я принёс тебе жёлтые подсолнухи

      Чонгук жмурится, но никак не может уснуть. Он слышит перешептывания, которые переходят на высокий тон, а потом опять утихают. Это в гостиной говорят о нём. Всё тело горит, особенно кончики ушей. Он ворочается в разные стороны, пытается не вслушиваться, но не выходит.       Он свешивает ноги с кровати, но не обувает тапочки, потому что они будут шоркать. А Чонгук хочет остаться незамеченным. Он тихонько открывает дверь своей комнаты, придерживая ее от скрипа, который в принципе невозможен, ведь ремонт в доме закончили пару месяцев назад. Чонгуку нравится его новая комната, стены сделали в синих тонах, словно море, а на потолке растянулся космос. Игрушки некуда было ставить, все полки забиты книгами и мелочевкой, которую только может захотеть ребенок. Но… всегда есть «но». Чонгук в самой глубине своей детской души ощущал, что родители просто от него откупились. Потому что никто из них ни разу не пришел с ним поиграть.       Чонгук вытягивает шею, высовывая голову, и проверяет, что в коридоре на втором этаже никого нет. Он аккуратно делает шажок на носочках, потом ещё и ещё. Крадется к лестнице. На секунду разговор стихает, и он вжимается в стену, задерживая дыхание. Испуг быть пойманным почти перевешивает желание подслушать взрослых, но не в характере Чонгука отступать.       — Юна, дорогая, что я могу для тебя сделать? — почти трепетным, что для отца совсем не свойственно во всяком случае с Чонгуком, голосом Чон Чжису трясся над женой.       Чонгук все-таки спускается на самую нижнюю ступеньку лестницы, очень тихо выглядывает, прислонив ладошки к стене. С этого места всегда открывается лучший ракурс на гостиную, при этом сам мальчик мог оставаться незамеченным.       Мать лежит на диване, скрючившись и постанывая от боли. Чонгук ещё не знает, как называется мамина болезнь, но знает, что она иногда блюет кровью и теряет координацию движений.       — Давай скорую, давай я отвезу тебя в больницу. — отец хватается за голову и буквально рвет на себе волосы. — Этот сученок, будь он проклят! Всё из-за него!       — Чжису, тише, разбудишь детей. — вымучено говорит она и нагибается над специально поставленным тазиком, чтобы выплюнуть кровавый сгусток. Пупырчатая бордовая слюна тянется от нижней губы тонкой ниточкой.       Чонгук непроизвольно кривится, неприятные мурашки отвращения бегут по его телу, которое мерзнет то ли от холода, то ли от вида больной.       — Детей? О нет, дорогая… — заходится Чжису. — У нас только один ребенок — и это Джиу. Второй — недоразумение и проклятие. Если бы он не родился, ты бы не заболела! Мы бы не проходили через этот ад!       Он ходит туда-сюда по гостиной, то достает телефон, то убирает. Бегает на кухню за водой и таблетками. Возвращается и опять склоняется над женой.       — Я мечтаю вернуться в прошлое и согласиться на аборт. — вторит Чжису.       — Но я могла умереть тогда.       — Шансы были 50/50, а сейчас ты лежишь, и я ничего не могу сделать! Завтра поедем в онкологическую клинику. Все проблемы от мерзкого отпрыска!       Гостиная на минуту погружается в тишину, но слабый надрывистый плачь нарушает её, заставляя родителей обернуться к лестнице.       На ступеньке, обхватив руками колени и зарывшись в них головой, скулит шестилетний Чонгук. Старается тихонько, но не выдерживает. Худые ручки трясутся, он не успевает вытирать слезы, как снова в них захлебывается. Как же это больно, но что в этом понимает ребенок?       — П…почему-у-у-у… — шмыгая, скулит Чонгук, а потом вскидывает голову и смотрит прямо на родителей. — Что я вам сделаа-а-ал? Почему я во всем винова-а-а-т?       — Ах ты дрянь! Ещё и наглости хватает подслушивать! — отец несется к нему, поднимает одним рывком, пытаясь поставить на ноги, но сын не удерживается.       Чжису заносит руку, чтобы нанести удар по плечу или по лицу, куда попадет, но его резко останавливает старшая дочь.       — Папа! Перестань! Он ребенок. — Джиу забирает заплаканного Чонгука из рук отца и прижимает к себе, обнимая. Наклоняется к нему и тихо шепчет: — Сейчас мы уйдем наверх и немного поиграем в твоей комнате, а потом ты уснешь, хорошо? Я рядом с тобой, братик.       Джиу бросает смесь презрительно-сочувственный взгляд на родителей и быстро уводит Чонгука по ступенькам. Он все ещё хнычет, потирая кулачками глаза. Есть крошечный шанс, что он не вспомнит про это утром, считая, что это страшный сон.

🌻🌻🌻

      Чонгук вскакивает и снова падает головой на подушку, впиваясь ногтями в простыни. Сон? В шесть лет он бы в это поверил, но, когда его преследует это воспоминание на протяжении четырнадцати лет, сложно думать, что такое могло просто присниться. Джиу всегда оберегала его от нападок, заступалась, за что сама отхватывала, хотя родители в ней души не чаяли.       Пошарив рукой по тумбочке, он нащупывает пачку таблеток и не глядя закидывает все восемь, что есть. Даже не запивает, просто проглатывает, помогая слюной. Слюна… Он лежит с закрытыми глазами, потихоньку проваливаясь в забвение, а подсознание подкидывает кровавую слюну матери.       Которая, кстати, в итоге вылечилась от рака крови. Точнее, врачам удалось притупить разгоревшийся очаг на время. Умерла она все равно от кровоизлияния в мозг после аварии, как и отец, который так стремился избавиться от негодного сына. И избавился.       Как только ему исполнилось семь лет, родители увезли его в закрытый военный интернат, в простонародье называемый «кадетское училище». Чонгуку позволяли возвращаться домой только на праздники и раз в год на двухнедельные каникулы. Всё остальное время он учился, дрался, воспитывался во всей строгости и взращивал в себе самостоятельность, скомбинированную с отрешенностью от всего мира. Он хотел быть сильным и со всем справляться сам, ведь таким его хотел видеть отец. Не слабаком, который не может дать сдачи или постоять за себя. Если говорить точнее, отец не хотел видеть его вообще, но Чонгук до последнего дня его жизни надеялся заслужить похвалу или хотя бы маленькое одобрение. Хотя бы одного взгляда, полного не ненависти, а гордости. Не дождался.       Не прошло и тридцати минут, как Чонгук снова открывает глаза и смотрит в потолок. Сердце стучит бешено, но даже руку невозможно поднять, будто тело полумертвое. Ему не хватает злости на самого себя, хочется вцепиться в горло и разодрать, но он просто выдыхает и прикрывает глаза. Напускное смирение.       — Плохой сон? — низкий голос нарушает смертельную тишину.       — Один из самых ужасных. — сухим голосом со смесью досады отзывается Чонгук. Успокоительное подействовало не так сильно, как хотелось бы. По-хорошему доза должна была его убить, а он все равно живой. — Жалею, что проснулся. Долго спал?       — Часа два. Мешать наркоту с успокоительным — это ты здорово придумал.       — Почему не остановил тогда? — грудь вздымается, отдавая болью при каждом вздохе.       — В этом был бы смысл? Как ещё попробуешь себя угробить. — чужая рука находит его руку и ложится сверху.       — Да хуй его знает, ничего не помогает. — Чонгук поворачивает голову и полузакрытыми глазами смотрит на расплывающегося Юнги. — Зачем ты остался?       — Просто не хотел от тебя уходить. Новый год выдался не сладким. — пожимает тот плечами и переворачивается с бока на спину, упирая глаза в космос. — Вдруг ты решишь под влиянием сестры и доктора Кима, что друг-наркодилер тебе больше не нужен.       — Ой бля… На лирику меня выводишь? — кашлянув через смешок, ухмыляется Чон. — Наркотики — неотъемлемая часть наших отношений, но ты мне нужен не только для этого. Хотя я больше не буду у тебя ничего покупать.       Рука Юнги напрягается, Чонгук чувствует это и переплетает их пальцы, сжимая так крепко, настолько ему позволяют силы в слабом теле.       — Ты все-таки ляжешь в клинику? — осторожный вопрос, который беспокоит Юнги.       — Нет. Я просто брошу сам.       Чонгук говорит это с такой уверенностью, будто сам верит своим словам.       После совместного Нового года с сестрой, бесячим Тэхёном, Юнги и наркотиками он четко принял одно решение. Притворяться. Чонгук отлично умеет делать это. Он всю жизнь притворяется, что ему не больно, не тяжело, не жалко. Наркотики просто помогают усиливать эффект безразличия и дают душе расцветать в моменты особенного уныния. Под их действиями Чонгук думает, что он лучший и что он любит себя. Это уж точно лучше, чем ждать, когда ты станешь кому-то нужен по-настоящему. Вот и сейчас он сделает вид, что слушает людей, которые утверждают, что им не всё равно на его судьбу. Какое им может быть дело, если даже самому Чонгуку плевать?       Конечно, долго без дозы он не продержится, но и Юнги не единственный, кто продает наркотики.

🌻🌻🌻

      Чонгук стоит голый перед зеркалом и разглядывает себя. Бледный. Кожа совсем не выглядит благоухающей здоровьем. Точно сбросил несколько килограммов. Очень плохо, учитывая, что скоро бой, где он должен одержать победу. Эти сбритые волосы. Пока что лучшее, что он с собой сделал. Чон проводит по ежику и, прикрывая глаза, улыбается. Почему-то в одном глазу стоит неприятная капелька, которая мешает ему нормально моргать. Он смахивает её, позволяя себе ровно секунду жалости ко всему своему существованию. А потом все возвращается на круги своя. Безразличный и лишенный блеска взгляд у его отражения. Вот так привычнее.       Он натягивает свободный спортивный, надевает кепку, накидывая сверху капюшон толстовки. Маску прячет под подбородок, поднимет её, когда выйдет с собрания. В сумку закидывает вещи для тренировки, воду и жгут.       На собрании сегодня меньше людей, чем в прошлый раз. Джиу отцепилась и разрешила пойти одному, взяв клятву, что Чонгук точно отсидит всё собрание. Джексон неизменно является центральной фигурой круга, но взгляд падает на того, кого он меньше всего хотел увидеть. Тэхён. Опять сидит как ни в чем не бывало, даже не смотрит в его сторону. Придурок.       — Где все? — сев напротив Джексона и закинув ногу на ногу, спрашивает Чонгук.       — Некоторые легли на лечение, а два человека полностью освободились от зависимости и больше не видят нужды приходить на собрания. — ровно отвечает тот. — А ты что для себя решил?       — Будет видно. Пока что я здесь, и этого достаточно.       Сегодня он молча слушает, то и дело бросая взгляды на Тэхёна, который его игнорирует. Чонгук не понимает почему, но его это бесит. Возможно, эффект от бетеля, который он пожевал перед выходом, проходит. Иначе как объяснить вспыхнувшую раздражительность? Хотя, Ким Тэхён раздражает его просто тем, что когда-то позволил себе появиться в его жизни и остаться там, даже не спрашивая разрешения.       Как только Джексон объявляет конец, Чонгук подхватывает сумку и убирается оттуда прочь. Эти разговоры о сраном счастливом будущем без зависимости не вызывают у него ничего, кроме рвоты. Исход жизни всего один — смерть. И Чонгук знает это, как никто другой, он похоронил много людей, которые хоть что-то для него значили. Он похоронил себя на том же мосту после аварии.       Он оглядывается и видит, что Тэхён не стремится его догнать. Смирился и больше не навязывается? Ладно, так даже лучше. Чонгук запрыгивает в арендованную машину и выдавливает педаль газа. Он не водит машину принципиально, но сегодня без нее не добраться до нужного места.       Дороги чуть скользкие, поэтому машину заносит на поворотах. На секунду перед глазами мелькает воспоминание, как они также ехали, мелькает трясущая бедро рука, мелькает крик о том, чтобы Чонгук не засыпал, мелькает обеспокоенное лицо единственного человека, которому он отдал своё сердце. А потом белый свет.       Чонгук резко тормозит, машина разворачивается, его прижимает спиной к сиденью. Дыхание учащается, голова просто взрывается от боли, как будто по черепу стучат молотком. Чон слышит противный писк и сжимает уши, чтобы заглушить. Он поднимает взгляд и оглядывается по сторонам. Один на трассе, никого больше нет. Просто показалось. Просто не вовремя вспомнилось.       Посидев спокойно несколько минут и ровно задышав, Чонгук цепляется двумя руками за руль и выкручивает его, возвращая машину в нужное положение. До пункта назначения ещё минут двадцать. Выдержит.       В голове перекати поле. Чонгук ни о чем не может думать, кроме желаемой дозы, чтобы заглушить тупую боль от воспоминаний. Он бы его не осудил, он бы его поддержал. Как же Чонгук по нему скучает. Он больше не может оставаться здесь, в реальном мире. NIRVANA - DIVE       Чон паркует машину на стоянке заброшенного с виду здания. Совсем не примечательное и не вызывает подозрений. Гениальное решение. Он натягивает черную маску на лицо, оставляя только глаза, поправляет кепку. Поднимается на второй этаж по полуразваленной лестнице, стучит в дверь с номером 213. Ему открывает парень лет двадцати пяти навскидку, одетый в полупрозрачную рубашку и обтягивающие штаны. Чонгук успевает его оглядеть прежде, чем тот манит его в огромное пространство, разделенное на секции.       — Добро пожаловать в Lure, меня зовут Пак Чимин, и я владелец клуба. Вы записывались на тренировку?       — Привет. Можно скорее приступить, у меня будет отдельный зал? — торопит Чонгук, понимая, что до срыва остаются считанные минуты.       — Чего ты такой напряженный? — пальчик поддевает толстовку и притягивает к себе. — Не бушуй здесь, а то вышвырну. — Чимин облизывается и блаженной походкой от бедра направляется к шкафчику с ключами. — Комната 3 тебе подойдет. — не спрашивает, утверждает. Возвращается к Чонгуку и расплывается в широкой улыбке. — У тебя есть три часа. Если словишь бэд-трип, там есть веревочка. Парни, проводите его. — щелчок пальцами, и два бугая появляются по сторонам от Чонгука.       Чонгук забирает ключ, разворачивается и пропадает в коридорах в сопровождении охранников. Слышит только отдаленное: «Удачи, красавчик», а дальше щелчок двери, отдельная комната и несколько часов забвения.       Он остается один, переворачивает ключ оборотной стороной, отрывает маленькую этикетку и видит разноцветную таблетку. Чонгук за пять лет ещё ни разу не употреблял такой сильный галлюциноген, но цель оправдывает любые средства. Он знает, к каким воспоминаниям хочет вернуться, поэтому не раздумывая закидывает xtc под язык и приваливается в бездну своего подсознания.