВИ!..              А затем навзничь рухнула на камни.              Леда моргнула, глядя на распростертое тело Магары. Бездыханное мертвое тело Магары дель Лаэрт.              Заорала Ая, бессловесно, дико и страшно, и ее вопль растекся над развалинами Остол Минтиль, раскатился по камням, отскакивая эхом от остатков стен, проваливаясь в трещины и ямы меж камней. А следом за ним, вторя ему и нарастая, нарастая, покатился грохот взрывов.              И звуки наслаивались один на другой, дополняли друг друга, усиливали друг друга.              И башня, где они стояли, содрогнулась всем своим весом, подломилась под ногами Леды, потянула вниз.              И она рванулась вперед, инстинктивно хватая под плечи выкрикивающую собственное нутро Айю, поднимая ее в воздух, пока камни утаскивали вниз тело Магары дель Лаэрт, втягивая ее в свое черное, рокочущее, схлопывающееся само в себя нутро.              Леда не успела ее схватить, не успела ее спасти. Она не могла быть быстрее времени, только Магара могла это.              Ая билась в ее руках, крича что-то отчаянно, моля о смерти, взывая к Магаре, выкрикивая проклятия и пытаясь упасть вниз на разрушающиеся останки крепости. Леда держала ее изо всех сил, не в силах оторвать глаз от того места, где среди камней скрылось навсегда тело Магары, чувствуя, как огромные горячие слезы свободно текут по ее истертым пылью щекам, срываясь каплями вниз с подбородка, следом за своей царицей.              А внизу ревело, грохотало, разрушалось и рождалось что-то огромное. Падала башня в бурливые волны реки, пока из земли ей навстречу, разрывая на куски застарелый бурый камень, вырывались огненные столбы взрывов. Рушились стены, перекрывая русло могучей реки, пенились волны, белыми гребнями поднимаясь в землетрясении взрывов, с шипением и ревом хлынули в разрастающийся провал, что тек, обрушиваясь сам в себя, образуя новое русло от берега реки к берегу рва.              Разворачивалась река. Поднимался Маллаван, чтобы смыть под собой все, чтобы заполнить собой все норы, ямы и щели, утопить в них все мертвое, оживить все живое.              Среди разрушения и грохота, среди рождения новой реки, среди взрывов и пламени, и ветра, и камня, разверзалась могила Магары дель Лаэрт, погребая тело ее в точке конца старого времени и рождения Нового.              Леда кричала.              Кричала.       

***

      В оцепенении наблюдала Хэлла Натиф за тем, как сгорает последний оставшийся световой след Золотого Древа Магары в черном пространстве Вселенной. Как осыпаются тонкими чешуйками песчинки вниз, как принимает их в себя равнодушный песок Времени, делая собственной частью, чтобы пережевать, перемешать и создать что-то новое. Чтобы создать новую жизнь из того, что было старой.              Слезы катились по ее щекам, губы дрожали.              -Я не смогла ее удержать, - едва слышно прошептала Хэлла Натиф, чувствуя, как ее живое сердце наполняется болью и страданием утраты. Как горечь звучит в нем песней прощания в унисон с продолжающими петь Душами. – Она была так сильна!.. что я не смогла…              А Души пели, и Песнь их изменилась теперь. Не торжествующая, не полная сражения, силы, доблести и величия, как поднимающееся солнце, лилась она и лилась сквозь Бесконечность Песков Времени, но печальная, как закат над горами, как тихий неумолчный плеск реки среди замшелых валунов, как бесшумный танец светлячков в отражении темной воды. Мир прощался с Магарой дель Лаэрт. Мир прощался с Мгновением, Которого Не Могло Быть.              Прощалась и Хэлла, глядя на собственную осиротевшую ладонь, на золотые пески, что лежали перед ней, на мир, который продолжал жить, несмотря ни на что. Внутри ожогом разрасталась потеря, и Песня Душ смягчала ее влагой слез, обнимала скорбью, обхватывала нежностью последнего прощания. И Песня звучала и плелась, унося на своих мягких переливах и голос величайшей из Лаэрт, вплетая его в узор Вечности.              Хэлла всхлипнула еще раз, шмыгнула носом, приходя в себя. Здесь она уже ничего не могла сделать. Половины узора теперь не было, Бреготт выбрал свое будущее сам железной волей Магары дель Лаэрт. Единственным, на что она все еще могла повлиять, был узел Источника, временные линии провалившихся в него Рудо и Милана.              Всхлипывая, она положила обе ладони на песок перед ней. Замелькали, засверкали вероятности развития событий, побежали по зрачкам отблески мгновений, что могли случиться, могли сложиться, могли быть.              Но нитей Рудо и Миланы там не было.              В первое мгновение, поняв это, она застонала, и слезы вновь полились по щекам, заливая все лицо. Она потеряла Магару дель Лаэрт и весь узел Бреготта, неужели же она потеряла и здесь? Потеряла их двоих, таких родных, так близких и любимых? Тех, кем дорожила на свете больше всего теперь?              Хэлла зарыдала, и слезы градом хлынули с ее подбородка на песок под руками. Все это было таким страшным, таким огромным, таким новым! Огромное будущее, рухнувшее на нее знанием о том, кто она такая, и сразу же призвавшее ее к ответу и ответственности за них всех, к реализации того, чего она пока и не умела вовсе! К реализации самой себя в связке с другими.              И ведь Милана помогла ей и столько сделала для нее, храня и сберегая ее тело и ее силы, принеся ее сюда! А сколько сделал Рудо для того, чтобы спасти ее народ, чтобы вывести его из тьмы пещер и дать ему шанс на изменение! И чем она отплатила им двоим? Что она смогла сделать сегодня? Не удержала узел Магары, утопила их обоих в Источнике…              Слезы капали и впитывались в песок, наполняя его жизнью, ее жизнью. Каждая из них падала на золотую поверхность песчинок и вспыхивала, а следом за ней начинали светиться и остальные. Песня Душ изменилась над Хэллой, с горестной став какой-то другой. Она прислушалась своим сердцем, пытаясь уловить изменение. В ней появилось что-то. Что это было? Такое трепетное, такое упорное, зеленое, будто росток, пробивающийся сквозь неподатливую землю, такое звенящее, будто сердце человеческое, все еще хранящее… надежду!              Что-то блеснуло под пальцами, и Хэлла выдохнула сквозь слезы, внезапно ощущая, как непрошенная улыбка выходит на ее лицо, будто солнце после дождя. Золотая жила, перевитая алыми нитями, поднималась из-под песка, всплывала из Источника, стремясь на поверхность. Хэлла знала эту нить. Это был Рудо!              Это был Рудо – значит, у нее все еще был шанс.              Хэлла уставилась в узор, погрузив обе ладони в песок и сосредотачивая на нем все свое внимание. Перед ней сиял узор Источника, огромный и сложный, состоящий из множества человеческих сердец, из маленьких узлов событий, из ниточек жизней, сплетающихся друг с другом кровеносной системой, несущих свое время к центру. Но там, в этом центре было пусто. И туда же стремилась и огненно-золотая нить Рудо, стремясь заполнить собой пустоту.              Хэлла вдруг поняла, что там должно было быть, вместо этой пустоты. Там должно было быть одно большое сердце, в которое они все могли бы влиться, чтобы узор реализовался. Сердце узора, сложившееся и ударившее впервые и вновь для них всех, чтобы реализовать будущее, ради которого этот узор и рождался.              Она должна была найти сочетание всех этих нитей, в котором появится сердце узора. Одно единственное сочетание всех временных событий, которое позволит узору родиться и стать.              Шмыгнув еще раз, Хэлла принялась искать.       

***

             Свет медленно разгорался перед его ослепшими веками, струящийся отовсюду мягкий всепроникающий свет. Переливы его плыли по роговицам Рудо, прикасаясь нежно и мягко, смешиваясь, меняясь. Цвета столь странные, яркие и дивные, каких он никогда не наблюдал в привычном мире, оттенки столь тонкие, что он с трудом фиксировал их изменение, как ощущает изменение температуры ветра кожа на границе теплого летнего вечера и медленно подступающей прохладной ночи.              Следом за цветами пришел звук. Что-то медленно и ритмично звучало вдали, отсчитывая пульсирующими сокращениями мгновения, и на это что-то пульсирующее накладывалась протяжная, мягко изменяющаяся мелодия без определенного рисунка, трансформирующая самая себя в каждом звуке. Она напомнила ему плавные изгибы рыбьего тела в напоенной солнцем воде, движения плавников, подчиняющиеся ритму реки, потом вдруг резко разрывающие его и вновь становящиеся плавными. Огромное сердце стучало где-то вдали, сердце его самого, сердце его земли, а может – сердце всего мира, и тысячи голосов вторили ему мелодией, выводящей ритм жизни, тихий и текучий.              Рудо попробовал ощутить свое тело – это было странно, так же странно, как и все остальное вокруг. Он медленно падал сквозь что-то или висел в чем-то – в растворенном звуке, цвете, свете. Тела у него здесь как такового не было, потому что не было ощущения его тяжесть, плотности, материальности. Только свет, пронзающий и наполняющий его собственные очертания, сгущавшийся внутри него самого.              Это удивило его. Он слишком привык к тяжелой мертвой плотности собственного недвижимого тела во тьме, а сейчас его как будто окунуло в нечто противоположное – в свет и легкость, которой он никогда в жизни не чувствовал. Сначала черное и тяжелое, теперь светлое и легкое. Рудо понял, что смеется, ощущая, как волны световой вибрации колышут его грудь изнутри, расходятся повсюду.              Смех изменил что-то вокруг него, и мелодия звучащей Песни изменилась. Голоса придвинулись ближе, зазвучали громче, и теперь в их однообразном хоре он отчетливо различал две партии: более низкую и басовитую, более высокую и тонкую. Они все еще звучали слаженно, они пели вместе одну переливающуюся бессловесную Песню, но теперь она стала различимее и ближе.              Рудо прислушался, пытаясь определить, откуда идет звук. Он крутил головой, и видел вокруг лишь свет. Краски в нем медленно перетекали, образуя фигуры, смутно знакомые его сознанию. Одни образовывали что-то, похожее на созвездия, другие формировали образы, смахивающие на облака, спирали и глубокие дыры, вогнутые в сами себя и ведущие куда-то вглубь пространства. Образы были настолько непривычны, что у него бы закружилась голова – если бы она здесь у него вообще была.              Здесь кто-нибудь есть? Эй! Кто-нибудь слышит меня?              Он пытался крикнуть это, но у него получилось иначе: мысль вырвалась из его тела все теми же колебаниями, вплетаясь в мерно пульсирующий ритм, разошлась кругами по пространству вокруг. Свет затуманился вместе с ней, цветовые пятна начали медленно меняться, перетекать, собираясь к центру его зрения, будто невидимая сила стягивала их в одно место. Рудо уставился на это с интересом, пытаясь понять, что же происходит. Свет вокруг как будто оттекал, собираясь мелкими капельками в одно пятно. Оно расцветало, наливаясь формой и объемом, а все вокруг как будто меркло, будто последние отсветы отгорающего дня затихали за горизонтом.              Ночь накрыла Рудо, звездная ночь, только на этот раз звезды были повсюду вокруг него, везде: сверху, снизу, с боков, будто он плавал внутри ночного неба, самого его центра, зависнув где-то, где совсем не было земли. Но впереди перед его взором что-то светилось. Огонек танцевал на поляне, окруженной черным лесом, на поляне, по которой тек ручей, на поляне, которую со всех сторон обтекало звездное небо. И возле него кто-то сидел.              Сердце Рудо грохнуло в груди так сильно, что сама пульсация этого места, его ритм на одно мгновение грохнул вместе с ним о хрупкие ребра. Он знал эту фигуру. Длинные черные волосы, собранные в хвост на затылке, увешанные перышками, бусинами, косточками мертвых птиц. Тонкий профиль с острыми скулами, раскосыми углублениями глаз, широкой, четко обрисованной челюстью. Худые плечи, накрытые разноцветным халатом, подпоясанным широким тяжелым поясом с литой пряжкой. Подвернутые под себя ноги в простых тканевых штанах, изящные ступни в мягких кожаных сапожках. Тонкие руки, перевитые жилами, длинные пальцы, перебирающие без конца по кругу длинную нитку костяных четок. Тонкие губы, шевелящиеся и шепчущие слова, странные, незнакомые, чудные слова, которых он никогда не понимал.              Мир пошатнулся под ногами Рудо. Он услышал собственный выдох, почти стон, сорвавшийся с губ, ощутил, как задрожали колени, как налилась болью грудь, и эта боль подхлестнула под самые глаза, выступила росой на ресницах.              Ашива. Ашива! Ашива сидел у ночного костра, шепча духам и перебирая четки. Его Ашива.              Он побежал, не понимая, как бежит, побежал на эту поляну, в эту ночь, к своему ночному путеводному огню, и сердце вселенной билось в такт с ударами его ног по звездному ничто, и песня Духов вплеталась в его волосы и грудь неощутимым ветром.              Ашива вскинул голову в последний момент, почуяв его приближение. Черные обсидианы глаз поймали и отразили ночное пламя.              Рудо упал перед ним на влажную, покрытую изморосью траву, сгреб его в охапку, рыдая и всем собой вбирая в себя его запах: острый, тонкий, полный дурманящих трав, резкой вони птичьих перьев, запах живого дышащего и движущегося тела. Сухие руки Ашивы сомкнулись на его плечах, теплые руки, живые руки.              -Я искал тебя! – прорыдал Рудо в его волосы, сжимая его так крепко как только мог. – Я искал тебя по всему миру, среди живых, среди мертвых!              -И ты нашел меня, - тихо рассмеялся Ашива в ответ, обнимая его плечи худыми ладонями. – Здравствуй, Рудо!              -Здравствуй! – Рудо отстранился от него, обхватил его лицо двумя руками, вглядываясь в эти глаза, пожирая ненасытным оголодавшим взглядом черты его лица, насыщая свою изодранную душу его запахом, его видом, его теплом. – О, здравствуй! – Он припал к сухим губам Ашивы, целуя его, исцеловывая все его лицо, будто безумный, потерявший и обретший наконец самое дорогое сокровище в своей жизни, не в силах оторваться от него ни на мгновение.              Ашива смеялся и отвечал на его поцелуи сухими губами. Щетина на его верхней губе и подбородке колола кожу Рудо, и это было так хорошо, так сладко и дорого. Он пах степью и собой, он пах свободой, он пах любовью и жизнью, чей запах Рудо так давно забыл. И Рудо упивался этим запахом и его прикосновениями, и его близостью, и его теплом.              Но огромное сердце бухало где-то вдали, мерно отсчитывая секунды несуществующего времени, и Духи пели, все еще пели, и за краем ночной поляны начиналась вселенная звездной ночи. Что-то в груди Рудо звякнуло болью, будто монетка, упавшая на мостовую. Он отстранился от Ашивы, держа его лицо в своих ладонях, заглянул ему в глаза.              -Где ты был все это время?              -Здесь, - легко пожал плечами Ашива.              -Ты мертв? – спросил Рудо.              -Я бессмертен, - улыбнулся в ответ тот, улыбнулся легко и бестрепетно, будто мотылек, танцующий над летней водой.              -Бессмертен, - повторил Рудо одними губами, не понимая, что происходит, не понимая ничего. Радость билась в нем надрывающейся белой птицей, грудь в грудь с ней билась печаль птицей черной как ночь. Они сражались друг с другом или любили друг друга – кто мог о том сказать?              -Да, - Ашива улыбался ему тепло и спокойно, ровно, как солнечный свет в середине дня, и на его бестрепетном лице танцевали языки ночного огня. – Я бессмертен здесь в окружении Духов. Я достиг всего, чего желал, и нашел то, что искал. А теперь ты нашел меня.              -Где это – здесь? – спросил Рудо, вновь бросив взгляд на звездную пропасть по ту сторону поляны.              -В бездне мира. В точке отсчета. В начале и конце всех вещей, где время умирает и рождается, - отвечал ему Ашива и отвечал так спокойно, будто во всем мире не осталось больше ничего, о чем еще можно было бы тревожиться.              Рудо смотрел на него, бились в его груди лебедь и стерх, целовали друг друга неистово, а вместе с ними теснились чувства, которых было так много, так много, что круги разбегались от его груди во все стороны, колебля пространство, будто капли дождя, барабанящие по воде.              -Ты беспокоен, Рудо, - мягко сказал ему Ашива, кладя теплую ладонь на его щеку.              -Я беспокоен, - повторил Рудо, и что-то внутри него встало на свое место, заняло свое место, утверждаясь, будто колесо в колее. – Я беспокоен! - продолжил он, когда все чувства начали выстраиваться в прямую линию, наполнять его своим жаром. – Я искал тебя, Ашива. Я годами искал тебя среди живых и мертвых для того, чтобы сказать тебе, как мне жаль. Для того, чтобы попросить у тебя прощения за свой страх, за свою неуверенность, за колебания…              -На тебе нет вины, Рудо, - безмятежно прервал его Ашива. – Я сделал свой выбор и ушел к Духам. Я здесь, потому что хотел быть здесь. Ты тоже можешь остаться, если хочешь этого.              -Остаться здесь? С тобой? – переспросил Рудо, во все глаза глядя на него.              -Да, - кивнул Ашива, отворачиваясь от него и глядя в пламя. – Ты заслужил это, заслужил свое бессмертие. Ты прошел через смерть в жизни, прошел через жизнь в смерти и оказался здесь, в точке отсчета, в начале и конце всего. Духи позволяют тебе остаться здесь, если таково твое желание.              -А твое? – вырвалось у Рудо. Ашива бестрепетно повернул к нему лицо, улыбнулся ровной улыбкой.              -Я добился того, чего желал. Добился и ты. Ты можешь выбрать остаться здесь бессмертным. Со мной. Навсегда.              Он смотрел мягко и ровно, с приязнью, с теплом, таким же ровным, как тепло эльфийского фонаря в ночи. Рудо видел такие в Озерстраже и восхищался ими там, как полезной и затейливой вещицей. Вещицей, щедро напоенной колдовством, созданной из него и для него, вечно горящей и не сгорающей, невозможной в мире, где все менялось с каждым новым вздохом. Невозможной.              -Это неправильно, - пробормотал он, отодвигаясь от Ашивы. Тот не сделал ничего, не изменился в лице, не удивился, только смотрел, ожидая. – Это неправильно! – повторил Рудо. – Это бессмертие… оно же еще мертвее смерти! Я знаю смерть, я был в ней, я ее пережил. Она честна как могильный камень – она ровно такова, какой и является, черное небытие, разрушающее все. А здесь не так. Здесь… - он беспомощно огляделся. Горело ровное пламя, тускло сияли звезды по ту сторону обрыва, тек ручей вникуда. Мерно билось огромное сердце и Духи пели свою тихую песнь. – Здесь все неправильное! Ненастоящее, неживущее. – Ему вдруг стало смешно, и он ощутил, как горечь вырывается из груди смехом: - О да, ты прав, это действительно бессмертие! Потому что здесь не хватает ее, именно ее – Смерти! Ее здесь нет!              -Ее здесь нет, - ровно согласился с ним Ашива.              -Но и жизни здесь нет! – Рудо вскинулся, чувствуя, как в груди нарастает пламя горького смеха, как срывается с губ. – Я знаю и то, и другое. А теперь я знаю то, где нет ни того, ни другого. И нет, я не хочу этого! Я не хочу этого совсем!              -Почему? – с легким интересом спросил Ашива.              Он был равнодушен, как бывает равнодушен осенний лес, полный первого зимнего ветра. Рудо смотрел ему в глаза, искал в них ответ, искал чувства, искал того человека, которого знал когда-то. Человека, который любил его, смеялся и плакал вместе с ним. Человека, который радовался и грустил, который упивался паутинкой на солнечном свету, который подносил ему в ладонях лепестки цветов, который дотрагивался до него теплой рукой, и в этом прикосновении дышала любовь.              И этого человека там больше не было. Был кто-то равнодушный и далекий, в меру приветливый, в меру открытый, оставляющий ему выбор поступать по собственной воле, но более не заинтересованный в нем. Человек, который его разлюбил.              Боль расцвела внутри алым цветком, потекла по венам шипастой лозой, протыкая нежное насквозь, заполняя его своим горьким соком. Рудо смотрел в глаза Ашивы и не видел больше Ашивы. Ашивы там больше не было.              Слезы потекли по щекам, живые слезы, горячие, полные жизни.              -Я искал тебя, - проговорил он, чувствуя, как с хрипом из горла наружу прорастает его любовь, распускается цветком на его губах, последним даром, поднесенным его Ашиве. – Я обошел половину мира в твоих поисках. Я искал тебя среди живых, искал среди мертвых, и не нашел нигде. Даже места твоего упокоения не нашел, и знаешь, мне было бы куда легче, если бы оно было. Было бы легко прийти туда, на твою могилу, упасть на землю, поливать ее слезами, кричать и биться, потому что там, под этой землей, лежал бы ты, покинувший меня, но принадлежащей ей навсегда. Я искал твою могилу, но я не нашел ее и понял, что нет места в мире, где я мог бы выплакать свои слезы по тебе. Потому я плакал всему миру. Потому что ты просто ушел из моей жизни, не живой, не мертвый, но в пути. Не попрощавшись, не закрыв дверь, не отрезав – ничего не сказав. Ты просто покинул меня, потому что выбрал иное. А я остался один там, где и был, лишенный выбора.              Рудо взглянул на свои ладони, рассматривая линии на них. Глубокие, замятые линии на теплой коже, очерчивающие его судьбу, его дороги, его прошлое и будущее. Руки, которые были мертвы так долго, которые ожили только тогда, когда он сам умер вместе с ними. Руки, которые могли делать и делали столь многое, но оказались бессильны именно тогда, когда были ему так нужны. Это было горько, а еще – красиво.              Он снова вскинул глаза на ожидающего его слов Ашиву и продолжил, вглядываясь с улыбкой в его родное лицо, запоминая его навсегда:              -Выбрав за нас двоих, ты лишил меня выбора. И я не смог принять этого, и я боролся с этим так долго. И я искал тебя, да, и я пришел сюда, я прошел через смерть в глупой надежде вытащить тебя из нее наружу, отобрать тебя у смерти. Мне казалось, что Смерть решила за тебя, и что я могу побороть ее и перевыбрать, я могу вернуть себе свой выбор и могу перерешить нас обоих, перерешить наше будущее, перевыбрать его. Для этого надо было лишь одолеть Смерть – и я пошел на это ради своей любви к тебе. Я не смог понять одну простую вещь – я бессилен что-либо изменить, потому что это был твой выбор. Не Смерть отняла тебя, а ты ушел сам, потому что хотел этого и решил так. И что ж, наверное теперь, вот только теперь я по-настоящему смиряюсь с этим. И отпускаю тебя.              -Ты можешь остаться здесь, - спокойно повел плечом Ашива.              -Здесь? – хмыкнул Рудо. – В месте, где нет ни жизни, ни смерти? В месте, где не существует мира? Да, я мог бы остаться здесь с тобой навсегда и смотреть в это пламя до скончания самих времен. Но тогда я бы не жил. А я хочу жить, Ашива. Я очень хочу жить. Ты правильно сказал, я прошел через смерть в жизни и через жизнь в смерти. А теперь прошел и туда, где нет ни одного, ни другого. Что ж, полагаю в таком случае меня ждет еще одно путешествие, последнее мое путешествие туда, где и то, и другое есть.              -Ты уверен? – поднялись к переносице тонкие любимые брови, темные глаза заглянули в душу Рудо, на самое ее дно. – Если ты покинешь это место, ты никогда больше не найдешь меня.              -Я потерял тебя, Ашива, давным-давно. Я потерял тебя, но отказывался смириться с этим. И вот теперь – смирился. – Слезы хлынули из глаз неостановимым потоком, и Рудо улыбнулся ему сквозь них всем собой. – Я любил тебя, как никого в своей жизни. Любил тебя всем своим существом, любил всего, со всем, что являл собой ты. Любил твою нежность и твою жестокость, твои силы и слабости, твою красоту и твою печаль, твои мысли, слова и чувства, твое тело от кончиков волос до кончиков ногтей, твою душу со всеми ее безднами и вершинами. Я любил тебя по-настоящему всем своим сердцем, таково, как есть, живого и реального. И частью себя буду любить до конца своих дней. Но сегодня я выбираю себя самого. Сегодня я выбираю свою жизнь и свое будущее. Я прощаю тебя и прошу у тебя прощения за все. Прощай, Ашива.              -Прощай, Рудо, - Ашива улыбнулся ему бестрепетно и ровно, будто ничего не терял сейчас, будто ничего не лишался, а затем отвернулся, вновь уставившись в пламя. Побежали тонкие пальцы по костяным четкам, задвигались губы, шепча слова на незнакомом языке, заплясали языки пламени в черных обсидианах глаз.              Он стал чужим. Он стал счастлив этим.              И наверное, для него так оно было и правильно. Рудо утер горячие слезы рукавом, чувствуя, как все его существо истекает любовью и болью, навеки прощаясь. Смерть можно было отменить – это он уже понял. Но невозможно было отменить нелюбовь. Она оказалась сильнее смерти, любовь эта, данная или отсутствующая, она оказалась сильнее смерти на самом деле и куда страшнее ее.              Рудо поднялся на ноги, отступая спиной вперед к звездному небу по ту сторону, провожая глазами Ашиву. Тот не повернулся, не сказал больше ни слова ему, шепча своим Духам. Он уже был не здесь, для него все это уже закончилось и осталось далеко позади. И губы Рудо раздвинулись в дрожащей кривой усмешке, и смех побежал от него в стороны, поколебав пространство вокруг. В одном месте и в одно время любовь одного и нелюбовь другого. Одна вещь, существующая и несуществующая одновременно, разделенная лишь точкой выбора.              Рудо отвернулся от него, отрезав от себя собственными плечами свое прошлое, взглянул в звездную бездну перед собой. Выбор был тем, что он понял по ту сторону жизни и смерти, выбор был решающей точкой отсчета и единственной силой, которая реально существовала. Выбор был началом новой дороги, правом и движущим импульсом, с выбора начинался путь.              -Я выбираю жизнь, - сказал Рудо звездной ночи перед ним и шагнул в бездну.              Мир завертелся вокруг него, свет потек со всех сторон, он вновь завис в расплавленном свете и сполохах, баюкающих его, будто в колыбели. Пульсирующий звук стал четче, пульсация ускорилась, будто чье-то сердце забилось сильнее, быстрее, наполняясь жизнью, гоня кровь по венам. Духи пели дивную сладкую Песнь где-то вдали, и от их голосов должно было успокоиться его сердце, только все было наоборот. Он больше не был спокоен, и это нравилось ему. Он выбрал и стал действием, которое нужно было совершить, чтобы быть.              Он попытался двинуться куда-то, зачерпнул пространство руками, будто воду, в надежде оттолкнуться от него и всплыть. Он дернул свое тело вверх, туда, к свету миров, что лился на него отовсюду, к свету реального мира по ту сторону Бездны Мхаир. Он хотел жить, и дикая воля этой жизни вела его, придавая ему сил, инициируя его движение. Он хотел жить.              Внезапно пространство вокруг всколыхнулось, пошло волнами, порвалось пламенем. Алые языки его полыхнули со всех сторон от Рудо, образуя кольцо, запирающее его в собственном центре, и сквозь огненное марево проступила медная чешуя, очертания мощного тела, четыре когтистые длинные лапы, разбросанные во все стороны громадные крылья, превращающийся в острую линию при движении гребень хребта. Огромной клуб пламени полыхнул прямо перед лицом Рудо, и его пронзила насквозь голова, утыканная рогами, усатая, с огромными янтарными глазами, с зубами будто копья.              КУДА-ТО СОБРАЛСЯ, ПОЛНОПЕВЕЦ? – вкрадчиво зашипел в его голове знакомый голос, раскатываясь по черепной коробке, проливаясь из нее наружу и глуша отдаленную Песнь Духов.              Обратно, - ответил ему Рудо, - в мою собственную жизнь.              ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО СМОЖЕШЬ ТАК ЛЕГКО УЙТИ? – драконий смех разлился вокруг волнами алого пламени, и Рудо колыхнуло на них, будто на гребне океанического вала. ДУМАЕШЬ, ЧТО ПОСЛЕ ВСЕГО СЛУЧИВШЕГОСЯ Я ПРОСТО ТАК ОТПУЩУ ТЕБЯ?              Я не спрашиваю разрешения у тебя, - пожал плечами Рудо. – Я выбрал уйти.              НЕТ! – рявкнул дракон, и кольцо его тела закрутилось вокруг Рудо, обращаясь в алый вихрь, запирая ему выход наружу из тисков собственной плоти. Алая голова со злыми янтарными глазами придвинулась к нему, щуря вертикальные зрачки. – ТЫ ПРИВЕЛ МЕНЯ СЮДА, ПОЛНОПЕВЕЦ! ТЫ ДАЛ МНЕ СЛОВО И СДЕРЖАЛ СЛОВО! ТЫ СЛИЛСЯ СО МНОЙ В ОДНО, И ТЕПЕРЬ МЫ ЕДИНЫ. И РАЗ Я ЗДЕСЬ, ТЫ ТОЖЕ БУДЕШЬ ЗДЕСЬ! Я ТАК РЕШИЛ, Я ТАК СДЕЛАЛ, Я ТАК ЯВИЛ! ТЫ ТЕПЕРЬ БЕССМЕРТЕН, ПОЛНОПЕВЕЦ! ПРИМИ ЖЕ СВОЕ БЕССМЕРТИЕ БЕЗ РОПОТА И ОТДАЙСЯ ЕМУ, КАК И ДОЛЖНО!              Нет, - твердо покачал головой Рудо. – Я отказываюсь от бессмертия. Я выбираю живую жизнь.              ДУРАК! ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ! ПЕРВЫМ ТЫ СТУПИЛ СЮДА, ПЕРВЫМ ИЗ СМЕРТНЫХ ДОСТИГ ТОГО, О ЧЕМ ПЕЛИ, ЧЕГО ЖЕЛАЛИ, ЗА ЧТО ОТЧАЯННО СРАЖАЛИСЬ! ПЕРВЫМ ТЫ ЗАСЛУЖИЛ ЭТО, И Я ДАЮ ТЕБЕ ЭТОТ ДАР! А ТЫ ОТКАЗЫВАЕШЬСЯ ОТ НЕГО! РАДИ ЧЕГО?              Честно? – Рудо хмыкнул. – Ради ледяного темного пива с белой пушистой пеной. Ради солонинки, хорошо поперченной, с крупинками соли на жесткой шкурке. Ради аппетитных теплых бедер, по которым так сладко звонко шлепнуть ладонью. Ради чувства полета на спине моего макто. Ради запаха хлеба ранним утром. Ради поцелуев солнца на щеках. Ради мокрого речного песка под голой ступней. Ради…              ДОВОЛЬНО! – рыкнул на него дракон, щелкнув челюстями прямо у его лица. – Я НЕ ПУЩУ ТЕБЯ. ТЫ ОСТАНЕШЬСЯ ЗДЕСЬ НАВСЕГДА, ПОТОМУ ЧТО ТЫ МОЙ.              Я – только свой, - пожал плечами Рудо.              Дарот ударил.              Это был странный удар, налетевший на Рудо огненным вихрем, лишающий сил удар, будто ураганный ветер, пытающийся вышвырнуть его куда-то из его же собственного тела. Все помутилось вокруг, пространство начало расплываться и исчезать. Его будто вытирали из его собственной жизни, как стирает тряпка грязное пятно с поверхности стола.              Но он не был грязным пятном.              Ритм пульсировал где-то вдали диким грохотом барабанов войны, так похожий на сердце.              Сердце. У них на двоих с Даротом было одно сердце.              Рудо сосредоточился на малхейн, собрал в своем собственном сердце всего себя, утвердил себя в нем, огромном и бездонном, куда большим на самом деле, чем вся Бездна Мхаир. Потому что его сердце было живым в отличие от всего этого места. Потому что его сердце было вершиной завершенности всего этого бытия, его собственной Бездной Мхаир внутри его же собственной плоти.              И из этого сердца он потянулся к Дароту. Не с желанием уничтожить его. Не с желанием подчинить его. Не с желанием отпустить его. Но с желанием его обнять. Потому что все, что жило, нуждалось в любви. И раз ощутив ее, оно уже не могло жить иначе, кроме как жаждой света, что эта любовь в нем рождала. И вряд ли Дракон не хотел отпускать его потому, что намеревался вернуть ему долг: вовсе не чувство долга руководило им, а разделенное наконец одиночество. Рудо знал это каждой клеточкой своего существа: он слишком долго был один и не хотел терять. Как и Рудо.              Огненное сердце Дракона зашипело рядом с ним, огромное, громыхающее пульсирующим ритмом в такт сердцебиению Рудо. Здесь это было так легко – обнять его, прижаться к нему, приложить свое собственное сердце к сердцу другого, здесь ведь не было разделяющих границ плоти. Рудо так и сделал, обвивая Дракона всем своим существом, внезапно становясь того же размера, что и Дарот. Тот еще попытался брыкнуть единожды, попытался вырваться, убегая, попытался закрыться, но у него было выбора. Когда любовь заканчивалась – правил выбор, а когда любовь начиналась, выбор склонял свою седую голову перед ее сияющим величием.              Золото сердца Дракона соприкоснулось с его собственным, вселенная взорвалась огнем. Плавилось пространство, плавилось время, плавился Рудо, плавился Дракон. Грохотало среди вечного безмолвия огромное живое сердце, задавая ритм пульсации всему мирозданию, и Духи пели ему песнь торжества. Духи пели ему о Любви.              Здравствуй.              Мощь разлилась по телу Рудо, переплавляя его, трансформируя его. Разошлись в сторону огромные золотые крылья, огонь объял все его тело, покрывая его медной чешуей. Раскрылась его пасть, и Рудо заревел торжествующе, выпуская из себя рев Дракона, наконец-то обретшего плоть, силу и подлинное бытие. Он ударил крыльями текущие мимо него разноцветными кляксами вселенные. Он оттолкнулся от колючих звезд, порывами ветра из-под крыльев сметая их прочь, будто хрупкие лепестки ночных цветов. Он взлетел вверх, туда, где правила, дышала, играла, кричала, плакала, смеялась, грустила, танцевала, любила, страдала, полнилась жизнь.              И он вырвался из Бездны Мхаир на своих собственных золотых крыльях.

***

      Слезы текли и текли, световым дождем барабаня по поверхности сияющего песка. Хэлла искала и плела и снова искала и снова плела, глядя на них на всех, на все их времена, жизни, потери и открытия, на их любовь и боль, на страдание и нежность, на их решимость и силу, на моменты, когда они ломались, и моменты, когда исцеляли себя. На тех, кто был сейчас перед ее глазами, кто жил под ее ладонями, на всех, кто помогал ей и кому помогала она. На всех, с кем она была связана прочнее прочного, сильнее сильного.              Таким был мир: огромным золотым сердцем с тысячами нитей, сплетающихся воедино в одной Песне. Нитей, что плелись и рвались, нитей, что стремились друг к другу и прочь, нитей, что рождались, умирали и цвели, будто цветы среди бескрайних просторов молчаливой Вселенной.              Каким был смысл этого узора? Каким было сердце этого узора, чей стук она сейчас слышала в Песне Душ, омывающих ее своими глубокими волнами со всех сторон?              Он был Любовью, конечно же, Любовью, которая продолжалась всегда, не смотря ни на что, которая жила, дышала и пела даже в смерти, даже в отчаянье, даже в глухом одиночестве и невосполнимой потере. Во всем была Любовь животворящая, Любовь создающая, Любовь соединяющая, позволяющая протянуть руку сквозь время и пространства и коснуться хотя бы на мгновение, чтобы ощутить саму себя.              Любовь, творящая саму себя ради самой себя.              Золото нитей их времен.              Бесценное сокровище памяти сберегающего их пространства.

***

      -Это не может быть правдой, - зашептала Милана, изо всех сил зажмурив глаза и пытаясь восстановить ощущения своего тела. Это действительно не могло быть правдой. Мгновения назад она прыгнула с Хэллой Натиф на руках внутрь Источника из-под атаки Анкана. Теперь Хэллы не было, а она оказалась здесь, прямо посреди своего кошмара. Прямо посреди того ужаса, что однажды пережила. И это не могло быть правдой. – Это морок Источника, это иллюзия тонких миров за Гранью, - зашептала Милана, сжимая и разжимая пальцы рук и ног, чтобы вернуть себе чувствование собственного тела. – Авелах мертва. Я вырвала ей глотку собственными руками. Я видела ее мертвое тело своими глазами.              -А еще ты видела, как Грозар забрал меня, - раздался по ту сторону зажмуренных зрачков насмешливый громкий голос, звучащий совершенно по-настоящему, совершенно естественно, будто его произносила живая женщина. Милана разлепила глаза, уставившись на Авелах и чувствуя, как внутри нее пульсирует ужас, животный ужас, подкатывающий к горлу, крутящий живот, подламывающий ноги слабостью. – О да! – Авелах улыбнулась, показывая ей острые белые оскаленные зубы. – Давным-давно мы с ним заключили соглашение, которое он не мог отменить. Он должен был мне, потому он спас меня от смерти, заключив здесь, по ту сторону Грани. И вот и ты пришла ко мне, моя убийца, моя жертва. Так долго я вела тебя к себе, манила, шептала тебе. Так долго – и ты здесь наконец-то.              -Какое тебе дело до меня? – Милана рычала сквозь зубы, чтобы Авелах не слышала, как звенит в ее горле страх. – Почему ты не отпускаешь меня, ведь мы квиты!              -Такое же, как тебе до меня, - улыбнулась Авелах. – Потому что мы не квиты, моя сладкая. Иначе бы ты не искала меня так неистово, иначе бы не пришла сюда, иначе бы я была мертва. А дело тебе есть, как и мне. Присядь, я расскажу.              Милана не двинулась, и Авелах в ответ лишь расслабленно повела плечом, слегка выгнув тонкую бровь. Она села сама на своей тахте, элегантно спустив на пол свои обнаженные длинные ноги, по которым, будто по шелку, скользил край халата. Она протянула руку и налила себе вина в бокал из пузатого кувшина. Глотая ледяную клейкую слюну, Милана смотрела, как переливается рубиновая жидкость из одного прозрачного стекла в другое.              -Очень давно мы с тобой знаем друг друга, Спутница Милана, о чем ты, скорее всего, не имеешь ни малейшего понятия, - Авелах бросила на нее кокетливый взгляд и принялась наполнять вином второй бокал. – Твоя память длинна, но бесцветна, как нить длиной с горную гряду, в которой для тебя прокрашено цветом лишь полладони. Сейчас эти полладони зовут Миланой дель Каэрос, Волчицей становища Сол, Щитом Бреготта. А когда-то тебя звали иначе. Припомнишь, как именно?              Милана молчала, сжав зубы и с вызовом глядя на нее. И с горечью осознавая, что это было единственным, на что она еще оставалась способна. Бессилие, ужас, неспособность сопротивляться разливались в ней полноводной рекой, вышедшей из берегов, заливали все ее существо, тряся ее всем телом в ожидании неминуемой боли, в ощущении чужой безграничной власти над ней, которая могла карать и миловать по лишь одной ей известной прихоти. И весь ее вызов превращался в пыль на ветру перед лицом власти этой боли.              Нужно было что-то делать. Она обвела глазами комнату, пытаясь зацепиться за ее ирреальность, за невозможность происходящего. Ведь это действительно было невозможно. Она прыгнула в Источник, а оказалась здесь, в комнате Авелах. Должно быть, эта комната не существовала в реальности. Должно быть, она была вымыслом, мороком, созданным ее волей.              Какой-то звук появился на периферии слуха Миланы. Пульсирующий глухой звук, будто где-то вдали билось огромное сердце, стучало мерно, гоняя кровь по венам. Сквозь слепящийся ужас она прислушалась к этому звуку с жадностью, как к единственному доказательству того, что все, что с ней происходило сейчас, было нереальным. К стуку добавилась тихая-тихая мелодия, будто едва различимое пение множества тонких голосов. Что это было такое? Почему она это слышала?              Наверное на ее лице ничего не отразилось, потому что Авелах, поглядывающая на нее, оставалась все такой же расслабленной, неторопливой и уверенной в себе.              -Я так и думала, - истолковав ее молчание за согласие, Авелах равнодушно дернула плечом, а затем опустила второй бокал на столешницу и откинулась на спинку своей кушетки. Она приподняла бровь, и серый жгут ударил Милану в колени с силой кузнечного молота. С криком она обрушилась на пол, врезавшись коленными чашечками в скрывающийся под волчьей шкурой мрамор, завыла от боли. Она больше не могла двигаться. – Тогда я расскажу тебе сама. О том, что между нами было когда-то, и о том, что теперь будет с тобой.              Горло перехватили тиски чужой воли, не давая ей издать ни звука. Милана пыталась дернуться, но серые жгуты держали ее по всему телу, стиснув в кулаке. Звук слегка отодвинулся, став едва слышным. Бокал с алым вином поднялся со столешницы, медленно подплыл по воздуху к ее лицу и завис на уровне глаз. Милана не могла оторвать от него взгляда, даже не моргала. В следующий миг он мог сделать что угодно: напоить ее вином, вылить ей его в глаза, вонзиться острыми краями в ее лицо. Авелах могла сделать с ней что угодно. Что угодно.              Стук сердца вдали почти исчез, приглохнув до едва различимого шепота. Теперь Милана слышала только свое сердце, бухающее в ее висках, словно молот о наковальню.              Авелах покручивала вино в своем бокале и задумчиво наблюдала за Миланой.              -Это случилось очень давно, целые Эпохи назад. Мы познакомились с тобой под сенью цветущих вишен Ильмахана. Сейчас уже никто и не помнит названия того города, я искала карты, специально проверяла, - она усмехнулась. – Тебя тогда звали Белгур и как же ты был красив в те времена! Я помню, как считала кончиком языка позвонки твоей широкой спины. Помню твои руки, такие цепкие, сильные руки, которые коли уж сжали в своей хватке, то не отпускали, покуда ты не насыщался. Женщинами ли, вином ли, чужой ли кровью – тебе тогда было плевать, не то, что сейчас. Оттого они и прозвали тебя Железными Когтями.              Несмотря на ужас, мысли с дикой скоростью закрутились в голове Миланы, уцепившись за смутно знакомое имя. Белгур Железные Когти, так сказала Авелах, и Милана вроде даже помнила этого человека из рассказов Гаярвион. Сподвижник Короля Солнца Ирантира, основатель и первый наместник крепости Вернон Валитэ, тот самый, что во время битвы Ирантира с Кроном трубил в рог и растревожил богов, чтобы остановить ночь. По легенде Грозар услышал зов Белгура, спустился с неба, заорканил Коня-солнце и вывел его раньше времени на небо, чтобы Ирантир смог победить в своей битве.              Это была легенда, одна из сказок прошлого вроде тех, что ману рассказывала про Иду Кошачьей Когтя. Какое отношение она могла иметь к Милане и тому, что сейчас с ней происходило?              Сердце вдали забилось громче, в унисон с сердцем в груди Миланы, отсчитывая удар за ударом, удар за ударом. Будто песчинки ее оставшегося времени, что иссякали, заканчиваясь по одной, падая вниз с неотвратимой безжалостностью.              -Ты не помнишь, конечно, - улыбнулась ей Авелах, и в улыбке ее неожиданно проскользнула тонкая грусть. – Но душа твоя помнит. Как и моя – помнит тебя, потому шатара и свела нас здесь, посреди этих земель вновь спустя пять тысяч лет.              Бокал с силой ударился об пол перед Миланой, разлетелся на осколки, на капли кровавого вина, темными рубинами начавшего впитываться в серый волчий мех на полу. Осколки медленно поднялись в воздух, сочась винными каплями, подлетели к Милане, закружили вокруг ее лица, касаясь едва слышно самыми краями, разрывая кожу. Она зажмурила глаза изо всех сил, скуля внутри себя в надежде сохранить зрение. Кожа взрывалась болью от прикосновений стекла, содрогала тело мукой. Сердце громыхало в ней и вдали, разбухая от крови и ужаса. Авелах продолжала говорить.              -Я освежу твою память, чтобы мы говорили на одном языке. Ты строил Вернон Валитэ, и мой Господин повелел мне помешать тебе. Я нашла тебя в Ильмахане, куда ты поехал договариваться с другими князьями. Между нами вспыхнула страсть, и мы занимались любовью дни напролет, снова и снова, - в голосе ее мурчанием разлилась истома. – Ты был честолюбив, амбициозен и умен, умнее, чем сейчас, и довольно быстро понял, кто я. Ты предложил мне сам по своей воле перейти на сторону моего Господина. Ты принес мне клятвы верности. Ты женился на мне и привел меня в свой дом. Я забеременела от тебя, и ты провозгласил нашего будущего сына наследником Вальтаира. Я верила тебе.              Осколки с силой впились в кожу, пронзая лицо Миланы, и она закричала, взвыла от боли, дернулась в путах. Глаза распахнулись от боли сами, поймали лицо Авелах. Та сидела на кушетке, напряженная и звенящая как тетива, всем телом застывшая и с ненавистью глядящая в глаза Милане.              -Я поверила тебе! - зашипела она, и осколки зашевелились под кожей Миланы, разрывая ее лицо изнутри. – Ты обещал мне ударить в спину Королю Солнце во время финальной битвы с Ирантиром. Войска были преданы тебе и сделали бы ради тебя что угодно. Я родила тебе сына! И знаешь, что ты сделал? Помнишь?! – Ее голос задрожал, срываясь на крик, слезы покатились по щекам. – Во время битвы за Ядваг Годан, когда мой Господин сошелся с Королем Солнце, ты с помощью своих проклятых ведьм пленил меня! А моего новорожденного сына, моего дорогого мальчика ты сжег живьем в Огне Глубин в жертву Грозару! Это не Грозар вывел на небо Коня-Солнце, чтобы осветить бой Ирантиру! Это ты вывесил пылающее тело моего новорожденного сына на стене, как флаг преданности своему Королю Солнце! А меня отдал своим солдатам! И пока они насиловали меня, ты трубил в свой легендарный рог и громил войска моего Господина! Помнишь ли ты это?!              Что-то ледяное разверзлось внутри Миланы, бездна отчаянья с черным дном и рваными краями, ведущая вникуда. Боль внезапно перестала иметь значение, и осколки, что шевелились под ее кожей больше не имели смысла. Все ее существо замерло, вслушиваясь в слова Авелах, и внутри зашевелилось что-то, неназываемое, страшное, накатывающее.              Сердце вдали грохотало барабанами войны. Голоса вторили ей, выводя песнь отчаяния, песнь смерти, песнь ужаса.              -И когда все это закончилось, когда закончилась битва, когда солдаты оставили меня подыхать во дворе, вот тогда я взмолилась Грозару! Раз он позволил такому случиться со мной, раз не остановил тебя, когда ты приносил ему в жертву нашего мальчика, то он должен был заплатить за это, как и все остальные! И он поклялся мне вернуть мне жизнь за жизнь моего сына! И вернул ее, вернул за тем, чтобы я могла терзать, рвать и ломать тебя до конца времен за то, что ты сотворил со мной тогда, Белгур!              Тело Миланы взорвалось болью, и она закричала, извиваясь в своих путах. Все та же боль, все та же, знакомая, острая, невыносимая боль, которой Авелах уже терзала ее. Боль, заставляющая все нервы в теле, все жилы напрягаться до предела, до звенящей точки, за которой была смерть. Милана завыла, выкрикивая из себя эту боль, трепеща под ней, как полотнище на ветру, как листья под ударами штормового ветра.              Авелах смотрела ей в лицо широко раскрытыми глазами, жадно ловя ее крики, ее боль и стоны, смотрела, будто пила ее муку и умывалась ей. Казалось, это продолжалось целые вечности, слепящие вечности боли, а затем она кончилась, будто ее и не было.              Милана повисла в своих путах, обмякая всем телом, судорожно хватая ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Ослепительная боль отступала ожогом, оставляя после себя черное пепелище. Обессиленное тело болталось в путах, покрытое потом, истрепленное, будто старое тряпье.              -Ты не умрешь так быстро, - вкрадчиво замурлыкала, сидящая напротив нее Авелах. – О нет, я сохраню тебе жизнь. Вечность в Источнике очень долга, Спутница Милана. Время здесь происходит сразу: и прошлое, и будущее сплетены так крепко, что течения его не существует. Поэтому мы и прятались здесь со времен Первой Войны, в точке, где ни жизни, ни смерти не существует, а значит, нет и времени. И раз так, я буду терзать тебя столько, сколько захочу и как захочу. А потом еще столько же.              Боль отступала, пока Милана дышала, роняя крупные градины пота на измаранную кровавым вином волчью шкуру. Мозг судорожно искал выход, цепляясь за слова Авелах, за ее голос, как за последнюю ниточку к реальности. Что она сказала? Здесь не было ни жизни, ни смерти? Тогда здесь не было и тела… А коли и его не было, то что же тогда Авелах терзала?              Сердце вдали грохнуло, раскатился пульсирующий стук по пространству, колыхнул Милану своими волнами. Запели голоса, полнясь болью потери, виной, отчаянием. Милана подняла глаза на Авелах, всмотрелась в них, глубоко-глубоко заглянула в ненавистное лицо. В лицо ухмыляющееся, но перекошенное болью, в лицо торжествующее, но при этом сломанное невосполнимой потерей.              -Не я убила твоего ребенка, - прохрипела она.              -Ты! – закричала во все горло Авелах, и боль вновь обрушилась на Милану, неистовая и терзающая. – Ты! Это всегда была ты! Вы, ничтожные смертные, прячетесь за своей смертью от собственной вины, будто эта хилая прозрачная ширма может спасти вас! Вы укрываетесь от ответа за дела своих рук, рождаясь вновь и вновь и считая при этом, что раз вы ничего не помните, то и кара не придет к вам! Не будет расплаты! Но она будет, Белгур! Она будет за все, что ты отнял у меня!              Боль рушилась на Милану с одной стороны осыпающимся зданием, камнепадом, штормовой волной, а с другой неистово билось огромное пульсирующее сердце миров, и в него вплеталась столь же неистовая песнь тысяч и тысяч душ, рожденных до и тех, кому только предстояло родиться. Они пели в этом диком ритме о законе шатары, о законе расплаты и воздаяния, о законе боли и отчаянья смерти, о законе, который существовал всегда и не мог быть нарушен. Он ревел внутри Миланы, он выл и грохотал, он раскатывался в ее крови, сотрясая все ее существо, он кричал ей в лицо: «Смотри на меня! Смотри!»              И она посмотрела.              Пространство изменилось, темнота обрушилась на нее, и сквозь эту темноту тянулась в далекое прошлое золотая нить. Вилась и вилась она во мгле, сквозь время, сквозь прошлое и будущее, толстая как канат, неразрушимая, и на ней золотыми бусинами висели жизни. Много-много жизней, так много, таких разных, таких чужих и при этом ее собственных. И над ними смотрели на нее полные боли и отчаянья, полные ненависти и желания разорвать на клочки глаза поруганной матери. Глаза Авелах.              И она дошла, и она увидела. Черную ночь, огненную точку, пронзительный крик, рев боевого рога. Лишь отблески, лишь осколки разбитого зеркала памяти, за которым стояла боль столь великая, отчаянье и скорбь столь страшные, что слезы хлынули по щекам Миланы.              Она зарыдала от этой боли, от боли содеянного, от боли причиненного, и мир завертелся вокруг нее. Бежала золотая нить, и тысячи решений, тысячи жизней и времен вели ее в сейчас. Сколько раз она уже сталкивалась с этим и как! Сколько раз пыталась она простить себя, пыталась изменить, избежать, и все было не то! И не находилось ни ответа, ни выхода, и лишь огонь в ночи горел, и лишь он пылал и пылал, выжигая ей глаза и лишая прощения.              И все вдруг стало понятно. И то, почему она стала столь сильной сейчас, и то, почему так стремилась спасти Гаярвион. И пытки гринальд, и бескрылая женщина стахати, и ребенок, зачатый ими в Вернон Валитэ на грани жизни и смерти, прошлого и будущего. И ненависть Авелах, обрушивающаяся на нее пеленой невыносимой боли.              Милана подняла глаза, сквозь вихрь прошлого глядя в искаженное лицо отчаявшейся женщины перед ней. Простой женщины, пусть она и была вечной Эвилид, но это сейчас не имело значения. Милана смотрела в глаза Гаярвион, какой она могла бы стать, окажись на этом месте. Милана смотрела на дело своих рук и принимала его впервые в жизни вот так целиком и полностью. Принимала все.              -Прости меня, - прошептала она сквозь муку, и Авелах закричала надтреснуто, будто подрубленное дерево или израненная птица, Авелах бросилась на нее со всей своей ненавистью, выливая на нее всю свою злобу, всю свою силу и всю мощь. Шквал обрушился на Милану горной метелью в середине зимы, черным штормом, высасывающим все тепло и лишающим жизни.              -Прости, - повторила она, и огонь брызнул ей в лицо, лишая ее зрения, сжирая ее кожу и мясо, сжигая ее всю. И в этом огне тонул крик ребенка и крик женщины, и рев труб, и шум войны. Все тонуло в нем, в этом всепожирающем пламени.              -Я принимаю всю ярость твою и всю твою боль и прошу тебя лишь об одном: о прощении, - проговорила Милана, и небо обрушилось кровавым дождем ей на голову, выедая кислотой все ее тело до самых костей, выедая ее душу и испепеляя ее в шипении и безжалостности разложения. В этом небе рыдала Авелах, сжавшаяся в грязи на крепостном дворе в окровавленном рубище, прижимая колени к груди и крича, крича, крича от бессилия собственной муки.              -Я принимаю твое наказание и твою волю. Я принимаю ответственность за дело своих рук. Я принимаю вечность боли и муки, как расплату за то, что сотворила. И если ты захочешь убить меня однажды в этой вечности – я принимаю и свою смерть. Я принимаю все.              Пылающее сердце где-то вдали бухнуло в последний раз, и от его грохота сотряслась вся вселенная, задрожала Милана, задрожало то, что было ей. А потом настала тишина. Мирная, будто первый снег, укрывший землю.              Эта тишина стояла, тянулась, длилась. Эта тишина была и, казалось, была всем, что все еще осталось в мире. Долгая-долгая, единственная вещь, что являла себя, единственная, что являлась чем-то.              А потом в этой тишине тихо-тихо запели голоса.              Что-то дрогнуло внутри Миланы, прислушиваясь к ним, к тому, как они нарастают, набираются силы, становятся полнее. Как вплетается в их мелодию вновь застучавшее сердце. Как ритм плывет над тихим миром, вплетаясь в вечность, лаская ее собой, наполняя ее. Голоса пели о прощении. Голоса пели о покое.              Она подняла голову и увидела перед собой Авелах. Сжавшуюся на полу перед ней, прижимающую острые колени к груди, тихо плачущую, пряча лицо в волчьей шерсти шкуры под ней. Она подползла к ней и легла рядом, напротив, глядя в истерзанное лицо сломленной женщины, потерявшей все и саму себя тоже.              Ничего не надо было говорить. Они просто лежали вместе на полу, и Авелах плакала, и Милана плакала тоже. И весь мир плакал над ними, обняв их обеих, обхватив их ладонями, баюкая посреди нигде.              И когда и это тоже кончилось, Авелах подняла на нее черные от боли глаза и тихо произнесла:              -Я отказываю тебе в прощении, Белгур. Нет прощения за то, что ты сделал. А это значит, что покуда я жива, мне не будет покоя. И коли так, я выберу смерть. Но тебя я накажу перед своим уходом. Отныне и впредь ты лишен забвения навсегда. Твоя память будет жить в тебе, покуда ты жив, будет преследовать тебя до тех пор, пока не сведет в могилу. Это то, что ты заслужил.              -Я принимаю это, - тихо ответила Милана и протянула ей ладонь.              Дрожащая тонкая ладонь легла в ее руку, и свет полился из нее, пожирая, наполняя собой все. Свет окатил Милану, погрузил ее в себя, и она поняла, что барахтается в нем, задыхается в нем, будто в толще воды. Сияние было везде, сияние было всем, и она хотела всплыть из него, так мучительно хотела из него всплыть. Она загребла свет ладонями, будто воду, выталкивая себя вверх. Она устремилась туда, где билось и пульсировало огромное живое сердце, полное будущего. Она всплывала из Источника.

***

      Две пылающие золотые нити – одна переплетенная с алым, другая переплетенная с черным, - вонзились в пустоту в середине узора, с шипением, треском и брызгами искр сложились в одно. И все-все тонкие ниточки, все крохотные ответвления чужих историй, времен и душ подплелись к ним, образуя одно целое. Это целое сокращалось в натуге, труде и боли, пытаясь стать чем-то, пытаясь ударить, застучать, погнать по венам кровь, жизнь, смысл.              Хэлла остановилась на мгновение, не понимая, почему узор не складывается, чего ему не хватает. Там было что-то еще, в этом удивительно красивом живом и настоящем, там была еще одна нить, которой не доставало. Ее собственная нить.              Она вскинула голову, глядя на то, как кружится в бесконечности Вседержитель, пожирая собственный хвост. Как светятся миллиарды миров по ту сторону стен бесконечных песков времени.              -Отныне я часть тебя, Вседержитель, а ты – часть меня, - тихо проговорила Хэлла, глядя в янтарные глаза Дракона Времени. – Ты научил меня идти, терять, обретать и решаться. А теперь отпусти меня обратно к тому, чему я принадлежу.              Он заревел, хлеща звезды могучим хвостом. Он устремился вперед, пожирая и воссоздавая самого себя в бесконечном цикле жизни и смерти.              А Хэлла взяла свою собственную ниточку дрожащими от усталости пальцами и приплела ее к общему сердцу, ко всем тем, кого она любила, с кем хотела провести свою жизнь, кого выбирала, чтобы быть рядом.              Вспыхнуло Золотое Сердце, сократилось впервые, ударило, разгоняя время по жилам мира.              Хэлла закрыла глаза, откидываясь назад и позволяя себе покинуть это место ради времени своей собственной жизни.

***

      Источник вышвырнул ее наружу, и Хэлла во всю мощь легких вдохнула, широко распахивая глаза и ощущая все и сразу, ощущая разом все вещи, которых не чувствовала так давно. Камень под собой, спертый воздух, полный запах крови и смерти, шум сражения, которое бушевало перед ней, энергетические прикосновения Теней, стук собственного сердца и полноту своего дыхания. И слабость, такую всеобъемлющую, такую огромную слабость, будто тело ее лишилось всей своей власти над самим собой, всей жизни, отказываясь повиноваться ей. У нее были силы лишь на то, чтобы воспринимать, но не на то, чтобы делать.              Она заморгала, пытаясь понять, что видят ее глаза. Перед ней шагах в десяти стояли стеной Анкана, удерживая вокруг себя щит и отчаянно сопротивляясь атакам ведунов. Их было немного, всего-то с дюжину человек, а щит, которым они себя окружили, больше походил на огромный многослойный кокон из всех стихий, укрепленный непроницаемым для Теней барьером. И в этот барьер бились светящиеся Защитники, среди которых Хэлла узнала и того древесного стража, что принадлежал Нильдену. Значит, он был жив.              Рядом кто-то охнул, так знакомо, так живо и звучно, но она не могла повернуть голову, чтобы посмотреть на этого кого-то. Да это оказалось и не нужно. Простучали торопливые сапоги по камню, овеянные тяжелым дыханием, а затем Милана ворвалась в ее мир, сгребая ее в охапку. Милана, живая, горячая, невредимая, настоящая Милана.              Разноцветные глаза взглянули в глаза Хэллы, и та ощутила их прикосновение всем своим существом. Будто Милана обняла не только ее тело, но и ее душу, обхватила ее своей бережностью и заботой, своей любовью, приняла всю.              -Сестренка! Ты жива!              Хэлла не успела ничего сказать, когда Милана стиснула ее в своих медвежьих объятиях. Из глаз хлынули слезы облегчения, слезы радости, слезы утомления. Единственным, что она могла сейчас делать, - было плакать и улыбаться. И на самом деле этого было достаточно, теперь по-настоящему достаточно.              Милана отстранилась и поглядела на нее, светя в ее душу своими лучезарными глазами:              -Как ты? Где ты была? Что с тобой?              -Все хорошо, - с трудом прошептала Хэлла Натиф, нежась под ее взглядом и грея ее в ответ всей любовью, что сейчас, казалось, пропитывала насквозь ее тело. – Теперь все будет хорошо. Я знаю.              -Знаешь? – Милана вскинула брови, но не успела ничего больше сказать.              Рев заполнил коридор, грохот, от которого содрогнулись стены, и на мгновение само время и пространство замерли. Тени дрогнули, отступая от светящейся сферы Анкана, а те остановились, перестав атаковать, застыли, глядя на что-то за спиной Хэллы. Милана тоже взглянула туда, открыв рот.              Впрочем, это что-то было таким большим, что Хэлле не надо было даже голову поворачивать, чтобы увидеть его. Потому что оно было повсюду.              Из сияющей всеми цветами радуги стены Источника прямо за их спинами вырос похожий на древесный нарост клубок света. Он становился все больше и больше, будто пузырь на поверхности кипящей воды, и сквозь его стенки было видно, что по ту сторону что-то шевелилось. Мелькнули знакомые очертания. Вытянутая морда, утыканная рогами, покрытая золотой чешуей, злой змеиный глаз, полнящийся янтарем, вертикальный зрачок, сжавшийся в узкую полоску, белоснежные клыки, похожие на кинжалы.              Дракон выбирался из Источника прямо над их головами.              С силой боднулся он рогатой головой, пробивая мембрану пузыря Источника, выпростал наружу огромную пасть, и Хэлла охнула. Этот дракон был не из плоти, как Дарот, что вползал в Источник какие-то минуты назад. И не из духа, как Вседержитель, что кружился в вечности, отсчитывая поворотами своего могучего тела само время. Он был из сгущенного света, такого плотного, что его можно было потрогать рукой, так быстро движущегося, что казался статичным.              Он был из саитри. Из самой сути жизни.              Пасть его раскрылась, и он заревел вновь, исторгая из утыканной клыками глотки поток сияния. Этот поток ударил в щит над Анкана, разорвал его на куски, смел прочь Теней, что атаковали их, бросил самих Анкана на пол навзничь. И за ними Хэлла увидела, как падают на землю от ударной волны его рыка и ведуны, и укрывшиеся за черной мембраной Песни Земли гномы, когда и ее тоже сорвало и унесло прочь, не оставив от нее ни следа.              С грохотом прорвали плоть Источника две могучие лапы, вонзились в камень по обе стороны от Миланы и Хэллы. Лапы из сгущенной лавы, из света, что был теплом. Золотые, увенчанные длинными когтями, солнечные лапы.              Прорвала оболочку Источника огромная широкая грудь, покрытая панцирем из света. Дракон выбирался в тоннель над их головами, прямо над ними, и Милана изо всех сил прижала к себе Хэллу, сжалась вместе с ней в комок, чтобы дракон не раздавил их. Только он, кажется, и не собирался.              Он переступил через них, заполняя своим светом коридор, заполняя собой все пространство. Стоящий на четырех лапах, с огромными крыльями на спине, увенчанный острым гребнем, с хвостом, полыхающим, будто солнце. Он сделал несколько шагов вперед и заревел в третий раз, заявляя о себе, заявляя свое право на жизнь, заявляя свое могущество.              Кто-то из Анкана попытался швырнуть в него боевой рисунок, но тот лишь вошел внутрь драконьего светящегося тела да и остался там. Тени, что раньше подчинялись ведунам, вырвались из их хватки и закружились вокруг дракона хороводом, не слушая криков своих ведунов, не реагируя на них. Дракон расправил грудь, возвышаясь над полем боя, усыпанном телами, глядя сверху вниз на сражающихся, и зарычал вновь, теперь уже тише, теперь уже – не угрожая, но предупреждая, принуждая остановиться.              А Хэлла вдруг поняла, что она знает этого дракона. Знает, кто это такой и почему он такой, и слезы побежали по ее щекам еще гуще, слезы счастья, слезы радости. Слезы облегчения от того, что все наконец-то кончилось. И теперь – стало иначе.              -Рудо?.. – едва слышно пробормотала Милана, глядя на описывающий перед ними петли по полу золотой хвост. В голосе ее звучало потрясение и узнавание.              Прошел еще миг, долгий миг, в котором саитри, обретшая форму, стояла перед ними и дышала своими новыми огромными легкими, умещающими во вздох дыхание всего мира. А затем что-то изменилось.              Свет засиял ярче, сжимаясь, и очертания дракона тоже изменились. Они будто вкручивались внутрь, образуя очертания человеческого тела – рук, ног, спины, головы, все еще объятых светом, все еще переполненных живой саитри, но уже – человеческих. Сияние держалось еще несколько мгновений, впитываясь в тело Рудо, а затем остался лишь он, стоящий в полной тишине коридора перед закончившимся сражением, перед боем, который не имел смысла.              Тишина звенела вокруг него, будто крылья, что только что разворачивались над его могучей спиной.              -Все кончено, - твердо сообщил Рудо своим обычным человеческим голосом, но на этот раз этот голос прозвучал сам по себе достаточно громко, чтобы и без драконьего рева заполнить весь коридор. – Это сражение завершено.              Несколько мгновений сидящие перед ним на полу Анкана молчали, глядя на него во все глаза и все еще пытаясь осознать происходящее. А потом один из них, не сводя взгляда с Рудо, медленно уселся на колени, склонил голову перед ним.              И остальные тоже начали проделывать это. Медленно, тихо, без сопротивления и попыток убежать, просто сдаваясь на его милость.              Хэлла закрыла глаза, опустошенная и тихая. Она смогла. Она сделала то, что должна была, и силы оставили ее. Привалившись лбом к теплой руке все еще застывшей в потрясении Миланы, она закрыла глаза и уснула.       

***

             Время вернулось на круги своя. Все вернулось на круги своя, и в этом всем Милана ощущала лишь огромное изнеможение. А еще – головокружительную легкость, от которой тело воспринималось полым и сухим, будто птичье перышко. И это ощущение после стольких дней напряженной борьбы было бесценным.              Она полулежала на полу, привалившись к стене, в чудном, вытесанном из самой скалы зале со стенами и потолком, подобными зеркалам, почти как в переходах, которые проделывали ильтонцы. Здесь разместились участники сражения с Анкана, занявшие Обитель Тишины и подчинившие ее собственной воле. Вповалку вокруг нее спали на полу выжившие в сражении ведуны. Раненых разместили в другом помещении, где их исцеляли пришедшие вместе со зрячей Манари жрецы. Мертвых ни у кого не было сил хоронить пока, и они остались там, внизу, в узком коридоре, пробитом гномами на пути к Источнику.              Рядом сопела на ворохе из одежды Хэлла Натиф. Теперь она точно была жива, свернувшаяся клубком, похрапывающая с открытым ртом и порой причмокивающая во сне. И знание, что с ней все в порядке, наполняло Милану покоем.              С другой стороны неподалеку от нее лежала к ней спиной Лайами-ши. Она тоже спала, живая и невредимая, ее успели исцелить одной из первых, и это было хорошо. Милана успела привязаться к ней.              Можно было смотреть вверх, и тогда зеркальный потолок отражал странную картину – лежащие на полу люди, спящие там, где смогли найти для себя место, укрытые тем, что попалось под руку или завернувшиеся в собственную одежду. Усталые изможденные битвой люди, которых, хвала Роксане, оказалось куда больше, чем Милана ждала. Уцелели многие. И за это стоило молиться и благодарить снова и снова, но пока она могла лишь лежать. Просто лежать, кое-как опираясь на стену, давая своему телу отдых.              Она бы тоже с радостью уснула, да не могла. Все произошедшее внутри Источника было еще так живо, так остро, так сильно с ней. Даже отголоски боли от пыток Авелах, хоть Милана и надеялась, что раз Авелах пытала ее в Источнике, где не было плоти, то эта самая плоть не сохранит о том памяти. Но она сохранила.              Память. Теперь у нее была память, и именно это не давало ей уснуть. Память о том, кем она была, о жизнях, которые прожила, о людях, которых видела, о решениях, которые принимала. Расплывчатая память, похожая скорее на воспоминание о сне, но все же слишком плотная и телесная, чтобы исчезнуть совсем. Милана помнила теперь, кем была, и это оказалось страшно. Ниточка, что тянулась от нее в прошлое когда-то совсем недалеко, теперь протянулась туда, в густую темноту временной толщи, такая длинная, что тяжесть ее казалась подобной гранитной плите. Долгие годы, сотни жизней, нанизанных на золотую нить, сотни событий, так много, что хотелось забыть, но теперь она забыть не могла.              Она закрыла глаза, проживая и это тоже, принимая и это тоже. Наказание Авелах было равноценно пережитой ею боли. Теперь – было равноценно. И каким-то образом это утешало. Как утешает знание о том, что кризис лихорадки пройден, и теперь остается только обессиленное тело, которому нужно заново научиться жить.              Но это тело – живо.              Милана прикрыла глаза, позволяя себе просто отдохнуть, позволяя себе просто полежать. Прошлые воспоминания жужжали в голове вихрем ос, мыслей, отголосками чувств, прожитых и непрожитых когда-то. Теперь она знала все о себе, все целиком от начала и до конца. Теперь у нее больше не осталось ни темных углов, ни закоулков, в которых бы царила ночь. Только свет знания, как здесь, в этом чудном зеркальном месте, где колдовской свет, отражаясь от стен, заполнял собой все без остатка, не оставляя места для тени.              Теперь она знала все о своем прошлом, а значит, владела им безраздельно. И значит – могла выбирать свое будущее. И это ощущалось иначе, чем раньше. Полнее, глубже, опорнее.              Издали послышались тихие ковыляющие шаги. Милана приоткрыла один глаз, с огромным трудом фокусируясь на выходе из зеркального зала. Кто-то вывернул из-за угла коридора, и Милана сразу же узнала его. Даже не по лицу, движениям или одежде, а по ощущению, которое окружало его. Покой, разливающийся вокруг, будто густая патока. Когда-то она уже чувствовала такое вокруг первых в Роще, вокруг Аватар, в себе, а теперь и в нем тоже.              Рудо заметил ее издали и поковылял к ней, осторожно переступая через спящих. Выглядел он паршиво: грязный, с растрепанными, давно немытыми волосами, в заляпанном рубище и еще более ветхих штанах. Милана слышала, как его босые ступни шлепали по идеально отполированной поверхности камня под ногами.              Он подошел к ней, с тяжелым вздохом опустился на пол напротив. У нее были силы только на то, чтобы смотреть на него. Вряд ли она смогла бы протянуть ему руку или подтянуться выше, переменив позу. Все они устали до полусмерти сегодня, и вряд ли погружение в Источник или даже сама саитри могли это изменить.              Под глазами у Рудо чернели огромные круги, лицо осунулось, он уселся на пол и навалился вперед, на собственные колени, просто для того, чтобы держаться более-менее прямо.              -Ну что там? – хрипло спросила у него Милана, с трудом разлепив губы.              -Да все, - со вздохом отозвался Рудо. - Последних Анкана выбили из восточных коридоров, скрутили и заперли в капсуле, созданной Поющими ильтонцев посреди камня. Их стережет мой старый приятель Альвар, перемолвились с ним словечком. Оказывается он все это время помогал тебе, - Рудо хмыкнул, качнув головой. – Вот ведь как Всеотец вяжет узор!              -Кажется, помню его, - пробормотала Милана, с трудом соотнося имя со смутным образом в своей памяти. Теперь это было сложно, слишком объемной стала эта самая память. – У него руки из сердолика. Он был с Манари.              -Да, - покивал Рудо. – Он самый. Приятно было встретиться с ним и его спутницей, я рад, что они живы.              -Много погибших? – спросила Милана.              -С нашей стороны полсотни, включая четверых ильтонцев. С их – полсотни уцелело, и теперь нам надо будет понять, что с ними делать. Остальных жрецы выходят со временем. Манари обещает, что больше из раненых никто не умрет.              -Это хорошо, - тихо прикрыла глаза Милана. Слишком много и многих она потеряла. Слишком устала терять.              -А как наша Змейка? – в голосе Рудо прозвучала нежность.              -Спит, - ответила Милана. – Храпит почище Лунных Танцоров в казарме.              -Пусть храпит, - мягко усмехнулся Рудо. – Она много сделала для всех нас. Я хоть и не уверен до конца, но сдается мне, что живы мы только благодаря ей. Я что-то чувствовал в Источнике, слышал что-то. Кажется, это было ее сердце.       -Может и так, - кивнула Милана. – Спросим ее, когда проснется. Когда мы все проснемся.              -Твоя правда.              Рудо закопошился рядом, и Милана вновь с трудом разлепила глаза, чтобы увидеть, как он ложится рядом с ней, сворачиваясь кое-как на каменном полу. Сил держать глаза открытым у нее не было, усталость все же брала свое. Да и присутствие Рудо рядом принесло нежданное и глубокое чувство безопасности. Будто она была на своем месте, ровно на том месте, на котором и должна была быть. В окружении тех, с кем должна была быть.              Вялая мысль еще тронула ее сознание, поднявшись откуда-то из глубин. Стоило об этом спросить, прежде чем окончательно отключаться, и она спросила:              -А что в итоге с гномами?              -Фризза так и не нашли, - после паузы ответил Рудо. – Но один из его стражников видел, как на него кидался Дарот, так что возможно частичка его сейчас во мне, как бы странно это ни звучало. Потому гномы решили, что теперь я могу как-то помочь им решить их будущее, раз я вроде как стал драконом, который до этого сожрал их государя. Так что я предложил им остаться здесь на время, в Обители Тишины. По крайней мере, здесь безопаснее, чем в Утворне, набитом дермаками.              -Нужно сообщить об этом Гаярвион, - слабо пробормотала Милана. – О том, что дермаки идут с юга.              -Мы уже отправили весть от твоего имени, не тревожься, - успокоил ее Рудо. – Она получит ее совсем скоро.              -Вот и хорошо, - выдохнула Милана, закрывая глаза. Какая-то мысль все еще держала ее, не давая уснуть окончательно. Мысль, раздвинувшая губы в улыбке и сорвавшаяся с языка вопросом: - Так ты теперь стал драконом?              -Похоже на то, - хмыкнул рядом Рудо.              -Осталось только найти для тебя достойного наездника, и дело будет решено, - едва ворочая языком, улыбнулась она. Рудо в ответ приглушенно рассмеялся:              -О да! Это именно то, что мне сейчас особенно нужно! Но перед этим я хорошенько посплю.              Все было кончено, битва была кончена. И она наконец-то могла отдохнуть.