Код черный

Вторник 12:21 pm 16 августа 2016 года. Он слышит отдаленный противный треск, который просто взрывает ему мозги… бля… не пойти-ли-вам-всем… Треск не прекращается, несмотря на его чертыхания. Мелодичный, но похожий на сигнализацию. Дьявол!.. Джонни поднимает голову с подушки и тянется к тумбочке, не открывая глаз… где чертов телефон?.. Почему, блядь, он установил такой сигнал на звонок? — Да, — хрипло рявкает он. И щурится. — Притаскивай свою задницу обратно на базу, МакТавиш, — говорит голос Джона Прайса на другом конце. — Что? — он блин еще не проснулся. — Какой сегодня день?.. Не мог же он провалиться на неделю в небытие? Окей, вчера он вел себя совершенно недостойно… он осматривает себя, видит что костяшки на левом кулаке краснеют ссадинами… это значит — он дрался… с кем? — Ты что, все еще в постели? Время полдень. И твоя увольнительная заканчивается… — Нет, стоп! — Джонни садится на кровати, рассеянный свет пасмурного неба режет глаза. — Я же отстранен до конца недели… — Если ты только не на другом континенте, я жду тебя сегодня, — говорит Прайс. — Но… Но капитан уже завершил вызов. МакТавиш с разочарованным стоном отбрасывает бесполезную трубку подальше. Он чувствует глухую головную боль, которая просыпается вместе с его мозгом. По голосу Прайс не звучал как чертовски недовольный и разочарованный — как в прошлую их встречу. МакТавиш хмурится. Неясно — хороший это знак или нет. Он падает головой на смятую несвежую подушку… И в этот момент раздается стеклянный звон на кухне, так что он подскакивает на месте. Это что еще за срань? Он крадется пару футов до дверного проема по коридору, и видит… источник шума. — Ты еще кто? — спрашивает он совсем бесцеремонно. Женщина с волнистыми русыми волосами в его футболке вздрагивает и оборачивается, вновь чуть не выронив ложку из пальцев. Ее босые ноги демонстрируют накрашенные красным ногти. Блядь. Ее голубые глаза со смазанной тушью так же презрительно сощуриваются: — Не настолько уж ты был и пьян, солдат, — нотки стыда и возмущения скрываются за ее сарказмом. — Рейчел, приятно познакомиться, Джонни, — она протягивает руку, показывая что помнит его имя. И Джон вдруг обнаруживает, что он абсолютно голый. Или этот жест рукопожатия поднимает в его похмельном сознании границы тела и приличий. — Я… я сейчас… — он позорно покидает поле боя, которым является по иронии его собственная кухня… и побеждает темноволосая незнакомка… блядь, он снова забыл, как ее зовут. Нужно хотя бы надеть трусы, чтобы вернуть себе человеческое достоинство, ага. Или прикрыть таковое, не суть! Он находит скомканные джинсы на полу за креслом. Признаков нижнего белья не обнаружено. — Я сварила последний кофе, — победно заявляет она, когда МакТавиш возвращается. — И он мой. Что еще, кроме разочарования и неприятных сюрпризов готовит ему сегодняшний день? Черт его знает. — На здоровье, — оптимистично говорит он, направляясь к подвесному шкафу, и гадая, почему она все еще не убралась из его квартиры. Да, он не джентльмен сегодня. В свое оправдание — он не может отыскать в своей памяти обстоятельства, при которых она ему приглянулась — без обид. Да так, что после он еще и переспал с ней, видимо, успешно — он косится на ее голые колени — иначе ее бы не было здесь. Испытывая неуместное смущение, потому что в его сознании — она незнакомка, которую он видит впервые, даже если вчера они обнаружили друг в друге родственные души. Типа — сейчас это незнакомая женщина, весьма язвительная от его протрезвевшего настроя, а не оставившая его пьяное тело в одиночестве страдать от похмелья. Может вызвать ей такси? Или это совсем дурной тон? Он наливает ледяной воды из крана, жадно выпивает. Горло чуть побаливает, будто он… орал. Да, он знает все эти признаки. Джонни чувствует, что она наблюдает за ним с молчаливым любопытством. И встречается с ней взглядом, слабо улыбаясь. Ее глаза становятся мягче и сочувственней. — Да, протрезвевший, ты совсем не такой крутой, как вчера, — говорит она, даже слегка разочарованно. — А говорила мне Бэтт — дождись буднего утра, чтобы понять, что из себя представляет мужик. Она фыркает, а затем медленно допивает кофе из кружки Джонни. Из какой еще, если у него всего одна кружка. Пахнет очень маняще — бодростью и правильным началом дня, украденным у него, и МакТавиш старается не смотреть на ее губы, чтобы та не поняла превратно этот взгляд. Он кидает взгляд на пустой кувшин от кофеварки. Он сжимает кулак, чтоб отвлечься. — Я вчера… с кем-то дрался? — спрашивает он наугад, раз смог породить в… Рейчел — точно, память возвращается — сочувствие. Он исключает слово жалость. — Да, с моим парнем, — говорит она самодовольно. И ставит кружку на стол. Джонни невольно выпучивает глаза: — Блядь, прости… — Все окей, — отвечает она. МакТавишу приходит в голову, что по возрасту ей ближе к сорока годам, хоть он и не имеет предрассудков. — Обычно я не… — он испытывает острую потребность соврать, что обычно он другой. В ответ ему низкий вульгарный смех. Будто она смеется над самой собой тоже, немного злой смех, а не мелодичный. Да, эта дамочка относится к категории «даунгрейда», хотя у него нет обычно категорий. Особенно на one night stand… — Забей, он распускал руки, — говорит она буднично. — Ты заступился и поставил его на место. И тебе достался главный приз! — Она раскрывает руки, демонстрируя себя, с той же самоиронией. Главный приз… О, вот оно как… Джонни-ебать-его-рыцарь-МакТавиш… сражающийся ради дамы, которая ему не нужна… чтобы ее честь досталась ему… пьяному… и неудачливому… ага… Да, никто не принимает хороших решений вечером понедельника… пора бы сделать такую татуировку поперек груди. Чтоб каждая девушка, стягивающая с него футболку, сразу была проинформирована о составе этого продукта… предупреждение. Разве он вообще принимает их? Хорошие правильные решения. Он чувствует себя больным… и липким… и грустным. Ему пора собираться.

***

22 августа, 7:14 am. Если кто-то спросил бы Саймона, кто привел его в то жалкое никчемное состояние, в котором он находится последнюю неделю… то он ответил бы совершенно честно — это, блядь, он сам. Кажется, мозгоправы называют это внутренним локусом контроля, брать на себя ответственность за все дерьмо, что случается с тобой в жизни. И, кажется, это является хорошим признаком стабильности психики. Но Саймон так не думает. Саймон вообще думает, что мозгоправы мало что понимают в жизни. Взять хотя бы того никчемного сопляка, как его — Эддингтона, который пять лет назад хотел добиться его отстранения, попытавшись поставить ему «диссоциативную амнезию на фоне расстройства личности»… У Саймона нет амнезии. В этом и беда. Их всеобщая. Он моргает, смотрит в светлеющий потолок. В западном углу около окна висит тонкая ниточка паутины, раскачивающаяся на слабом сквозняке. Это не привычный потолок с разветвленной трещиной на базе. Это… Гоуст зажмуривается. На его лице нет маски. Тут она ему ни к чему. Тут он чувствует себя меньше, слабее, и глупее. Тем, кем он был когда-то. Он дома. В месте, в котором он бы меньше всего хотел находиться, и по иронии судьбы, в котором он застрял уже на несколько недель. Спустя пару часов он заставляет себя подняться, идет на кухню. Оцепенение и волна депрессии почти побеждены, раз он заставил себя встать. Пол под ступнями холодный и пыльный, и он даже размышляет, что нужно надеть носки. Манчестер всегда навевал на него ощущение полной безысходности, с самого детства. И с годами ничего не поменялось. И даже стало хуже. Нужно сделать себе кофе. Поддержать ритуалы функционирования. Он делает первый глоток и снова жмурится. Подходит к немытому окну в разводах от дождя. За стеклом перед ним расстилается тихая улица, типичная для окраин. Мусороуборочная машина потрошит баки на углу соседнего дома. Он отстранен. Это слово горечью оседает на корне языка, ярче, чем вкус кофеина без сахара. Он никогда в жизни раньше не был отстранен. Чертов МакТавиш.

***

Когда они появились перед Джоном Прайсом спустя почти сутки с момента начала операции… потные, измученные жаждой и жарой, преодолевшие последние двадцать миль по пересеченной местности на последнем дыхании… и вызвав транспорт до базы, как только появились вышки связи… Капитан, конечно, был рад видеть их живыми. Это Гоуст смог понять, невзирая на свою социальную необразованность, но при этом Прайс оказался настолько глубоко взбешен чем-то… чем-то неуловимым, объяснения чему Саймон не находит. — Это просто превышает ВСЕ возможные границы нарушений, помимо дисциплинарных… Соуп, стоит отдать ему должное, пытается взять вину на себя. Он начинает что-то складно врать про то, что во всем произошедшем его вина — что в общем-то является правдой. Но Саймон… поднимает взгляд на Прайса, и видит, что тот внимательно изучает его лицо. Словно Гоуст предал его доверие. — Каким-то чудом помимо нарушения протокола отступления… — иногда Гоуст выпадает из смыслового потока, и просто смотрит, как шевелится рот капитана. — Рядовой нарушил… МакТавиш, это уже второе твое дисциплинарное нарушение за два года… комиссия… Саймон думает, дело в недостатке сна за последние двое суток. Когда Прайс заканчивает свою речь, с огромным количеством канцелярских терминов, сквозь которые сложно уловить общий смысл проступка, то Гоуст уже находится в каком-то бесшумном пространстве. Все рациональные упреки отчего-то сегодня не попадают в цель, будто в нем больше нет чувствительных для этих слов участков. И он лишь пытается сделать вид, что испытывает сожаление от произошедшего. Прайс разочарованно качает головой. И это концентрированное разочарование адресовано ему. Не МакТавишу, который изначально не вызывал всеобщих надежд на четкое следование регламенту… Соупу капитан доверяет быть спонтанным и непослушным. Но Гоуст… его ролевая модель — полная стабильность. И Саймон понимает, что капитан не ожидал такого удара. Не от него. В этом его проступок. Прайс говорит им написать рапорт о произошедшем, в том числе и о печальной гибели рядового… Саймон все время забывает его имя, хотя Джонни уже пять раз напоминал ему… Дисциплинарная комиссия — это полнейшее дерьмо. И это дерьмо грозит безмозглому МакТавишу. Который в своем самобичевании даже не задумывается о подобном раскладе. Гоуст также знает, что дисциплинарная комиссия может вынести решение об отставке, либо же — редкий, но вероятный вариант — об отправке дела военному суду. В зависимости от состава и настроения. И Саймон не знает, что там этот суд может решить, чтобы преподать урок… МакТавиш похож на того, кто может испортить впечатление о себе на процессе одним своим приветствием. Этого нельзя допустить. И, оставшись наедине с разлинованным серым бланком… (их с МакТавишем посадили по разным комнатам, чтобы показания нельзя было синхронизировать) Гоуст пишет… то, за что потом его отстранят… то, что — о боги — не является истиной. Он берет почти всю ответственность за произошедшее на себя. Он выворачивает наизнанку ситуацию, описывая максимально кратко, что шел вместе с старшим лейтенантом МакТавишем с самого начала, и был полностью в курсе его планов, что опасность их расположения и движение вражеской группы заставила их покинуть радиус операции, чтобы позже присоединиться к миссии… Он врет. В рапорте. Глаза Саймона начинает жечь от сопротивления какому-то внутреннему голосу, говорящему, что он совершает ошибку… а он уже столько их совершил… просто не проигнорировав порыв… …и что сейчас нужно бросить Соупа одного расхлебывать последствия его глупых эмоций, как нужно было бросить его одного в тех джунглях… …оставить чужие ошибки их хозяевам… чтобы спастись самому… иначе это грозит ему проблемами… никто не помогает ему и он не должен… Он говорит этому голосу заткнуться. А после этого он получает от Прайса направление на принудительный блок терапевтических сеансов для психо-эмоциональной оценки. И отстранение их обоих на время разбирательства о причинах гибели рядового-с-неизвестным-именем. Саймон сглатывает. Он — виновник всего, произошедшего с ним. Тут уж плевать на эти ваши локусы контроля. Ну, и еще самую малость — Джонни МакТавиш.

***

Когда вечером он возвращается с сеанса психотерапии, который совсем не выглядит как в романтических фильмах о ветеранах войны в Заливе с этими кушетками и красивыми офисами с цветами и книгами… его голова наливается глухой болью. Каждый такой сеанс заканчивается для него головной болью… и он никогда не расскажет об этом доброжелательной даме, которая ведет эти сеансы. Как и не скажет еще кое-что… лежащее глубоко в его груди, за клеткой из ребер и плоти… Он ненавидит ее. Эту женщину. Аманда Брекстон, доктор психологии. Вот что написано на латунной табличке ее кабинета. Он ненавидит эту табличку. Каждый раз, когда она приветствует его доброжелательной улыбкой — фальшивой, спрашивает, как его настроение — фальшиво, и надеется, что он спал этой ночью лучше – полная фальшивка, он испытывает такое трусливое желание развернуться и закрыть дверь с другой стороны… сбежать… что сжимает кулак в кармане ветровки. Он потерпит, да. Он умеет это. Он заставляет себя остаться. Он пытается найти внутри себя те слова, которые удовлетворят ее блядское желание найти ответ. Поставить на его досье нужную печать и оставить его в покое. До следующего инцидента. И он сделает все, чтобы этого не повторилось… Быть может, его головная боль появляется оттого, что он на протяжении всех сорока минут сеанса борется со своей правой ладонью, которая желает швырнуть в эту чертову лицемерку декоративную фарфоровую статуэтку лошади, что стоит перед ним на журнальном столике. Глаза этой лошадки, вставшей на дыбы, полны страдания и транслируют мысль «пристрелите-меня»… И он понимает ее всем сердцем. Саймон справляется. Он сжимает кулак в кармане в очередной раз. Он считает до десяти и обратно. «Расскажите, насколько эмоционально открытым был ваш отец? Расскажите, что вы почувствовали, узнав о смерти брата? Что в вашем понятии означает слово «сожаление»? Какие эмоциональные связи вы поддерживаете в гражданской жизни?» Он вспоминает, как МакТавиш всегда возмущен отсутствию у него сигарет. Кулак разжимается. И Гоуст хмуро бросает взгляд на доктора Брекстон. Она делает какую-то пометку в свой блокнот, и отводит взгляд от его правого кармана. — Я знаю, что вы взяли себе позывной «Призрак», — говорит она так, будто действительно что-то знает об этой жизни. — Как вы думаете, почему именно это слово вам ближе? Саймон ненавидит ее. Ненавидит ее голос. Интонацию… ненавидит бежевый лак на ее ногтях. И туфли на плоской подошве… Он потерпит. Если он что-то умеет делать, так это терпеть неприятное… и выжидать. — Это всего лишь позывной, доктор, вы же гражданский терапевт, не стоит искать смысл там, где лежит практичность, — отвечает он. И в его голосе звучит точно такая же фальшивая вежливость, как в ее. Он умеет играть в эти игры. Просто это стоит ему дороже. Саймон скидывает ветровку, вешает на крючок в прихожей. Он смотрит в свой почти севший телефон, на число и дату. Ему осталось еще два сеанса. Пальцы на экране дрожат. От пережитого напряжения… это будто сопротивляться давлению, будучи стеклянным экраном… кажется, каждый раз она давит чуть сильнее, а он пытается не треснуть. Он вновь закрывает глаза в усталости и страдании. Тут он наедине с собой, он может показать страдание, быть может, головная боль отпустит. Если бы кто-то сказал ему, что его героический — идиотский — поступок… приведет к этой многодневной пытке, к которой он добровольно возвращается каждый раз… словно пробивая билетик до окончания этого цикла в надежде на выигрыш… …и ощущая будто на протяжении бесконечных обеденных минут из него пытаются вытащить насильно ментальные жилы… расковырять каждую царапину, уязвимость, на которую он не обращал внимания, чтобы добраться при помощи нее вглубь его грудной клетки… и покопаться там… брррр… Он видит каждую ее попытку, будто подсвеченные люминофором следы… его система границ слишком чуткая. Так вот… согласился бы он повторить тот свой лживый рапорт? Саймон закрывает глаза, а потом признается себе, что да. Он не слышал ничего о Соупе уже около десяти дней… и даже не знает, отвязались ли от него с комиссией. Или его жертва была бессмысленна?.. Это было бы особенно неприятно.

***

Лежа в темноте после полуночи Саймон старается утихомирить тревогу, которая не дает ему отключить контроль даже тут, в доме, где он вырос. Кажется, это должно быть самым безопасным местом по мнению психологических снобов… что они знают о людях, у которых не было с детства чувства базовой безопасности? Он знает — они советуют найти это чувство во взрослом возрасте. В глубине души Саймон считает всех их никчемными человеческими экземплярами… таких в Спарте рожали бы сразу над пропастью. Он бесконечно пережевывает мысленную жвачку сомнений. Он пытается заткнуть то темное и злое, что дремлет в его груди. Злость на несправедливость, почти забытое чувство. Быть может, оно по инерции всплывает, из-за запаха, знакомого с детства. Запаха, ассоциирующегося с несправедливостью. Да, в этом доме он становится чувствительнее. Он глубоко вдыхает через нос. Воздух пахнет затхлостью и сыростью, хотя он проветривал дом в течение суток, как вернулся. Но это почти не помогло. Эта затхлость навсегда заперта в стенах. Когда краска и обои хранят несчастливые воспоминания и выделяют эту токсичность в воздух, как только переступаешь порог… интересно, чувствует ли это только он? Возвращается ли он в то нелепое состояние беспомощности, когда ты сталкиваешься с тем, что окружающие сильнее тебя, слабого и маленького… и ты ничего не можешь этому противопоставить. А когда ты вырос эти окружающие уже умерли… Это место — воспоминание в забвении, как детский тайник в шкатулке, спрятанный в дупле дерева. В который можно положить что-то хорошее, а можно и плохое… и оставить это так, вынув из головы, извлечь, как аппендикс из организма. Чтобы не вспоминать. Он не в своей детской спальне — это было бы чересчур. Это кабинет, в котором отец вечерами курил и пил, слушая радио. И скрываясь от своей «любимой семьи». Единственное решение, которое Саймон принял по улучшению дома — вызвал службу, чтобы утилизировать всю старую мебель. И вот теперь он лежит на подержанном кожаном диване, не предназначенном для того, чтобы на нем кто-то ночевал. Его поясница не скажет ему спасибо за две недели таких издевательств. Его разум не скажет ему спасибо за две недели издевательств, что он позволяет другим, пробивая отметки в своем билетике профпригодности. Что он здесь делает? Это не философский вопрос. Он не знает, отчего не продал дом после смерти матери пять лет назад. Ему даже не пришло это в голову. Это было бы слишком практичным решением для кого-то вроде него. Он предпочитал не принимать решений, всегда. Поэтому просто проигнорировал этот внезапный актив. Томми без вести исчез за пару лет до того и вряд ли претендовал бы на наследство, даже будучи жив. Но он давно не считал его живым, с тех пор, как тот по стопам отца выбрал путь забвения… Безопасный… трусливый… манящий… искушающий… путь забвения… в глубине души Саймон думает, что не заведя семью, тот поступил милосерднее. Саймон ночует здесь пару недель в год во время долгой увольнительной, обычно в конце лета. Это один из ритуалов. И нет ни единой причины, зачем он едет сто тридцать семь миль до пригорода Манчестера от Херефорда, когда мог бы снять апартаменты там. Рядом с базой. Нет ни единой рациональной причины. Он ненавидит этот дом так же отчаянно, как и сеансы с мозгоправшей Брекстон. И он будет возвращаться в него до тех пор, пока это необходимо, так же как и в ее кабинет, пока кто-то не скажет ему, что в этом больше нет нужды. Что он справился, испытание закончено. Это правила. И кто бы что ни думал — он их соблюдает. Мутный поверхностный сон на какое-то время отключает его сознание. Еще более неверный и тревожный, чем в привычной комнате на базе. Это всегда проблема — спать на новом (для его разума) месте. Даже если это хорошо знакомое место… оно больше не является родным. Он вздрагивает каждые пару минут, потому что кажется, что он падает, он просыпается, и снова засыпает, снова падает, ударяется головой об асфальт во сне… и снова вздрагивает и переворачивается на другой бок, и эта выматывающая пытка тянется несколько часов… По-научному это называется гипнические рывки. Они являются нормой при засыпании для большинства людей… но не всю ночь напролет. Разум настолько привык контролировать тело, что маленький сбрендивший отдел мозга посылает электрический разряд, когда думает, что тело метафорически «умирает»… хотя тело всего лишь расслабляет мышцы… глупый безумный разум Саймона Райли… не дает ему выспаться даже в доме детства. Поэтому когда он вздрагивает от громких ударов в дверь, то почти сразу тянется к армейскому ножу на тумбочке. Затем открывает глаза. На банальных цифровых часах светится зеленым 02:14. Он открывает дверь, готовясь перерезать глотку любому ублюдку, посмевшему… и видит на пороге МакТавиша. Этим все и должно было закончиться. — Пошевеливайся, я устал как черт знает кто, — говорит тот вместо приветствия, подпихивая его обратно в холл локтем. — У тебя не работает звонок. На башке его потертая кепка с каким-то ярким логотипом. Он тут же её скидывает и чешет свой обросший затылок. Его покрасневшие глаза на мгновение изучают лицо Саймона. — Ты… что здесь делаешь? — он думает, что утерял способность удивляться, но как показывает жизнь — просто ни у кого не было цели этого от него добиться. — Как ты узнал… Соуп не отличается социальным смущением, он деловито проходит дальше без спроса, снимая по дороге кожаную куртку, и бросая рюкзак под ноги. За это время Саймон от растерянности не успел закрыть дверь, и только теперь смиряется с вторжением и захлопывает ее. Нож в руке становится неуместным аксессуаром. — Я спросил у кэпа, — говорит Джонни. — Что ты здесь делаешь? — Саймон чувствует раздражение и что-то наподобие стыда… хотя он может испытывать гнев. Просто никто… никто не приходил к нему – к нему домой! — последние лет десять… — Приехал за тобой, — отвечает Джонни, и подмигивает ему со своим несносным оптимизмом. — Ты мог позвонить. А не притаскиваться среди ночи! — Решил, что так романтичней, элти, — в его глазах искрятся озорные искры, когда тот косится на зазубренное лезвие в его левой руке… искорки насмешки, которые поселяют чувство неловкости еще и в руки Саймона, и он быстро прячет нож за спину, хотя рациональный голос внутри говорит, что он в своем праве… и в своем доме. — Я пришел спасти тебя из темницы, Рапунцель! Просто он ни черта не знает о таких неуставных ситуациях!.. Да, Саймон до сих пор не понимает, что происходит, потому что он не в периметре миссии, где все ясно. Все слова Соупа кажутся ему непонятной белибердой, не имеющей логики. Как и его поступки. Будто читать зашифрованное без знания кодировки. Затем МакТавиш обводит взглядом тесный и мрачный холл-прихожую, скрывая любопытство. — Необычный у тебя вкус в интерьере, чувак… знаешь, попахивает всеми этими серийниками типа Даммера… еще нож этот… серьезно, чувак! Саймон сглатывает. Ему кажется, что если МакТавиш еще раз назовет его «чувак», то он точно его вырубит хуком слева. И после он поднимает взгляд, пытается посмотреть на привычные стены глазами незнакомца… Краска хлопьями отстает с потолка в западном углу под лестницей, от постоянно протекающей крыши стена спальни вечно мокрая… обои в крупный цветок отклеены от стыка стен и дверного проема. И… что в этом такого? Он не находит ничего криминального. И хмурится. — Что ты здесь делаешь, Джонни? — спрашивает он в третий, кажется, раз. — Что-то случилось? — Я ответил тебе еще в первый раз, — невозмутимо отвечает тот. И поворачивает в проем, не спрашивая разрешения. — Я приехал за тобой, потому что от нас все отъебались!.. Где, черт побери, тут кухня, кто проектирует эти ваши английские норы… Его голос глухо звучит, будто тот уперся в прачечную комнату. Раздается глухой стук. Саймон качает головой. В его груди расцветает что-то неуместное и смешливое. Будто он нарушает правила, приведя кого-то в это мрачное темное безжизненное место, населенное призраками прошлого – да-да иронично. Кого-то живого… и — что страшнее и неуместней — этот живой сам пришел. — Среди ночи? К чему такая спешка? — он следует за Соупом в темный коридор, позволяя ему исследовать его дом, и не помогая. Тот наугад открывает в темноте дверь, натыкается на ванную, кидает взгляд на Саймона и заходит внутрь, пробормотав «слишком много кофеина в дороге». Саймон закатывает глаза. Раздается шум воды. — Я заблудился на Тейбл Хилле, выбрал северный съезд и случайно сделал крюк до Уоррингтона, — говорит Соуп, вытирая лицо полотенцем Саймона. — Прибавил себе часа полтора дороги! Саймон смотрит на него и хмурится. — Ты остановился в гостинице? — спрашивает он. Джонни смотрит на него пару секунд, будто пытается что-то объяснить себе, затем бросает эту идею. — Я остановился тут, — говорит он невозмутимо. — Думаю, лишнее койкоместо найдется в этом двухэтажном чудовище!.. Саймон моргает. О. — Тут… не так удобно… — Как на нашей любимой базе? Или на бетонном полу в хижине в Исхафане? — спрашивает МакТавиш язвительно. — Ведь я похож на такого любителя комфорта? Саймон делает шаг назад, пытаясь найти аргументы, и не понимая, зачем ищет их. — Поедем утром, — говорит МакТавиш самоуверенно, а затем идет в противоположный конец этажа, видимо решив найти кухню. — Я хочу выпить что-то теплое и лечь спать, — говорит от твердо. — Наебу желудок, что это еда. Саймон хмурится вновь. МакТавиш всегда знает, чего он хочет. В этом их различие. И он послушно идет в сторону кухни с одиноким стулом у подоконника и отсутствием стола. И включает чайник. Он смиряется, он умеет. — Надеюсь, у тебя есть сахар, — ворчливо замечает Джонни. Он незаметно оглядывает пустые крашеные стены, отсутствие мебели, кроме одной стойки у окна, и мобильной газовой плитки на ней. Полку с банками чая и кофе. Саймон споласкивает единственную кружку ледяной водой, не понимая, как он докатился до подобного. И почему… не вышвырнул МакТавиша вон. И как тот… смог так ловко пролезть на его кухню, что он сам заваривает ему чай, будто проповедующие миссионеры со своими брошюрками. Пометка — сахара нет. Он скрывает улыбку от этой мысли. — Это просто не самое приятное место, ты заметил, — говорит он вдруг. Ему кажется, что нужно предупредить… на случай, если у того нет глаз. — В гостинице было бы удобнее. Соуп кидает на него непонятный взгляд. В свете тусклого кухонного абажура глаза его кажутся темными, а вовсе не голубыми, и печальными. Саймон знает, что обычно глаза Соупа выглядят иначе, значит это от усталости… и освещения. — Почему ты не в отеле в таком случае? — спрашивает Джонни. Как они перешли к обратному допросу? — Это… мой дом, — отвечает элементарное Саймон, потому что других причин нет. МакТавиш задумчиво кивает. — Если ты спишь тут, то и мне подходит, — коротко говорит он. — Если только ты не стыдишься своего возмутительного беспорядка, элти! Я был уверен, что ты из касты психопатов, боящихся бактерий, а тут… — Прайс послал тебя? — спрашивает Саймон, не будучи уверен, какой хочет услышать ответ. Ведь тот дал ему адрес. Злится ли кэп на него, или все еще глубоко разочарован. МакТавиш мнется мгновение, будто выбирая невинный ответ. — Слово «послал» является не совсем правдой, но он сказал, что не будет против, если я незаметно отлучусь, чтобы доставить тебя на место отбытия службы, элти. Незаметно, это ключевое, поэтому я собрался и тут! Всего сто пятьдесят миль, выехал после отбоя… посмотри, на какие жертвы… — То есть ты сбежал? — спрашивает он быстро. — Ты опять нарушил… — Ой, перестань читать нотации хоть сейчас, — отмахивается МакТавиш. — Он тоже соскучился по тебе, просто вряд ли это признает. Иначе не сказал бы мне, где ты живешь. А я умею понимать намеки. Поедем утром, не нуди. Потом он демонстративно морщится, отхлебывая крепкий чай из кружки Саймона, и отплевываясь от его температуры и горечи… затем трет подбородок, поросший темной щетиной. Затем трет глаза. Мать говорила ему, что когда дети трут лицо, они хотят спать. Она говорила это про Томми. — Никогда никого не звал переночевать у себя, а Райли? — спрашивает Джонни вдруг. И Саймон поднимает на Джонни взгляд. На его губах непонятная улыбка. — Пижамная вечеринка? — С чего ты… — как он мог узнать, это же не может быть написано на его лице? Его детство было совсем не таким, как показывают в дневных телешоу. Никто не звал его на ночевку… он был слишком странным даже в детстве, чтобы вызывать подобные желания, и уж точно ему самому не пришло бы в голову даже спросить о возможности позвать кого-то, он представил мутный взгляд отца… Ему видится двухъярусная кровать, его была нижней половиной… это все проклятый дом… это все проклятые стены. Они делают его мысли хрупкими и сухими… — Черт, у меня завтра… — он запинается. Вспоминает латунную табличку… завтра будет предпоследний сеанс. — Мозгоправ, — говорит он сухо. Джонни затыкается. Повисает пауза, и тот быстро говорит. — Я бы сказал, что сочувствую, но это было бы ложью, — говорит он отвратительно оптимистичным голосом. — По правде, я считаю что это не самый плохой итог, хоть и испытываю крохотное чувство вины… Саймон открывает рот, чтобы сказать ему на этот раз, чтоб тот убирался. — Я вру ей, чертов ты гондон! — говорит он возмущенно. — И все это… — Все это из-за меня, я знаю, — отвечает мягко МакТавиш. — Мне жаль, Саймон, правда. Его глаза становятся светлее, когда Саймон кидает на его лицо быстрый взгляд в поисках лжи. — Я покажу ей бумаги, что дело закрыто, и она отъебется от тебя, годится, мужик? — Это не извиняет тебя, — говорит Райли устало. Хотя глухая головная боль уже не терзает его. Он опускает взгляд к своим ногам, рассматривая носки, чтобы больше не поднимать взгляд к МакТавишу. Тот и так получил от него слишком много реакций, нехарактерных для Саймона. — Все будет в порядке, старик, — говорит Джонни с такой уверенностью, с которой он говорит почти все. Даже если это полнейшая чушь. МакТавиш умеет говорит так, что ему хочется верить. Саймон не станет этого делать, верить. Но он может оценить его силу таланта… — И еще, тут нужно хорошенько проветрить, пахнет старым мертвым домом, — говорит он деловито, будто ничего страшного в этом нет. Саймон моргает от этих слов. И от того, что тот… смог распознать запах безнадежности… и он его не пугает. Затем Джонни допивает чай, поднимается и требует показать ему его койкоместо. Да, именно таким термином. Он даже не помнит, чтобы тот спрашивал его разрешения остаться, просто бесцеремонно ворвался среди ночи. Спрашивать разрешения — слишком похоже на знакомые отравленные воспоминания. Нахуй. Саймон хмурится. В этом доме лишь один диван, его… ему снова придется спать на полу. Бедная его поясница.

***

Джонни смотрит на свежезастеленную постель… и в его взгляде ни унции вины, что он согнал хозяина. МакТавишу не знакомо смущение и вина, что бы тот ни говорил. Он кидает рюкзак на подлокотник. Саймон упирается правым плечом в дверной проем. — Не знаю, зачем тебе такой аскетизм, элти, — Джонни стягивает с себя футболку. — Это уже на грани мазохизма какого-то!.. Затем Соуп глубоко вдыхает, будто пытаясь что-то определить. — В этой комнате курили, раньше, — говорит он с многозначительной интонацией. — Отец, — говорит Саймон коротко. Джонни кивает. — Ну, можем напомнить этим стенам былое… так сказать, добавить огонька! Саймон смотрит, как Джонни достает из рюкзака начатую пачку, затем из бокового кармана пустую алюминиевую банку от колы. Чтобы использовать как пепельницу. И щелкает зажигалкой, затем учтиво протягивает прикуренную сигарету Саймону. Он берет правой рукой, затем касается губами, чувствуя на фильтре влажность и слабый запах бергамота от чужих губ… и делает жадную затяжку. Горький горячий дым наполняет легкие, и так как это первая сигарета за несколько недель, никотиновое головокружение дарит ему легкость. Он со стоном выдыхает дым носом и закрывает глаза. — Я знаю, что ты предпочитаешь курить только мои сигареты, но это воздержание уже слишком, — издевательски кидает Джонни, наблюдая за ним. Затем тот прикуривает и быстро затягивается сам, скидывает пепел в баночку от воды. — На чьей машине ты приехал? — спрашивает вдруг Саймон. Он не знает, то ли причиной дым, или сам ритуал совместного курения, но в нем возникает потребность поговорить. Будто это что-то устоявшееся, светское, предполагающее легкость беседы. И он может побыть кем-то более нормальным. Джонни криво усмехается. — С чего ты решил, что у меня нет своей… — возмущенно начинает он. Саймон копирует его кривую усмешку. — Не видел у тебя ключей, когда ты… — он вдруг затыкается. Это будет звучать совсем неадекватно. — Когда я… что? — спрашивает Джонни, его брови подозрительно сходятся. Райли вдыхает. — Когда ты надрался в баре у нашей базы, и начал вытаскивать все барахло из своих карманов в поиске зажигалки, то у тебя была связка ключей от каких-то апартаментов, но точно не автомобильных, — говорит он. МакТавиш удивленно поднимает на него взгляд. — Надо же, совершенно этого не помню, — говорит он. — Ну так, чья тачка, или взял аренду? — спрашивает Саймон. До фильтра осталось несколько затяжек. Он испытывает печаль. — Сандерсон одолжил, — говорит Джонни. — Газ, скотина, все еще дуется на меня, — в его голосе легкое напряжение. — Но ничего, мне нужно время, чтобы его дожать! И Саймон не может понять, почему тот грустит о потере кого-то столь незначительного, как Гэррик. — Удивительно, что Сандерсон… — внезапно Райли приходит в голову, что его фраза «умеет водить» звучит недружелюбно. Ему плевать на Роуча, но почему-то кажется, что Соупу не понравится, если он будет его оскорблять. На плече у МакТавиша темнеет свежий рубец, от той пули, что месяц назад тот словил. Саймон отводит взгляд. — Удивительно, что Гари?.. Что? — Джонни хочет окончания фразы. — …Что одолжил тебе тачку для того, чтобы привезти меня… — говорит он. — Не думаю, что я ему нравлюсь. — Не думаю, что тебе есть до этого дело, не придуривайся, — проницательно говорит Соуп. — И он тебе тоже не нравится, не так ли? Но пока мы одна команда, это ни черта не имеет значения, так? Саймон пожимает плечами. — Так. Он не размышляет категориями нравится-не нравится, это больше относится к гражданским. На миссиях это действительно не имеет значение. — Ну, и вы оба не купюры в сто фунтов, чтобы всем и всегда нравиться, не правда ли? — с иронией отвечает Джонни, ловя его взгляд. — Но ты не «не нравишься» ему достаточно, чтобы отказать мне в ключах, — улыбается он. — К тому же против моего шотландского обаяния мало кто может устоять, даже ты готов пожертвовать своей постелью… самому Христу не снились подобные жертвы, — провокационно отвечает он. Затем запихивает окурок в баночку, разминает спину, чешет шрам под лопаткой, который Саймон раньше не замечал. — У тебя не найдется пижамки? — спрашивает Джонни, бросая на него оценивающий взгляд. И Саймон опять не понимает — тот шутит или нет. С Соупом так часто. — Ты же издеваешься? — спрашивает он. Тот фыркает: — Конечно, издеваюсь, — говорит он. — Но раз я буду за рулем, то мне нужно поспать, извини уж. Я не готов с тобой трепаться ночь напролет, хотя в иных условиях мы можем это провернуть… И МакТавиш встает, тянется к пряжке ремня, расстегивает джинсы, скидывает кроссовки, не смущаясь его присутствия. Саймон поворачивается к нему спиной и выходит, оставляя его одного. Он уважает физические границы, несмотря на годы совместных казарм и душевых. И уже за пределами комнаты ему приходит в голову, что он… не хочет спать в своей старой комнате, которую делил с братом… он не может представить, что увидит утром тот потолок… это принесет мгновенное чувство безнадежности, беспомощности. А он должен увидеть какой-то приемлемый потолок, слышите? Иначе потом весь день пойдет не так, как нужно… И куда ему податься? Самое ужасное открытие, обретшее четкость — он вообще не желает спать. А желает… Он хмурится. Он был бы не против… если бы остался в кабинете, и докурил бы пачку, пока МакТавиш спит на его законном месте… он бы тихонько посидел, не мешая ему, правда!.. Он не понимает, почему в социальном плане это считается недопустимым?.. Нет, так не пойдет! Блядь!.. Саймон замирает на лестнице. Выбор невелик. Он выбирает между бывшей спальней родителей за стеной от Соупа… и пустой гостиной внизу… он выбирает спальню… так… так он ближе к чему-то живому. К кому-то.

***

Когда утром Джонни слышит вибрацию от будильника, он чертыхается, пытается нашарить чертову трубку… вдруг подскакивает, не узнавая собственную кровать. Где он… Ох… сумрачный серый свет пробивается сквозь окно. Пахнет старой пылью, как в заброшенной библиотеке. Он щурится. Это даже не его будильник! Он не ставил никакого будильника. Он опускает взгляд в поиске источника, и качает головой — в пяти футах от дивана, на полу, отвернувшись к нему спиной, лежит полностью одетый Саймон Райли. Он спит, не слыша никакого будильника… прекрасным безмятежным сном человека, страдающего многолетней бессонницей. Его светлые волосы взлохмачены, а левая рука, которую он использует как подушку на жестком полу, закрывает лицо локтем, и свешивается беспомощной ладонью на лопатку. Наверное, она чертовски затекла. Джонни слабо улыбается, и встает, чтобы выключить сигнал. Трубка валяется у поясницы Райли. Только такой контрол-фрик, как Саймон, мог поставить будильник на… он поднимает экран к лицу — на шесть утра! Господи!.. Он что, как протестанты, начинает свой день с рассветом. Он незаметно косится на лицо спящего Райли… на его светлые ресницы, и русые брови. Тот выглядит моложе. И уязвимей. Все люди выглядят так во сне, это не новость. И конечно, никогда больше Джонни не предоставится шанс унять свое любопытство и попялиться на него с таким выражением лица… и он испытывает от этого легкое чувство вины. Он знает, что тот взбесился бы от чего-то подобного, если узнал бы, что Джонни просто кинул взгляд на него спящего… Чертов несносный упрямый ублюдок. Джонни улыбается.