take what you need, say your goodbyes

Он не понимает ни единого её слова, но каждый раз, как она подаёт голос, кончики его пальцев взбудоражено подрагивают, сдержанная ухмылка норовит перерасти в нечто большее. Она понимает только определённую часть того, что говорит он, но всё равно схватывает любой сказанный им слог, любое знакомое и незнакомое слово — мысленно примеряет их на себя, и каждый раз ей это нравится, нравится, нравится. Что бы ни нашёптывал ей сейчас Эйс, Рин упивается нежностью его голоса, сопутствующего бродящие по её телу шершавые, тёплые руки. Будь она жива, имей она настоящую, циркулирующую кровь, то та бы точно не отливала от её щёк ни на миг. Но живой она не является — глубокая синева младого лица, частичное окоченение некоторых мышц, и мыльные зрачки тому подтверждение. Серые ресницы отбрасывают на её бело-голубоватую щёку серую тень, такую холодную и гадкую, а Эйс всё равно смотрит на неё так, словно она не то, что живее всех живых, но ещё и прекраснее, сильно прекраснее, чем все они вместе взятые. Она слышит зов Сущности, жужжащий, завывающий — Сущность зовёт не её, а его. Её злит этот звук, и настораживает то, что он, кажется, и не думает на него отвлекаться, хотя спасительный люк, судя по отчётливости настойчивого бормотания, находится за стенкой, в соседней комнате поместья. Все выжившие, едва услышав хоть что-то на это гудение похожее, стремглав бегут именно туда, почти не оглядываясь — этот в ту сторону и не смотрит, глазом не ведёт. Суховатые губы жмутся к соединению между вытянутой шеей и маленьким ухом, правая рука оглаживает внешнюю сторону бедра под юбкой, левая играется с верхними пуговицами замызганной кровью школьной блузы. Эйсу её кожа напоминает едва тёплый воск, на котором каждое, даже самое малое нажатие ненадолго оставляет свой уникальный след, и он предпочитает наблюдать, скорее, за этим, чем пытаться сбежать, как сделал бы любой нормальный человек. Это не единственный необычный способ, которым он проявляет к ней снисходительность, Рин это уже давно заметила — в испытаниях с ней Эйс почти никогда не трогает поддонов из гнилого дерева, слишком слабо брыкается на пути до крюков, хотя и не сдаётся в прямом смысле этого слова — за такими же делами она заставала так же Юи и Элоди, но ни та, ни другая не заходили в своих странностях так далеко, как зашёл Висконти. В каком-то роде это даже пугает. Она не хочет, чтобы это прекращалось. Ямаока смотрит на него сверху-вниз, спиной прижавшись к холодному, незаведённому генератору, когда он спускается ниже, прищипывая кожу шеи губами, и на пару секунд останавливается, чтобы оценить уже полуобнажённую грудную клетку с минималистичным серым балконетом — таким же утрированно старым и грязным, как и любая другая одежда, которую для них воссоздаёт Сущность — но даже так, по-своему утончённым. Ему интересно, правда ли она носила такое раньше, но он этого не спросит. — А тебе идёт. — Криво улыбается Эйс, прежде чем прильнуть лицом к ложбинке меж скромными грудями, а левую руку устроить ей на голую, тонкую талию. Он в дразнящей манере проводит по ней языком, трётся и ластится. Она не понимает, как на это реагировать, хотя встречаются в подобной обстановке они уже не в первый раз, и делает он такие вещи постоянно. — Очень мило. Рин никогда не нравилось видеть себя в школьной форме раньше, как не нравилось видеть её и одноклассникам, и, в недалёком будущем, одногруппникам. Уборщица Ямаока ни для кого привлекательной никогда не казалась, и никто, кроме мамы, ни разу не называл её красивой, не делал искренних комплиментов ни внешности, ни стараниям. От рода своего она не унаследовала ничего хорошего — только всепоглощающую ненависть, горячую кровь и смертоносную жажду мести, а из бренной жизни не вынесла ничего, кроме колючей тоски. Эйс об этом, конечно, не знал, не мог знать, а значит и не играл на больном специально — да, без сомнений понимал, что вскружил ей голову, ему ведь уже почти за пятьдесят, и за разгульную жизнь ему удалось затянуть к себе в постель немалое количество женщин, как невинных студенток, так и вычурных бельфам, должен уже осознавать силу своего шарма — в действительности всё, что он делал, делалось с особым намерением доставить удовольствие, а не задобрить или отвлечь. Комплименты подбирались только под то, что ему правда в ней нравилось, а не для вежливости. В любой другой день, в любом другом месте, с любой другой женщиной он вёл бы себя так же, как с ней — и никакого злого умысла. Будь она кем-то другим, кем-то более привыкшим к любви, к уважению, не будь она сплошь утыкана осколками битого стекла, которые Эйс так предусмотрительно обходил, то имела бы основания обозлиться на него, грубыми кусками порубить на коленях восседающую пред ней тушу, безо всяких сожалений, и была бы совершенно в этом права, особенно если учитывать причину их пребывания здесь — но один лишь факт того, что кто-то, особенно кто-то вроде него, может с таким трепетом относиться к этому истерзанному телу, что кто-то может это тело желать, её останавливал. Хотя насчёт желания, правда, спорно — он ведь и не думает раздеваться сам, и даже украдкой не прикасается к себе. Немного обидно. Совсем чуть-чуть. Для него всё не так, как представляется ей. И тело японки, молодое, хотя потерявшее и цвет, и тепло, кажется Эйсу просто прелестным — оно ничем, кроме порезов, от любого другого девичьего тела не отличается; такое же гладкое и мягкое, не лишённое уже сформировавшихся, несомненно женственных, сносшибательных изгибов и тут, и там. Нет причин противиться желанию потрогать, погладить или попробовать, особенно если взамен ему дарят и возможность уйти живым, и греющую бессмертную душу моменты, которые можно повспоминать в особо плохие ночи. Правая рука его, тем временем, перескальзывает со внешней стороны бедра ко внутренней, и Рин нехотя ёрзает, поддаётся навстречу, хотя в прошлый раз клялась себе, что будет более терпеливой. Она отворачивает голову, и тёмные локоны, срезанные почти по плечи скрывают её лик от зорких, тёмных глаз. Висконти изучает её, зубами оттягивая предварительно расстёгнутый лифчик вниз — Рин и не заметила, когда именно застёжка раскрылась, хотя обычно всегда замечает любые прикосновения к собственной спине, даже самые малые. Это застаёт врасплох. Не хочется смотреть на него в ответ, но она, всё же, помогает избавиться от верхней части белья руками. — Я уже говорил о том, какая красивая у тебя грудь? — Вопрошает игрок, в дразнящей манере проводя вокруг ореола соска языком. — Треугольные. Смотришь на них — и они как будто бы с тобой здороваются. Он цитирует Николаса Кейджа, хотя прекрасно догадывается, что отсылки Дух не оценит, даже если бы смотрела — особенно если бы смотрела. Не выжидая ответа, которого всё равно не сможет разобрать, вбирает сосок в рот полностью, и несильно его втягивает. Чувствует, как девичий живот напрягается, а потому и сам довольно хмыкает, продолжая её мять. Пальцы правой руки подбираются к трусам, и он без особого напора проводит по волглой ткани указательным пальцем, оценивая свои достижения. Рин что-то лепечет. Тот ничего не отвечает. Одной рукой задирает подол её юбки, немного стягивает влажное бельё, другую заводит за копчик, придерживая. — Посмотришь на меня, детка? Давай же. — Протяжно выдыхает Эйс, на миг отрываясь от уже всюду обцелованных грудей. Средний и безымянный пальцы скользят меж половых губ, большим он медленно массирует выпуклый клитор. Странно, что такие процессы для неё до сих пор не вне вопроса, но не им жаловаться; пути Сущности неисповедимы. Дух хватается за его пиджак, плотно и живо, но повернуться так и не решается. — Я хочу видеть твоё личико чаще, прелесть. Посмотри на меня. Пожалуйста. В поместье Ямаока прохладно, пахнет прелым деревом и пылью. Мужчина снова припадает к её уху, опаляет дыханием, и только это заставляет её сдаться. Два взгляда — томный, но в то же время слезливый, и раззадорено-игривый — снова встречаются, глаза-в-глаза. Эйс накрывает её губы своими и несильно щурится, пальцами проникая в склизское лоно. Из неё вырываются кряхтящие стоны, и он проглатывает их с робким движением кадыка, ритмично наращивая скорость; Он уже знает, как ей нравится, так что глубоко анализировать получаемую в ответ реакцию нужды нет. Наблюдает буднично, учтиво, пока Рин извивается в его руках, хнычет и выворачивается к нему навстречу. Пару раз задевает его куском стекла, но то не справляется ни с пиджаком, ни, тем более, с рубашкой, так что царапин на нём не остаётся. Наверное, всё же хорошо, что Висконти всегда остаётся одет, игнорируя пульсирующую ломоту в собственном теле. Было бы неловко в пылу страсти оказаться пырнутым и последней жертвой полечь от потери крови, не доставшись ни себе, ни самой госпоже Сущности, ни ей. А страсть тут, бесспорно, имеет место быть, потому что никак по-другому не назвать то, как Рин вгрызается в его нижнюю губу, когда он пытается напокамест отстранить лицо для быстрой передышки, или как она не понимает, куда деть свои никак не перестающие дрожать руки, и поэтому хватается то ему за лацканы, то за округлые складки пиджака, то за гладкие, прилизанные бриолином волосы, прямо у седых корней. — Умница. — Хрипло смеётся игрок, отмечая, что Рин, мозгами-то, здесь осталась только наполовину. Она уже не слушает, пропускает всё мимо ушей. По лицу течёт одинокая струйка пота, взгляд туп, почти не бегает. Он хорошо справляется с поставленной задачей. — Давай, детка, не упрямься. Кончи для дядюшки Эйса. Не нужно повторять дважды. Рин не столько повинуется, сколько, наконец, срывается от вкрадчивого тона последней на ночь просьбы. — Вот так. Хорошая девочка. Фарфоровые бёдра сами собой вскидываются вверх, и её берёт крупная дрожь, отдающаяся в каждой, без исключений, её конечности. Она скулит, воет, пока мужчина перед ней не шевелится вовсе, прижимая её торс к своему в некоем полуобъятии. Всё утихает, и они сидят так ещё с две минуты, прежде чем выживший наконец поднимается со скрипучего пола и отходит на пару шагов. Дух не препятствует — сводит ноги друг с другом, затылок укладывает на генератор, и никуда, особо, не смотрит. Эйс поправляет рубашку, запускает руку в собственные волосы, и впервые отворачивается в сторону дверного проёма, за которым должен располагаться люк. Воздух становится холоднее. Она не может замёрзнуть чисто физически, но потеря тепла живого тела в непомерной близости от неё всё равно оттого ощущается, как великая трагедия. Плохо изученного в школе английского ей недостаточно, чтобы сформировать внятное предложение и попросить того остаться. Японка молчит. Он не улавливает немого намёка, когда она кладёт ладонь к себе на шею, и медленно ведёт к груди, пытаясь воссоздать жар трения, которого ей, в этот раз, немного не хватило. — До следующего раза, детка. — はい。