возьми моё сердце

      Теперь мысли о смерти преследовали Джисона постоянно.       Он понимал, что ему не стоит переживать раньше времени, ведь чувствовал он себя относительно неплохо, единственными симптомами того, что с ним что-то не так, были усталость, которая проявляла себя под вечер, придавливая его к кровати, и какое-то внутреннее ощущение, которое появляется перед тем, как ты заболеваешь.       Тем не менее, Джисон думал о смерти.       Раньше, ещё до того, как всё это произошло, он задумывался о том, что однажды его не станет. Впервые осознание этого прострелило его в глубоком детстве, когда он понял, что никто не вечен, и в итоге всё заканчивается одинаково. Мысль об этом была огромной и необъятной, и пока она крутилась у него в голове, ему казалось, что он пытается обнять чёрную дыру — такой бесконечно большой, глубокой и тёмной она была. Думать об этом было некомфортно, где-то внутри зудело настойчивое «не может этого быть», ведь вот он — у него есть руки, ноги, голова, есть сердце, которое бьётся, и целая жизнь впереди.       У него есть коллекция книг про динозавров (его любимый — диплодок), в кондитерской лавке рядом с домом продаются кислые конфеты с жидкой шипучкой, обжигающей язык, а в сезон дождей он снова наденет яркий дождевик и резиновые сапоги в горошек, и сможет гулять по лужам. И неожиданно понять, что однажды всего этого не станет, что его не станет, было очень болезненно. Джисон несколько дней был непривычно тихим, обдумывая это, а затем мозг, как это обычно бывает, вытолкнул неприятные мысли, и он снова стал собой — шумным маленьким Джисон-и.       Иногда они возвращались. Но никогда не задерживались надолго. Так уж устроен человек. Мы стараемся избавиться от мыслей, причиняющих нам боль, — это естественный механизм защиты самого себя.       Однако теперь Джисон думал об этом постоянно: утром и вечером, в течение дня, ловил себя на этих мыслях даже тогда, когда занимался совершенно обычными делами, и это угнетало. Он затихал и останавливался, замирая в моменте и размышляя о том, сколько же ему на самом деле осталось. Беспокойство не уходило. Джисон старался занять себя хоть чем-то, найти что-то, что сможет избавить его от навязчивых мыслей, но никак не находил.       Он чувствовал себя, как в клетке. Запертый один на один с самим собой, он боролся, кусался и дрался, но всякий раз проигрывал, потому что это было сильнее, чем он.       И, конечно, в конце концов, Минхо заметил его беспокойство.       Они проводили вместе достаточно много времени, особенно с тех пор, как на плечи Джисона легли обязанности по доставке заказов, и он не мог сказать, что это не делало его жизнь чуточку лучше. Вместе с тяжелыми мыслями пришли и размышления о том, как же он всё-таки относится к самому Минхо, и образ колдуна, возникающий в голове подозрительно часто, стал отзываться в сердце Джисона сладостной дрожью, а внутренности сжимались от предвкушения встречи. Джисон начал ждать, когда же они снова окажутся рядом, и это о чём-то, да говорило.       Несколько дней Минхо ходил вокруг да около, как будто бы между прочим спрашивая о том, как Джисон себя чувствует. Тот отмахивался, делая вид, что всё в порядке, и упорно игнорировал то, что его сердце начинало биться чаще, стоило колдуну обратить на него внимание. Может быть, это последствия проклятия. Может быть, Минхо ему совсем не нравится. Джисон убеждал себя в этом, как будто бы не понимал, что обманывать себя — заведомо плохая идея, обречённая на провал. Он знал, что на самом деле, Минхо его привлекает, даже очень. Всё чаще он зависал, глядя на то, какой колдун красивый, а разговоры с ним повышали настроение на несколько ступеней, и нужно было быть совсем идиотом, чтобы не осознать очевидного.       Джисон идиотом не был.       Но и опыта отношений как таковых не имел.       Ему нравилась девочка в школе, а потом, уже в колледже, он осознал, что трепетать его сердце может не только от вида мягкой девчачьей улыбки, но и от старосты его группы, который всегда относился к нему как к младшенькому, подкармливая сладостями и похлопывая по спине за успехи в учёбе. Джисон даже подкинул ему анонимную валентинку, но признаться не решился.       Ему казалось, что он для этого не создан: отношения виделись ему чем-то, во что нужно вкладывать все силы, и он боялся, что подведёт другого человека. Конечно, у него был и первый поцелуй, и даже какие-то неловкие касания через одежду с одним из парней на студенческой тусовке, когда они все выпили больше, чем следовало, но ничего серьёзного никогда не происходило, и его это, надо заметить, не слишком тяготило.       А что делать с Минхо — Джисон понятия не имел.       Между ними всё было куда запутанней.       Они провели вместе почти несколько месяцев, и за это время Джисон так и не разобрался в том, кто же такой Ли Минхо. И никак не мог разобраться, как именно ему вести себя с ним.       С одной стороны, он мог бы пустить всё на самотёк. Джисон думал об этом много раз, но эти мысли причиняли ему дискомфорт: отпустить ситуацию хотелось, но никак не получалось, потому что создавалось впечатление, будто бы он сдался. А сдаваться Джисон не планировал. Он пришёл сюда не для того, чтобы жить каждый день как последний, он хотел будущего для себя. Даже если мысли о смерти посещали всё чаще, а твёрдой уверенности в том, что Минхо найдёт способ избавить его от проклятия, не было, Джисон не собирался так просто капитулировать. А значит, он не мог просто делать то, что хотел, ведь всё имеет свои последствия (как жаль, что понял это он после того, как сделал что-то, из-за чего его прокляли).       Но и строить планы на будущее с Минхо Джисон не мог. Хотел, но не мог, потому что все эти переглядки, неловкие улыбки и забота были хороши, но всё ещё являлись слишком зыбкой почвой для того, чтобы строить на них фундамент с мечтами о том, как они с Минхо весело бегут в закат, держась за руки.       Это мучило его так сильно, что в конце концов, он стал закрываться в себе. Избегал разговоров и взглядов, отстранялся так сильно, насколько это вообще было возможно, и Минхо, к сожалению, дураком не был, поэтому в один вечер поймал его в гостиной, когда Джисон уже собирался уйти, и посадил на диван, устраиваясь напротив.       Под внимательным взглядом колдуна было неловко. Джисон поёрзал, посмотрел себе под ноги и тяжело вздохнул, понимая, что избежать тяжёлой участи серьёзного разговора никак не получится, а значит, придётся это просто пережить. Что говорить — он не знал, но чувствовал, что врать бесполезно, да и как-то глупо. Он хотел быть честным с самим собой и с Минхо, который продолжал сверлить его взглядом, словно в ожидании чего-то. Как будто надеялся, что парень сдастся первым, скажет, что именно его тревожит, и Джисон был бы рад, да только сам до конца не понимал, что же так сильно зудит где-то там, внутри, под рёбрами.       Чего он хотел от Ли Минхо?       Любви до конца жизни? Может быть, но это скорее было обращено не конкретно к Минхо, а в принципе. Джисон хотел любить и быть любимым, хотел счастья, спокойствия и возможности прожить свою жизнь без больших потрясений.       Конкретики? Возможно. Джисону хотелось бы знать, что будет дальше, какое будущее его ждёт, но едва ли Минхо мог ответить на эти вопросы, и уж точно он не мог гарантировать ему того, что Джисон будет жить.       Так чего же хотел Хан Джисон?       — Так и будем молчать? — Минхо закинул ногу на ногу, откидываясь на спинку дивана, и Джисон пожал плечами.       — Мне нечего тебе сказать.       — Можешь, например, рассказать, почему бегаешь от меня, — Минхо усмехнулся. — Думал, я не замечу?       — Думал, что ты будешь более тактичным и не станешь спрашивать об этом, — Джисон сам не заметил, как начал грубить, хотя в этом не было необходимости.       Минхо просто беспокоился. А Джисону было нечего ему сказать.       Точнее, слов было так много, что они просто не хотели складываться в осмысленное предложение. Все его тревоги, страхи, надежды и мечты наконец-то догнали его, придавливая к дивану в полутёмной гостиной, и Джисон задыхался под их весом, не имея возможности скинуть с себя.       Говорить — базовое умение, этому учат с младенчества, и в течение всей жизни мы пополняем свой словарный запас для того, чтобы понимать и быть понятыми, но, Боже, как же это порой сложно: подобрать нужные фразы, вложить в них именно то, что ты чувствуешь, и не бояться, что выйдет нелепо. Джисон не знал, как объяснить всё то, что тлело внутри него, как рассказать о том, что его тревожит.       — Я не самый тактичный человек, — Минхо язвительно улыбнулся, но в ту же секунду стал серьёзным. — Эй, Джисон. Я правда... переживаю за тебя. Всё же было хорошо.       — Ничего не было хорошо, хён. Если бы было, то я бы здесь не оказался.       Минхо молча посмотрел на него, чуть нахмурившись, и Джисону стало больно от того, какими грустными были глаза колдуна в этот момент. Он понимал, что Минхо к нему, очевидно, тоже испытывает что-то, что не получило форму слова, но было внутри него и вырывалось на свободу с каждым заботливым жестом, каждой фразой и каждым взглядом.       И это делало всё таким ужасно сложным.       Джисон был проклят, а Минхо был тем, кто мог его спасти, и способ был очевиден, но вот какая глупость: Джисон этого не хотел.       Только не таким путём.       А другого не находилось.       Хотелось избавиться от этого гнетущего чувства внутри, хотя бы на несколько часов, пусть даже на один вечер, и Джисон, подумав, осторожно спросил:       — У тебя есть выпивка?       — Что? — Минхо озадаченно склонил голову на бок, и Джисон понял, что даже такой простой жест колдуна приводит его чуть ли не в щенячий восторг. — Ты серьёзно?       — Да. Давай выпьем. Я устал и хочу расслабиться.       Запивать свои проблемы, недосказанность и чувства алкоголем — так себе затея, но у Джисона не было сил для того, чтобы разбираться со всем этим прямо сейчас. Может быть, градус развяжет ему язык, и он сможет рассказать Минхо обо всём, не испытывая при этом неловкости?       Бутылка хорошего вина (Джисон присвистнул, увидев марку и прикинув стоимость) нашлась в кладовой, Минхо достал красивые бокалы, и всё начиналось более чем прилично: они обсуждали насущные дела, заказы и погоду за окном, Минхо рассказывал о своём детстве, избегая слишком откровенных подробностей, упоминая лишь о том, что рос с бабушкой и был самым непослушным и вредным ребёнком на свете.       Они обходили стороной острые темы, но в конце концов всё превратилось в ужасный беспорядок: одеяла были раскиданы на полу спальни колдуна, куда они переместились ближе к середине вечера, Джисон пил из горла и неожиданно для самого себя заплакал, противно хлюпая носом и чувствуя только горечь на языке.       — Хён, я... Я хочу жить, понимаешь? — он вздохнул, откидывая голову на плечо Минхо, который согласно замычал, и Джисон продолжил: — Мне нравится жить.       — Я понимаю, Джисон, — Минхо обнял его одной рукой, притягивая ближе, и осторожно забрал бутылку, мягко улыбаясь. — Думаю, с тебя достаточно.       Наверное, это и правда было так: Джисон чувствовал, как фонарики, подвешенные к потолку комнаты, начинают мелькать слишком быстро, вызывая головокружение, и как внутри не остаётся той приятной лёгкости, что была в самом начале, только горький ком где-то в горле, который никак не удавалось сглотнуть.       Он никогда особо не напивался, и сейчас, выпив больше, чем когда-либо, чувствовал себя растерянным. Ему казалось, что это поможет освободиться от переживаний, но их только прибавилось, потому что тепло тела Минхо стало ощущаться как никогда остро, а мысли то и дело возвращались к вопросу о том, какие же на вкус его губы. Джисон завис, расфокусированным взглядом пялясь на потрескавшуюся кожу на них, на то, какие они влажные и слегка покрасневшие от выпитого вина, на каждый изгиб, размытый лук Купидона, и на то, как идеально они подходили к губам Джисона.       У Минхо асимметрия: верхняя полнее нижней. У Джисона всё наоборот.       Джисон проклят, а Минхо тот, кто может его спасти, отдав своё сердце.       И Джисон, задыхаясь от переполняющих чувств, сдаётся на милость самому себе и собственной пьяной глупости, прижимаясь к чужим губам в мягком, неловком поцелуе.       Он ожидал, что Минхо его оттолкнёт. Надеялся, что это будет не так, но ожидал обратного, в конце концов, никогда нельзя до конца быть уверенным в чувствах другого человека, пока он не скажет тебе напрямую. Но терпкие от выпитого вина губы Минхо поддались, раскрылись, и он с тихим, полным удовольствия стоном притянул Джисона ближе, несдержанно хватая его за бёдра, сжимая и заставляя краснеть, потому что вот так — это слишком ошеломляюще, слишком ярко, слишком приятно.       Джисон обвил руками его шею, пьяно хихикая в поцелуй, отстраняясь на секунду и ловя звёзды в глазах напротив.       Минхо красивый. Очень. До боли, до гудящих под рёбрами чувств, до спёртого дыхания, глупой улыбки и невероятной нежности там, внутри, в районе проклятого сердца — вот настолько Минхо красивый.       Можно ли с точностью до секунды определить момент, когда ты понял, что человек напротив — это нечто большее, чем просто знакомый или друг? Есть ли какая-то инструкция к самому себе, чтобы разобраться в сложном механизме чувств и эмоций?       Может быть.       Но у Джисона её не было, и он двигался наугад, кончиками пальцев по чужой щеке прокладывая себе путь к осознанию того, что Минхо — не просто мимолётное увлечение или симпатичный парень, с которым его связала судьба-злодейка, Минхо — это что-то, что он никогда не забудет, потому что не хочет забывать. Есть отдельное место, где хранятся самые дорогие воспоминания: смех друзей, первая победа, первый осколок кем-то случайно, а может и осознанно, разбитого сердца, первый шрам на коленке после летней прогулки на велосипедах и вкус того самого мороженого в жаркий полдень, которое таяло, стекая по рукам вниз, пачкая одежду, но было лучшим на свете.       Джисон собирался оставить поцелуй с Минхо в этом самом месте: глубоко внутри себя, чтобы возвращаться к нему тёмными вечерами, согреваясь от воспоминаний о нём.       У Минхо в комнате под потолком фонарики и тысяча и один амулет на стене, защищающий от злых духов. Джисон лежал, глядя на них, тихо хихикая от нежных прикосновений губ к собственной шее, пока Минхо прижимался к нему всё ближе и ближе, хотя расстояния между ними и так почти не осталось.       Ленивые, сонные, пьяные поцелуи посреди мягкой кровати отзывались сладкой дрожью внутри. Джисон завозился, устраиваясь поудобней, потёрся кончиком носа о кончик носа Минхо, и тихо прошептал:       — Это ведь не навсегда, да?       Минхо вздохнул, на секунду прикрывая глаза, и Джисон испуганно замер, считая, что всё испортил.       Ну конечно, он в этом мастер — разрушать атмосферу, только открыв рот. Захотелось отмотать время обратно, чтобы не говорить ничего и просто наслаждаться, но Минхо осторожно погладил его по волосам, путаясь пальцами в прядях, и ответил:       — Ничего не навсегда. Но я постараюсь, чтобы это продлилось как можно дольше. Ещё успею тебе надоесть.       Джисон усмехнулся, кивая, так и не говоря о том, что Минхо — плохой лжец.       Они вернулись к поцелуям, мягко прикасаясь губами, обмениваясь тихим смехом и молчаливым соглашением с тем, что никто больше не будет поднимать тяжёлые темы, по крайней мере, до тех пор, пока это не станет необходимостью. Можно тысячу раз сказать о том, что всё плохо, но лучше от этого точно не станет. Джисон всё ещё боялся и всё ещё хотел жить. Он всё ещё до конца не понимал, кто же такой Ли Минхо и что ему делать с этим странным чувством влюблённости, но предпочитал забыть обо всём, целуя сладкие, мягкие губы напротив.       Сон медленно забирал его в свои объятия, и Джисон собирался уйти к себе в комнату, не зная, насколько будет уместным оставаться в кровати Минхо. Заёрзал, поднимаясь, но колдун вцепился в него клещом, обвивая руками и ногами, и пробормотал:       — Останься.       — Боишься спать один?       Минхо молча кивнул, укладывая голову на грудь Джисона и забираясь рукой ему под футболку, укладывая ладонь на живот, обжигая прикосновением.       Дуни тарахтел на фоне, тихо фыркал и вздыхал, совсем как большой кот. В голове у Джисона шумело от выпитого. Он смотрел на фонарики под потолком, жёлтыми пятнами расплывающиеся перед глазами, и сонно гладил Минхо по голове, медленно кочуя между мыслями о том, что завтра ему нужно будет разнести заказы, которые накопились, новом рецепте, найденном в старой книге, и колдуне, мирно спавшем у него на груди.       Кто такой Ли Минхо? И кто дал ему право быть таким беззащитно-нежным?       Джисон смотрел на длинные ресницы, на светлую кожу и едва заметную морщинку между бровями, и не понимал, как он оказался в ловушке похуже, чем какое-то там проклятие, ведь даже если способ его исцелить найдётся, он уже привязался к Минхо так сильно, что едва ли сможет уйти.       — Спокойной ночи, — шёпот утонул в тишине комнаты, растворился в амулетах и фонарях, и Джисон закрыл глаза, засыпая, чтобы следующим утром сгореть от смущения.