Скажи мне, что ты меня любишь

      Собираясь по утрам, Летти спрашивает себя, как всё могло бы разворачиваться по иному сценарию? Могло ли вообще разворачиваться? Познакомилась ли бы она со Скуало? Стала бы Хранительницей Облака Варии? Могла бы спокойно думать о родном городе и не рыдать?       Она привычным движением рук забирает волосы в тугой пучок и плавно огибает стол. В глаза бросается подписанный своей рукой отчёт. Летиция Конте. Полукровка с отцом-итальянцем и матерью-японкой. Не её фамилия, хотя, казалось бы, должна была с ней срастись за столько лет, а всё равно не верила, что обращаются к ней. Медлила несколько секунд, а потом напоминала себе, что это теперь она. Такова новая реальность.       В такие моменты Летти неизменно думает об Але. Альфред Конте, в одночасье потерявший семью: родителей и двоих старших сестёр, принявших смерть от неизвестных. Тогда время было неспокойное, семьи нападали друг на друга, заметив слабого; за малейшее подозрение в предательстве или каком-то не таком взгляде объявлялась война.       Ей и Алу не повезло.       Летти отпивает прохладной воды и прижимает стакан ко лбу, прикрывая глаза. Против воли в голову лезут воспоминания, в которые она окунается, как в воды. Летиция Розарио была ребёнком, когда всё случилось. Дом, любящие родители, относительно нормальное детство, невзирая на отца-мафиози — кажется, повезло. А потом в один момент она всего лишилась благодаря чьей-то руке, решившей, кому жить, а кому — нет. Случившееся помнит урывками. Помнит, как они сидели на полу, и мама прижимала её к себе, успокаивая, хотя сама боялась не меньше. Помнит, как цеплялась за мамино платье, зажмурившись. Помнит, как молилась, чтобы всё закончилось.       — Всё будет хорошо, моя девочка, всё будет хорошо, слышишь? — повторяет Йоко, обхватив её лицо ладонями и заставляя посмотреть на себя. — Папа нас защитит.       — Мама… — тянет жалобно Летти.       — Ничего не бойся, Летти. Никогда ничего не бойся. Требуется немало мужества, чтобы противостоять врагам, и ты им обладаешь, пусть пока ещё сама этого не осознаёшь. Моя храбрая девочка.       Йоко обхватывает лицо дочери ладонями и крепко-крепко целует в лоб.       Сегодня Летти надевает серьги с топазами, по цвету напоминающие что-то, что она уже видела. Требуется всмотреться в своё отражение, чтобы понять, что цвет камней похож на цвет глаз Дино Каваллоне. Летиция вздыхает, тянется рукой к уху, чтобы всё это снять, но останавливается.       Не такая уж и плохая ассоциация.       Она поправляет ворот белоснежной рубашки и вновь смотрится в зеркало.       К Дино Каваллоне она относится по-разному. В какие-то дни она им восхищается как боссом, потому что по примерам Тсуны и Занзаса (отца тоже вспоминает, но она тогда была ребёнком, чтобы понимать всё, что он делает) знает, что управлять семьёй нелегко. В какие-то дни он её неимоверно раздражает своей улыбкой, жизнерадостностью и заботливостью. Летти не верит во всё это — так не бывает, чтобы в человеке сочеталось столько хороших качеств. Дино — добр, и она, видевшая слишком много плохого, в добро не особо верит.       Да и сама ведь не очень и добрая — статус Хранительницы Облака (тем более, Варии) обязывает. Остальные варийцы от неё не отстают и, наверное, некоторые родители пугают ими своих непослушных детей. Что ж, пусть боятся.       Она спускается по лестнице, когда ей на телефон приходит сообщение, и планы приходится менять: Летти проходит в столовую, где сидят некоторые из офицеров Варии, и занимает место рядом с Луссурией.       — Ну вот и займись этим сам, — дёргает плечом Бельфегор, видимо, повторяя одну и ту же мысль в который раз для Луссурии. — Нам это зачем? Как будто больше нечем заняться.       — Потому что это касается нас всех, — терпеливо поясняет Луссурия. — Мы не можем не пойти на день рождения Тсуны-чан. А именно это и собирается сделать наш несдержанный босс. Неужели вы не…       — Емицу получит отличный повод к нам прицепиться, — перебивает его Летти. Вария для него как кость в горле, с которой он ничего не может сделать. Девятый не позволит, да и Тсуна не станет это делать. Летти знает, что Савада-старший очень хотел бы их убрать.       — И тогда нас точно вышвырнут: зацепится за это, потом вспомнит ещё что-нибудь, недоброжелатели помогут развить ему мысль, — кивает подошедший Скуало. — Луссурия прав — не пойти на день рождения Савады нельзя. Соберутся все шишки в мафии, сочтут ещё провокацией. Одно дело не ходить на какие-то совещания или собрания, а другое — мероприятие подобного рода, — он вздыхает. — Мы тебя услышали, Луссурия.       — Поговоришь с Занзасом?       — Да. Как раз к нему надо. А остальные… — мечник обводит всех собравшихся за столом взглядом. — Выглядите прилично. Попробуете что-нибудь выкинуть — лично переодену. Что сидим? Расходимся! — гаркает Скуало.       — Ты в курсе, что будет приём? — спрашивает Вивиан, когда Летти приходит к ней в комнату.       — Да, в честь дня рождения Тсуны.       — Нет, не он.       — Ещё один? Кто устраивает?       — Какая-то семья из Альянса, — говорит Вивиан, вываливая из шкафа вещи на пол. Она придирчиво начинает рассматривать свои платья. Короткие, яркие, с блёстками, с перьями — выбирай на любой вкус.       — Делать им нечего, — ворчит Летти. — Только и ищут повод, чтобы собраться и напиться.       Вивиан улыбается, отбрасывая в сторону несколько нарядов.       — Придумала, как будешь отмечать свой день рождения?       — Нет.       — Да ладно тебе, Летти! Тридцать лет — круглая дата!       — На год ближе к смерти, — ворчит Конте. — Что в этом дне особенного? — она поднимает короткое платье в золотистых пайетках.       — Твои родители не устраивали тебе дни рождения?       — Устраивали, — Летти перекладывает платье в руке таким образом, что пайетка больно впивается в кожу под ногтем. Это отрезвляет и позволяет ей держать себя в руках. — Я не хочу об этом говорить, ладно?       — Ладно, — кивает Вивиан, с растерянностью глядя на неё. — Как скажешь, но… Совсем ничего не хочешь?       — Соберусь с Алом и Фелицией. Она испечёт торт, как делает каждый год. Будет ужин в очень узком семейном кругу. И хватит с меня. Выбрала платье на приём? — меняет Конте тему, опуская несчастное платье в кучу тех нарядов, что Вивиан разонравились.       — Нет. Кажется, придётся покупать новое. Всё слишком короткое, не вписывается в дресс-код. А у тебя есть что-нибудь? — Вивиан улыбается, произнеся эти слова. — Конечно, есть. Луссурия называет тебя «модницей». Ты вторая после него.       — Думаю, мне тоже не помешало бы пройтись по магазинам.       Губы Вивиан вновь растягивает в улыбке. Она ещё активнее принимается перебирать свои платья, за чем Летти наблюдает некоторое время, а после уходит, чтобы заняться документами. Следом за ней в кабинет входит Фран и кладёт папку на краешек стола. Летти поднимает голову, вопросительно на неё смотря.       — Что там?       — Информация по семье Манчини.       — Так быстро всё собрали?       — Бельфегор не особо долго и возился, — говорит Фран и покидает комнату.       Летти открывает папку и бегло просматривает отчёт, получая подтверждение своим мыслям о боссе семьи Манчини.       Похищение девочек для поставок в бордели. Попутно убийства и изнасилования.       — Сукин сын, — бормочет Конте себе под нос, резко захлопывая папку.       Когда она приходит в себя, то царит мёртвая, действительно, мёртвая тишина, и это Летти пугает.       Все мертвы: родители, прислуга, враги.       Остаётся пепелище.       Пепелище и она, Летти.       Летти падает на колени и кричит так, как никогда не кричала в своей жизни: истошно.       Она облачается в чёрные брюки с рубашкой, которую расстёгивает на несколько пуговиц и заправляет в брюки. На плечи ложится варийский китель, и финальным штрихом в образе становится алая помада — Летти тщательно прокрашивает губы.       По мрамору неторопливо стучат каблуки.       — Дон Манчини.       Её тон не предвещает ничего хорошего, как и вскинутые пистолеты: двое охранников падают замертво в кабинете клуба Манчини. Он взвизгивает и бледнеет, вжимаясь в кресло, и Летти чувствует лишь отвращение. На помощь не позовёт — она пригвождает его взглядом к месту. Каков босс, таковы и Хранители — все в мафии это знают.       — С-синьорина К-конте, — запинаясь, выдавливает из себя мужчина. Летти опускает одну руку с пистолетом, а второй целится ему в лоб.       — Мы, Вария, на многие пороки закрываем глаза, но не на дела с детьми, — произносит она таким тоном, будто что-то рассказывает, а не отмеряет секундами, сколько человеку осталось жить. — Сайонара, — говорит на японском и фразу заканчивает уже на итальянском, — дон Манчини.       Помещение озаряет фиолетовый свет.