Код черный

All our times have come Here, but now they're gone Seasons don't fear the Reaper Nor do the wind, the sun, or the rain Come on, baby (Don't fear the Reaper) Baby, take my hand (Don't fear the Reaper) We'll be able to fly (Don't fear the Reaper) Baby, I'm your man La, la, la, la, la Love of two is one Here, but now they're gone Came the last night of sadness And it was clear she couldn't go on And the door was open and the wind appeared The candles blew and then disappeared The curtains flew and then he appeared Don't Fear the Reaper* оригинал Blue Öyster Cult *** Во всех этих дурацких сентиментальных фильмах про архетипический конфликт отцов и сыновей… всегда есть нелепая сцена какого-то единения… сплошь клише и копия прошлых десятков сцен в подобных фильмах… Как старик-отец — иногда ветеран военных действий, или отставной шериф, или бывший детектив или коп — дарит сыну что-то памятное в знак гордости за него. Но давайте не будем кокетничать. Не «что-то» дарит. Это всегда часы. Ебучий символ времени, преемственности и прочего дерьма, которые пришли на ум аутичному сценаристу этой банальщины. И никогда он не дарит ничего подобного своей дочери. Как у такого отважного человека вообще может родиться девочка из его бравых сперматазоидов? «Майки, они спасли мне жизнь тридцать лет назад, пусть теперь послужат тебе, на благо нашей родины,» — говорит напомаженный холеный джентльмен, не державший ничего тяжелее своего хера в руке, фальшиво копируя взгляд уставшего Клинта Иствуда, и передавая абсолютно новые наручные часы из реквизита костюмеров своему туповато благородному сыну, взявшемуся за ум. Блудный сын сразу становится героем. По сценарию. Он перестает пить, трахаться налево и направо, и внезапно совершает героические поступки. Ведь именно этого ему не хватало для того, чтобы найти остатки своих мозгов, которые он почему-то не нашел, как использовать, за прошлые четыре десятка лет своей жизни. Дешевых часов, преемственности поколений, бла-бла-бла. Иначе зачем родительский конфликт этого фильма. Быть может… потому что сценарист не нашел в своей отполированной изнутри пустой черепной коробке никакой иной мысли… Жизнь отличается от сценария. В ней нет запланированных сцен и тайминга. Иногда жизнь течет неторопливо, так что ты можешь рассмотреть каждую ее деталь, прокрутить диалог с другом, находя оттенки и рассматривая свои чувства, как под грибным трипом… завороженно пялиться на медленно ползущую росинку по сочной зелени травы, в которой ты лежишь… А иногда она с размаху врезается тебе в лицо, ломая носовой хрящ, и кровь течет в горло, пока ты зажимаешь ноздри… и слепнешь от слез. Тогда она течет чуть быстрее. И никаких запланированных режиссером сцен. Только бессмысленное насилие. Сюрприз. *** 16 сентября 2016 года, пятница, 9:26 pm, Турция, 7 миль от границы с Сирией. Когда МакТавишу поступает звонок на его кнопочный мобильный… другие средства в общем запрещены на миссии… и даже этот он включает в промежуток вне полевой работы, достав из общего ящика электроники, в котором хранится все имеющее опасность быть зафиксированным, когда находится в тридцати милях от границы с Сирией, в лагере британских сил в Турции, он видит на нем 19 пропущенных вызовов. Он поначалу быстро моргает, потому что такого не может быть, маленький экранчик наебывает его. Девятнадцать. Знаете, все эти нелепые шутки… что такая цифра значит проблемы. Девятнадцать вызовов говорят о том, что с ним нужно было связаться… А такая острая нужда сразу заставляет сердце подскочить. Он листает список. От его сестры… от незнакомого абонента… еще какой-то городской, кажется по коду, похож на номер… — Алло, Крис? — он называет ее детским сокращением, и слышит в ответ шуршание помех, усилитель связи не очень хорошо работает тут, в горах. — Папа… — ее голос прерывается. — Что? — когда в желудке холодеет, он знает, что такое вступление не значит ничего хорошего, система пищеварения реагирует на опасность раньше всех прочих систем. — У отца… был сердечный приступ, — быстро говорит она. Жизнь ударяет по тебе железобетонной стеной… пока ты невозмутимо идешь по тротуару к остановке. Воздух застревает в его горле. И он трусливо ждет пять секунд, прежде чем уточнить: — С ним… все в порядке? — хрипло говорит он. По паузе, которая до него доносится, он знает ответ заранее. Он и вся его парасимпатическая система, заменяющая интуицию современным людям. Потому что Кирстен тоже берет эту трусливую паузу. Она боится ему сказать. — Он умер сегодня в пять часов, — говорит она хрипло. И после этого Джонни не может вымолвить ни слова. Жизнь врезается в тебя, как стена в краш-манекен на тест-драйве крохотного Матиза, даже если ты был пристегнут… и больше нет ничего, что ты мог бы рассмотреть по пути… ты просто ощупываешь свое онемевшее лицо… и не можешь понять, не пробило ли тебе голову… никаких носовых хрящей… все намного хуже… Джон МакТавиш смотрит на свое правое запястье, на котором висят старенькие Fat Boy на сером матерчатом ремешке… прозванные так из-за толстого устаревшего корпуса… он носит их параллельно с цифровыми водонепроницаемыми g-shock на левой, в которые встроен компас и прочее практичное дерьмо. Отец подарил ему эти старенькие Cabot 87-го года выпуска на позапрошлое рождество… Джон моргает. Нужно будет сменить ремешок на кожаный, чтобы этот не истерся, и он не потерял их в одной из передряг. В его груди пустота… и он не сразу замечает, что все это время Кирстен все еще что-то говорит ему в трубку. О том, что он должен приехать, о том, что мама почему-то не плачет, и это отчего-то плохо… хотя Джонни не понимает… ведь это наверное хорошо, что она не плачет… все слова Крис нелогичны, но она продолжает… и продолжает что-то тараторить. Она справляется, как может. И она справляется при помощи разговора, обсуждения, создания иллюзии, что жизнь продолжается… Он погружается в оцепенелое молчание. *** По протоколу при подобном трагическом случае — смерти близкого родственника вроде родителя или сиблинга — полагается отпуск по семейным обстоятельствам, но точно не более 14 дней. Видимо, по расчетам бухгалтерии и отдела кадров именно столько времени должно пройти, чтобы мозг двадцатилетнего сержанта оправился от смерти матери? Так они полагают. Консультировались ли они с какими-то психологами, чтобы выбрать эту цифру? Или просто им нравится все, равно укладывающееся в уставные две недели? Смерть — две недели. Рождение — две недели. Свадьба? Хммм… Занимательная математика бюрократии. Джонни еще не знает, что эти две недели будут тянуться как самая невыносимая медленная пытка, потому что… в такие моменты лучше как можно скорее вернуться обратно в свою рутину. Поэтому многие люди не берут отпуск после трагических событий, а выходят обратно на работу в тот же день. Коллегам, конечно, неприятно смотреть на ваше отрешенное лицо… Зато сам скорбящий человек приходит в себя быстрее, понимая, что жизнь — его жизнь, как минимум, — продолжается, у него все еще есть обязанности, и он должен с ними справляться. Притворяйся, пока это не станет правдой. И при этом, когда ты окружен пятью скорбящими родственниками, которые асинхронно начинают рыдать или вспоминать какую-то слезливую историю… ты будто невольно погружаешься в чужое горе. Даже если твое было чуть меньше, то ты, как высохшая губка, напитываешься чужой скорбью, витающей в воздухе, будто они расковыривают в твоем сердце дыру побольше, чтобы ты не выздоравливал быстрее них, а шел в ногу… синхронизация страдания. Но МакТавиш пока этого не знает. Он еще… не терял близкого родственника… настолько близкого… Прайс находится в Херефорде, а не вместе с ним и Роучем, и поэтому Джонни не видит его лица, когда сообщает что ему нужен отгул. И быстро называет причину. Он просто слышит его голос в трубке. Не совсем понимая слова. А лишь интонации. И он искренне пытается уловить в голосе кэпа быть может недовольство, или раздражение, — знаете, это происходит интуитивно, чтобы оценить, что за человек твой босс, стоит ли вообще на него работать, — что Джонни в такое неуместное время… теряет отца, а мог бы не подводить команду… и, ну как-то остановить этот факт… ага… его мысли пока не совсем складные… Он все еще с трудом мысленно произносит этот факт. Теряет… Но все что слышит Соуп — это хриплое сочувствие. Не сентиментальное и отдающее фальшью, а скупое, высеченное из камня, но настоящее. — Да, конечно, МакТавиш, — говорит Прайс. — К сожалению не могу обещать больше двух недель… Ты нужен мне. Соуп кивает. Наверное, по интуиции кэпа эти последние слова, про «нужен», должны как-то подбодрить Джонни, именно так Прайс выражает соболезнования. Он это ценит. Какой-то рациональной холодной частью своего мозга… Забывшись, что кэп не видит его кивка, он отвечает голосом. — Так точно, я… вылечу завтра утром, чтобы… чтобы успеть. Пришлю документы по возможности… — С документами можно разобраться позже. Не пропадай, Соуп, мы будем ждать. — говорит Джон Прайс и прерывает вызов. И Джонни идет собирать свои скудные вещи в количестве нескольких оптических прицелов, маячков опознавания, разряженных аккумуляторов в изолированных кейсах, и одинокого вещмешка на шестьдесят литров, с миллионом отсеков и кармашков, и отдельной системной хранения… и нужно как-то навести порядок в своих вещах, и своих мыслях, распихав их по этим миллионам отделов… а оно все рассыпается в руках. И только через полчаса до него доходит. Он очень медленный и очень тупой, как после контузии. Если он планирует лететь напрямую, без остановки и пересадки на базе, то он не сможет взять мешок и разгрузку со всем этим оборудованием… черт. Зачем он все это собирал? Потому что… потому что он ничего не соображает… он находится в заторможенном холодном состоянии, ментальной заморозки. Он сидит на полу, и смотрит на свои вещи. Придется отдать это все Сандерсону, который полетит выделенным рейсом по завершении… а значит, придется ему объяснять, что случилось. Он… он не против, просто после разговора с кэпом ему сложно сделать это повторно и лицом к лицу. Он… он не хочет сочувствия. Он не знает, как перенесет его. Будет ли Гари спрашивать какие-то подробности? Он сам прослушал их все… он… …он реагирует не так, как должен… Джон зажмуривается, под веками пляшут красные и белые точки, глаза сухие. Внутри него все еще настороженная пустота, будто он резко остановился на бегу, но его организм все еще продолжает бежать по инерции, сердце гулко и быстро бьется… только мозг остановился… и просто фиксирует картинку без каких либо фоновых процессов, как режим энергосбережения. Как там звучит эта первая уебанская стадия осознания потери или ранения, по классификации психологов? Отрицание? Но он не чувствует никакого отрицания… он… он понял… как можно отрицать очевидное… произошедшее… Вдруг он, как некий вундеркинд, уже перескочил к принятию? И поэтому ничего не испытывает. Черта с два. Он знает, что это дерьмо свалится на него позже… у него будут целые две недели на то, чтобы открыть эту ебаную скороварку… и он не знает, что там будет его ждать. *** 17 сентября, суббота, 10:18 am Элгин, Шотландия. В середине сентября погода в Шотландии — да примерно и оставшиеся две трети года — похожа на монохромный этюд «Пятьдесят оттенков голубого и серого». Акварель по мокрому, особая техника. Пока что только мокро, без всякой акварели. Джонни поднимает выше воротник ветровки. С неба падает что-то вроде водно-воздушной взвеси, так растения в теплицах опрыскивают. Он приземлился в аэропорте Инвернесса — ближайший крупный аэропорт в шестидесяти милях от Элгина… Ему пришлось лететь до гражданского, а затем наземным транспортом добираться до дома. Никто не подбросил бы его на индивидуальном военном самолете до ближайшей ВВС базы Лоссимута — он не настолько крупная шишка, чтобы отравлять планету миллионами кубических сантиметров выхлопных самолетных газов. Ага. Экология и антиглобализм. Кирстен идиотски дежурит возле автовокзала, встречая его на своем серебристом Фольксвагене гольф. Встречая — громко сказано, она сидит справа на водительском сиденьи, уткнувшись в телефон, и даже не замечает, как он подходит по парковке. Поэтому вздрагивает, когда он стучит в стекло, как коп, проверяющий документы. — Бля, Джон, — глухо из-за окна восклицает она и роняет телефон на руль. Если кто-то размышлял, ругаются ли только шотландские мужчины, или это вне гендерных рамок… Вот ответ. Второй вариант. Или это дело лишь в их семейке. Она опускает стекло на три дюйма. Крохотная игрушечная машинка, не подходящая для семейных целей и сына-семилетки. Но хэтчбэк у ее мужа, а на узких улочках города подойдет такая удобная для парковки малышка. — Зачем ты пугаешь людей? — хрипло говорит она. Вместо того, чтобы разблокировать двери от детской защиты. Говорит с ним через щелочку. Все это заметили? Мстительная мелочность при ней. — Привет, Крис, — да, это старое сокращение ее имени. Неверное, но как, черт возьми, грамотно сократить имя Кирстен. — Меня так никто не зовет, кроме… — она запинается, потому что продолжение этой реплики — кроме вас с папой. А это слишком быстро переводит их к теме встречи. — Кроме тебя, — быстро говорит она. Джонни поднимает бровь, ее глаза такого же светлого голубого оттенка, как и его. Но он видит, что веки покраснели и опухли… она недавно плакала. Ее темные волосы завязаны в какой-то неаккуратный пучок на затылке, что говорит о том, что ей было не до прически. А обычно она дотошная в плане аккуратности. Он замечает все эти детали одним взглядом, анализируя по привычке. — Не откроешь дверь своему брату, который пролетел пару тысяч миль, затем трясся в общественном трансфере, а теперь мокнет под дождем? — с фальшивым сарказмом спрашивает он. Она кривит рот, в жалкой пародии на улыбку, не касающейся ее глаз: — Видишь на углу окно? Иди возьми нам кофе, это посадочный талон в семейное такси! — быстро говорит она. Затем тянется к кошельку на приборной панели. — У тебя есть деньги? Джон фыркает. — Ты ждала меня сколько? Полчаса? И не могла сама дойти… — Оно могло остыть, пока ты приедешь, ну, мало ли пробки… — быстро отвечает она, опуская взгляд. Да конечно. — А если честный ответ? — медленно произносит он. — Я… у меня нет зонта, не хотела мокнуть, — несносно и логично отвечает она. — А тебе уже нечего терять, глянь на себя. Поторопись! Джонни чувствует, как черный моток безысходности в его груди становится прозрачнее. Точно такой же черный комок его сестра прячет за этими их препирательствами. — Ты… ты вообще не должна была встречать меня, я бы добрался на такси! — говорит он ворчливо. Затем прищуривается, когда до него доходит. — Или… ты хотела тут быть? — Нет, я просто чертовски соскучилась! — неуверенно. Но Джонни уже напал на истинную причину. — Обманщица! Постой, ты просто сбежала от них… там? Господи… — Ой, не будь таким занудой! Мама и так достала меня этим… — она запинается. В этот раз в ее глазах мелькает что-то испуганное, что говорит, что ее легкий сарказм — лишь маска. Она дает трещину, когда Кирстен моргает чуть чаще, будто сдерживая слезы. Затем сдается. — Мне… нужно было выбраться из дома, поверь… Когда ей… некого пилить, она пристает к тому, кто ближе… или начинает рыдать, конечно, из этих двух зол я обычно выбираю быть предметом критики…— говорит она хрипло. — Понятно. — Надеюсь, когда ты появишься, она переключится на тебя! — говорит она грубовато. — Я и так… договаривалась обо всей официальной фигне вчера… с тебя должок. — Выполню свою роль мальчика для битья на все сто, мэм, — заверяет он мрачно. Капли дождя скользят по его вискам. Но ему уже плевать на это. — А теперь, побудь героем, как настоящий МакТавиш! — и в ее голосе звучит грусть, потому что она не добавляет «последний» в их семье, потому что у ее сына другая фамилия, — и выцепи нам запрещенного в родительском доме кофе! Джонни даже теряет грустное настроение от удивления. И переспрашивает. — Запрещенного? Еще на Рождество оно было разрешено! Крис незаметно вытирает уголок глаза рукавом. — Санкции мамы действуют быстрее международных, — она криво улыбается. — После… после вчерашнего она выкинула весь кофе из дома… О, Боги. Да, так они и держатся, делая вид, что все окей… Соуп больше не спорит, разворачивается, поправляя на плече легкую сумку с документами, странно что в аэропорту ему не устроили досмотр — одинокий мужик, путешествующий без багажа из района боевых действий в центр Европы, эти пограничники плохо работают. Джонни берет картонный подстаканник с двумя порциями запрещенного в их доме напитка. Он поворачивается в сторону парковки, смотрит на Фольксваген, задние окна слегка запотели от влажности и выключенного кондиционера. И сквозь сизую дымку легкого дождя видит, как его сестра опускает водительский козырек в салоне, и смотрит в зеркало, вытирает ресницы, быстро моргает, чтобы Джонни не заметил… следов ее слез. Затем она неестественно скалит зубы, будто тренирует улыбку… И он в ответ на это чувствует тяжесть под ребрами… и нерешительность. Дать ли ей время привести себя в порядок? Он тоже ведет себя так… они не горюют публично. Джонни вытирает левой ладонью мокрые волосы. Он даже не додумался накинуть капюшон толстовки. Они все рассеянные этим утром. — Все сиденье мне намочил, — говорит она поддельно суровым тоном, когда он плюхается на свое место. — Кто бы говорил, у тебя из носа течет, — говорит он, захлопывая дверцу и чуть не пролив на себя обжигающий кофе, потому что плохо закрыл проклятую крышечку. Он чертыхается и дует на палец. — Это тебе кармический ответ, — говорит она и поворачивает ключ зажигания. — Я пожалуюсь на тебя Мэгги, — отвечает он злорадно и пристегивается. — Она уже приехала? Вот уж кто за словом в карман не полезет. Джонни полагает, что она тоже держится стойко и сквернословно, верное определение. — О, конечно, не волнуйся, тебя еще ждет изощренная пытка и допрос, где твои дети… и славная жена… и ее новые двоюродные внуки? Внучатые племянники? Так это называется? Джонни морщится. Он и забыл. Прерогатива холостяков за тридцать в семейных встречах. — Ты уже подарила ей одного, зачем ей много? — философски спрашивает он. — Ну, тебя она всегда любила сильнее, и переживает от этого больше, что ты умрешь холостяком в доме полном кошек, которые потом съедят твое лицо, поэтому заготовь ей какую-то душеспасительную ложь, чтобы не разбить ее старое сердце… — она вдруг умолкает на середине предложения, невольно вспомнив про… сердце их отца, которое вчера остановилось. — Выдумай какие-то отношения… — Что значит выдумай, думаешь у меня их не может быть? — Пфф… — он почти отвлек ее своими нелепыми идеями. — Скажу, что я взял целибат, — быстро говорит Соуп, прекрасно поняв, что происходит и переводя тему еще глубже, на что-то безопасное и нелепое. Изо рта Крис вылетает неприличный смешок. — Да скорее ад замерзнет, чем ты перестанешь волочиться за каждой юбкой… Отвлечение удалось. — Пока я не волочусь за килтами, все под контролем, — говорит он мрачно. — Даже и не знаю, быть может, стоит начать, вдруг только мужчине по силам стерпеть твой поганый язык, отпугивающий женщин, — она резко поворачивает, будто забыла, что им съезжать направо на светофоре. — Ты говоришь так из своего опыта, верно? — он ехидно улыбается. — Бедный Патрик терпит твой поганый язык каждый день… — Ну, тебя-то и терпеть некому, не правда ли, Джонни? — они могут играть в эти поддевки без конца. — Удар ниже пояса! — Потому что именно там сосредоточилось все, что тебя интересует?! — Не только там. И вообще неправда, меня очень много кто… терпит… с радостью! Терпит с радостью? Неправильно это как-то звучит, да? Откуда взялась эта срань про «терпение»? Это ты ввернула это словечко! И Крис закатывает глаза. Ей двадцать восемь. Она его маленькая сестричка, в которой ровно столько же идиотского защитного ворчания, как и в нем самом… Выскочила замуж в двадцать. И в целом наверное поэтому ее жизнь не похожа на одинокую жизнь Джонни… Повисает пауза наполненная тяжелой тишиной. Будто каждый из них думает о чем-то своем и горьком, не называемом вслух, но витающим в воздухе. — При маме будем вести себя прилично или нет? — спрашивает он коротко и отпивает своего черного кофе. Она хмурится. — Посмотрим по обстоятельствам. Если она будет плакать, то можем попробовать фальшиво посраться, вдруг ее это отвлечет? — мрачно говорит она. Потому что они оба понимают настоящую обстановку. Никто из них публично не будет рыдать друг у друга на плече. Только метафорически. Так они и проедут оставшиеся двадцать миль до дому, препираясь друг с другом, будто им обоим по четырнадцать. Потому что они оба МакТавиши. Пусть Крис и сменила фамилию на какую-то банальную «Гордон», она все равно МакТавиш. И Маргаретт, сестра их папы, тоже МакТавиш… эх, маме сегодня придется тяжело. Они будут отвлекать ее своими ужасными разговорами, почти не прилагая к этому усилий… МакТавишей нужно терпеть… с радостью. Примерно в два часа ночи, когда в нем плещется виски, выпитый им напополам с Маргарет… Джонни скидывает со своих пяток кроссовки, мир его теплый, темный и пошатывается, скрашенный отцовским алкоголем. Ирвин МакТавиш привил ему нормальный вкус к виски… еще когда Джонни в юности незаметно отливал из отцовской бутылки немного после школы, чтобы попробовать. Пробовал он если честно не один раз. Пока отец не заметил изменение уровня, и не заподозрил в этом маму, игриво намекнув ей на женский алкоголизм… Беатрис это взбесило необоснованностью, и потом совместными усилиями, как Холмс и Ватсон, они вышли на истинный след — на него. Кажется, после этого они и решили сплавить его к Мэг. Он слабо улыбается этому факту. Он в своей детской комнате… и кровать под его задницей — это его кровать, в которой он в первый раз подрочил в свои тринадцать лет. На стене висит плакат Franz Ferdinand, да он был банален в своей юности. Быть может, и остался. Джонни ложится на спину. Темный потолок перед его глазами слегка закручивается в спирали. Он слышит… слышит всхлипывания. Это мама. Он ничего не будет с этим делать. Горе должно выйти… его нельзя запирать… от этого и случаются всякие внезапные удары… Его собственное горе плотно заперто, будто в скороварке… он будто замерз внутри под общей анестезией… наркозом… он боится, что случится, что он почувствует, когда его это отпустит. Маргаретт тоже не горюет открыто. Она ругается на Ирвина, будто тот еще жив, и сейчас войдет в комнату – чертов засранец, тоже нашел время… Будто боится договорить — нашел время «умереть». Но это несказанное все равно тенью стоит над ними. Вопреки ожиданиям, Мэг не спрашивает его о детях, хотя это разрядило бы обстановку нелепыми отговорками… Она при встрече косится на него хмуро и бормочет под нос «Кажется, ты стал еще больше, Джон! И что за нелепая прическа? Разве вам разрешено так выглядеть?» Про его волосы она всегда делает этот комментарий, словно он является выпускником элитной школы, а не тем, кто он есть. И Джонни на этот раз даже не шутит «Когда кто-то захочет прострелить мне башку, ему будет все равно на длину моих волос!» А после этого она его крепко обнимает, так что ему приходится наклониться. И он действительно чувствует себя слишком большим рядом с ней, состарившейся, сутулой, и будто хрупкой… и от этого ему тоже делается больно. Они… они все кажутся старыми и хрупкими… и мама… и… и наверное, отец, который… будет там лежать… завтра… Он прерывисто вздыхает. Нужно… нужно пережить завтрашний день, да. Кажется, это самое паршивое. Пока они все не смотрят в сторону… отводят глаза, но завтра… все станет фатальным. Может быть, тогда он осознает, что произошло? Его телефон в переднем кармане вибрирует. И он вздрагивает от неожиданности, совершенно позабыв о нем. Надо же, тот еще не сел. Хотя Джон не помнит, куда положил зарядку… и вообще брал ли. Он протискивает ладонь в карман джинсов, достает телефон, включает экран. И он читает лишь одно слово от незнакомого контакта «Соболезную.» С точкой. *** И следующий день полон для него отупелой и грустной суеты. Помимо того, что у него нет с собой костюма — ну конечно, раз он не заезжал домой в Лондон. То приходится идти в ближайшую лавку, которая открывается лишь к неторопливым десяти утра. К этому моменту Джонни страдает от похмелья… страдает от пустоты… и невозможности горевать. Мэг с самого утра начала пить очередную бутылочку, чтобы залить черное горе… Джон не завидует ей в том плане, что она пьет прямо с утра… а скорее, что она не церемонится, стараясь подбадривать маму своим невозмутимым видом. Они с Кирстен приняли весь удар на себя. Джонни заставили побриться… померять папин галстук (и он стоически вытерпел это)… съездить и встретить каких-то старых знакомых на вокзал. Мама в черном шерстяном платье, делавшем ее более бледной, смотрит на него выцветшими от скрытых слез серыми глазами, и все равно недовольна. Но на Маргаретт она смотрит еще более недовольным взглядом, так что Джон думает, что он еще легко отделался. Быть может, недовольство — это ее броня. И он не станет ее ломать. — Твоя тетя никогда не знала приличий, — возмущенно говорит она, поправляя узел его галстука. — Джон, ты завязал «четверку»? Дай перевяжу на «виндзорский»… — Мама, оставь как есть, — ворчливо говорит он. Он умеет завязывать только простейший узел… и да, это отец научил его. И знаете, это такая сентиментальная хрень… как только оказываешься в отчем доме, сколько бы лет тебе ни было, тридцать, сорок, ты вновь становишься в каком-то смысле ребенком, у которого стирается часть границ, будто если человек видел тебя с голой задницей первые пару лет жизни, ты для него остался именно таким, сколько бы мускул ты ни нарастил в спортзале… и сколько бы дипломов или карьерных достижений ни завоевал… мама все равно подойдет, и попытается пригладить твои волосы перед встречей с родственниками, даже если они были в порядке… и не всегда решаешься прервать эту навязчивую заботу, шлепнуть по руке и сказать «перестань». — Ну, как хочешь, — она поджимает губы. — Надеюсь, ты не последуешь примеру Мэг и будешь вести себя красиво. Потом наступает одиннадцать. Приезжает папин крестник, примерно одного возраста с Джоном, Никки. Но выглядит он на сорок, со своим серым цветом лица, и будто страдает врожденным сколиозом. Кажется, отец его был другом Ирвина МакТавиша со времен учебы. Родители этого сутулого офисного мужика — какие-то серые протестанты из Глазго. Никки смотрит на него взглядом, наполненным чем-то вроде необъяснимой ненависти, так что Соуп быстро оборачивается, точно ли это предназначено ему. О, точно ему. Но он старается не сильно брать на свой счет. Никки просто дебил. Как и большинство его знакомых этого возраста, которые тратят свое время на посещение похорон кого-то, кто не является их близким… что ими движет — любопытство? — Соболезную, — гнусаво говорит тот. — Жаль дядю Ирвина. Джонни от души жмет руку Никки, стараясь сделать это покрепче, но не пережать, и добивается выражения сдерживаемого страдания на бледном небритом лице. Он оборачивается в сторону кухни и видит, что мама стоит у зеркала, пялясь в одну точку, и что-то бормочет себе под нос. И больше не выглядит недовольной. Она выглядит умиротворенной. Джон подозрительно щурится. — Ты случайно не давала ей ксанакс, как грозилась? — шепчет он на ухо Крис, когда та выходит в коридор. Та быстро оборачивается. Сегодня ее волосы в порядке, будто она постаралась. — Ну… может быть… я сказала ей что это… магний и витамин D… — говорит она сдавленно. — Что очень полезно… для сосудов. Кристен опускает глаза, хотя вины там нет. — Слава богу, — говорит Джонни облегченно. Не думала же она, что он будет ругать ее за такое. — Эдди будет? Патрик? — Нет, мы отправили Эдди к соседке, чтобы он поиграл с ее детьми. Я считаю… незачем ему видеть такое… он слишком любил дедушку… Джонни полностью согласен. Он считает, что все эти пафосные фразы «дети должны понимать, что такое жизнь и смерть» нужно засунуть глубоко в задницу тому психологу, кто решил их постулировать, как девиз современного воспитания… Потому что все в этом мире поймут что такое жизнь и смерть… и если это можно отсрочить, то он поддерживает такое обеими руками. Особенно в отношении кого-то, кто только начал писать сложные предложения без ошибок. Он короткий миг борется с тем, чтобы попросить и себе таблетку транквилизатора, чтобы стать холодным и спокойным… наблюдать за всем со стороны, трусливо, не испытывая ничего. Но это нечестно и лживо. Он должен пережить это дерьмо. И он справится. Все эти недели.

***

28 сентября 2016 года, среда, 9:41 pm, Стерлинг Лайн, Херефорд. Саймон пробегает девятую милю примерно в девять часов вечера. Он предпочитает делать это вечером, когда никого такого же отбитого нет на уличном стадионе с резиновыми композитными дорожками. Государство заботится о сохранности колен своих бойцов, которые призваны его защищать. По-хорошему он должен пробежать еще одну милю, потому что ему нравится ровное число десять. Но… он не может… бля, он сдается, хорошо. Он трет ладонью затылок, стирая пот с волос. На улице вообще не так чтобы жарко… но после шестой мили он весь взмок. Он бегает семнадцать вечеров подряд… и нет, у него нет ответа, является ли его поведение проблемой?.. Просто… ему нужно бежать… только это заставляет замолкнуть шорохи в его голове. Семнадцать… ему нравится эта цифра… он с ужасом думает о том, станет ли она сорок семь? Сто тридцать девять? Сможет ли он бегать на выезде? И… почему кэп никуда его не отправляет? Он выезжал на учения в Камден, но это заняло один день, и все снова вернулось в рутину. И… он не знает, куда еще можно съездить? Нет, нужно остановиться от мыслей, он тут, чтобы голоса в голове стали тише. Не надо разгонять их уточнениями. Он вытирает нос тыльной стороной ладони. Розовый шрам бугрится в сгибе мизинца, он уже почти зажил. И ему кажется, что с того инцидента прошла целая вечность. Саймон вдыхает осенний влажный воздух. Небо пасмурное и не видно никаких звезд, не то чтобы он был каким-то романтиком. На днях он прочитал статью с планшета, что если тебя мучает бессонница, то нельзя оставаться в постели, нужно выйти, и что-то поделать. Он и делает. Он выматывает свое тело… И… да, если подумать, он просто хочет быть уверен, что его тело… оно не сломалось, да? Что после всего этого дерьма, есть еще что-то, что оно выполняет без сбоев. Поэтому он берет сверхнагрузки, которые разрушают его мышцы излишним окислением… доказать себе, что все работает… даже если иногда его мозг тормозит. Или ломает привычные ожидания. Он все еще он. Даже если… пару раз он ошибся… расклеился… и… и вообще… Есть еще одна причина, почему он делает это ночью. Он бегает без маски… это совсем ебнуто — носить ее, когда он занимается один, среди ночи… после отбоя и осознания факта, что половина базы и так знает его лицо… и… нужно просто снизить важность происходящего… да, Соуп… он сказал, что нужно снижать важность, когда что-то начинает его параноить… …к тому же, ему нужен весь воздух… Потому что… потому что ему кажется, что он задыхается. Как тогда в том черном бассейне, полном иррациональной паники… Гоуст… он не может сделать глубокий вдох… последние две недели… будто что-то застряло в его трахее… или ниже, в районе солнечного сплетения… Или… он хмурится — будто то темное и неизвестное из его сна продолжает сидеть на его груди… теперь и днем, когда он бодрствует… и он пока не нашел средство, чтобы оно ушло… и ему некому рассказать об этом. Саймон останавливается и идет быстрым шагом еще сотню ярдов… выравнивая дыхание. Он… он не будет бежать последнюю милю, десятую… Вместо этого он… Да, он ужасно банален… и слаб… Саймон подходит к металлическому поручню, на котором висит толстовка… И быстро сглатывает. Это… это все еще не его толстовка. Но… ее хозяин все равно отсутствует почти три недели… и… никто не узнает об этом. Гоуст даже не может дать название, о чем, об «этом», но… он знает, что происходящее… плохо. Неизвестно, в каком оттенке… и самое ужасное, что он слаб настолько, что не намерен даже с этим бороться… он просто ищет оправдания своей слабости, чтобы продолжать… Бля… надо было бежать лишнюю милю, чтобы заткнуть свой проклятый… слабый мозг… который… Ох черт… снова становится тяжко дышать… Заткнись… просто заткнись… иначе ты словишь паническую атаку… или что там… гипервентиляцию… может быть, он окончательно доломал свою нервную систему… Поэтому он как идиот вытаскивает на поверхность своих мыслей приказ «снизь важность» (это хорошие слова, он рассматривает их все эти дни, как какой-то универсальный совет, который… он может прикладывать к разным сферам своей жизни и смотреть, становится ли лучше, и в большинстве случаев — становится)… он… он просто… просто ему нравится цвет толстовки МакТавиша… он приносит ему успокоение. И осознание того, что МакТавиш вернется. И он не будет искать этому объяснений, да. Потому что важности нет. Он лезет в карман, достает оттуда пачку и зажигалку. В левом кармане все же лежит балаклава… он не такой идиот, чтобы доверять своему переменчивому настроению… он вообще мало доверяет своим эмоциям, но в последний месяц — особенно. Саймон опирается на узкую трубу поручня, которая холодит его поясницу даже сквозь шорты… и закуривает. Он смотрит на сине-черные облака, подсвеченные рефлексами огней города, и пытается… пытается высвободить свои легкие из какой-то хватки… Эти три недели он чувствует себя запертым на базе. И у этого ощущения — очень похожего на легкую клаустрофобию — нет объяснения. А оно ему нужно. Ему не хочется ни в город, хотя на прошлых выходных он попытался покинуть базу, чтобы почувствовать себя лучше, ни на миссию, потому что… кажется, в нем происходит какой-то патологический процесс, и вдруг он станет еще более непредсказуемым и хрупким, если он застрянет в незнакомом месте. В одиночку… Может, у него рак мозга? Или шизофрения? Это вообще наследственное? Было бы просто смешно. Но объяснило бы все то, что он видит иногда во сне… или наяву… или все его идиотские мысли. Он вовсе не жалеет себя, он просто смотрит со стороны на то, как работают его механизмы регуляции, по-новому… и что они меняются… а он привык к определенным константам… И нужно либо привыкнуть к новым, либо же вернуть старые. У него не получается вернуть старые. Он делает глубокую затяжку. Раньше он не курил один… в плане — чертовски редко делал это до… до того как связался… с Соупом. И вот, поглядите на него. Он среди ночи нарушает уставной распорядок базы, который в целом может нарушать, потому что не является курсантом, скованным прохождением подготовки, а сам составляет свое расписание… но сам факт нарушения. И он старался не делать этого… будто эти формальные правила были ему нужны — пусть и чужие, одолженные, они собирали его день в четкую рамку. И вот к чему это привело. Это все дурное влияние. Было бы смешно, если бы в этой шутке не было лишь части шутки. И спустя десять секунд… он сдается… и тяжело вздыхает. А затем… он надевает толстовку через голову, чуть не прожигая в рукаве дыру сигаретой и чертыхаясь под нос… Соуп никогда не попросил бы ее обратно, и он никогда бы не признался, что не избавился от нее, как от использованного реквизита… но он не хочет портить ее. Нельзя портить чужие вещи. Когда он натягивает на влажный затылок капюшон, то ему кажется, что толстовка больше не пахнет жвачкой… А он не тот человек, который их жует. Он в целом нормально себя чувствует… просто… что-то внутри него шевелится, тревожно не давая ему спать. Дела еще хуже, чем были месяц назад… и он не может найти этому причины. А еще… он зажимает теплый фильтр в зубах, щурится от дыма, и лезет в карман толстовки. И достает не только скомканную балаклаву, но и… свой телефон. Телефоны не запрещены на базе. Есть правила их использования. Вот и все, это же не тюрьма. Например, нельзя пользоваться облачным хранилищем, или снимать что-либо, что может уйти в сеть. Некоторые солдаты заклеивают камеры непрозрачным силиконовым клеем… просто на всякий случай, от искушения сфоткать что-то и показать… маме… или девушке. Ты привыкаешь к такой жизни. Он бы посмеялся над этой предосторожностью, потому что… ему некому показывать что-то такое. И никому никогда не было дело до того, как у него на службе дела. Саймон снимает блокировку экрана, время 10:02. Впереди еще чертова темная вечность ночи. И он думает — быть может, он зря отправил то сообщение МакТавишу?.. Может, он каким-то образом нарушил… нарушил его покой?.. Или помешал горевать? Или… О, черт, об этом Саймон не подумал… вдруг, вдруг Джонни на самом деле ненавидел своего отца… и в целом был рад его смерти? Прям как он сам? И… этим идиотским сообщением, не в тему, он только разозлил или расстроил Соупа? И поэтому тот даже не ответил? И поэтому он все никак не возвращается?.. Гоуст делает еще одну затяжку. Нет, бля… это не может быть так. Судя по тому, что МакТавиш рассказывал о своей семье, и сестре, у него не может быть ужасного ебнутого отца… У таких людей, как Джонни, в целом нормальные родители. Иначе эти люди сами были бы ужасными… он явный тому пример… а Джонни — точно нет. И… и не стоит проецировать на Соупа свои чувства гнева и облегчения… десятилетней давности… ага. Тогда… тогда почему он не ответил?.. Может… может, он не понял, что это Саймон? Может быть надо было подписаться?.. Он хмурится. Нет, это звучало бы как какая-то конченная поздравительная открытка, которую заполняют при важных событиях и все подписываются. «Соболезную, что твой папа умер, с уважением, Гоуст…» Пффф… Даже его социальных навыков хватает оценить нелепость этого предложения. И если кто-то хотел бы знать, откуда у Саймона номер Джона (не временный, от одноразового аппарата, как на той миссии в тоннеле Кале)… ответ банален. От Кёнига. Он попросил его вечером, когда Прайс сказал ему, что МакТавиш задержится в своей командировке, и Гоусту придется взять на себя срочную часть его работы… потому что… потому что МакТавиш не сможет дописать отчет. Саймон не отреагировал на это ни раздражением, ни любопытством (как реагируют обычно остальные, видимо)… и тогда кэп сказал, чуть понизив голос «У Соупа умер отец». И Саймон, не сильно разбирающийся в эмоциональных посылах… уловил несказанное вслух — «было бы неплохо написать ему, даже если ты не видишь в этом смысла». Именно поэтому кэп ему озвучил причину… думал, что Саймон настолько отстранен… или… ненавидит Джонни. Проблема в том, что даже без посыла Прайса… Саймон находился на той стадии разложения своего контроля и социальных взаимодействий… что он видел в этом смысл и сам, без подсказок. В этом и есть нынешняя проблема, так? Что он видит лишние смыслы… и его слабое сознание не может вынести такого объема… Он тушит окурок о поручень. Натягивает на затылок капюшон. Джонни ему даже не ответил. Ничего, он сможет с этим справиться.

***

30 сентября 2026 года, пятница, 5:12 pm. Весь прошлый день, как и предыдущие два дня до этого, Саймон просиживает штаны в общем офицерском кабинете, записывая периодизацию тренировок Дельты. Ну, это он так называет. Быть может, его разогнавшаяся тревожность мучает его сознание… или недостаток сна. Он описывает итоги, делает сводную таблицу, уже третью… справа всплывает динамическая диаграмма Ганта с этапами подготовки и статистикой сдавших норматив. Он смотрит за окно, где начинает накрапывать дождь. Время близится к концу рабочего дня, и он слышит, как мокрые тормоза скрипят на поворотах у служащих, выезжающих за ворота базы. Все едут домой в пятницу. Он тоскливо смотрит в окно. Хотя обычно любит пасмурную погоду больше, чем мерзкую и яркую. Будто что-то заглушает в нем суету. Но не сегодня… — А капитан Мэтьюс тут? — чья-то голова просовывается в общую дверь. Саймон резко оборачивается. — Приветствие по уставу! — рявкает он до того, как успевает рассмотреть какого-то рядового с бритым черепом и яркими пятнами угрей на скулах. — Доброго веч-чера, лейтенант, сэр! — быстро распахивает дверь этот засранец. — Рядовой Адамс… просит… разрешения задать вопрос. Гоуст удерживается от того, чтобы побыть скотиной, каких он встречал за десяток лет своей подготовки… и заставить пацана что-то вроде… ну, дежурить на обязательном патруле неделю подряд. Он не в скверном настроении, а в усталом. — Разрешаю, — раздраженно говорит он монитору перед собой. — Капитан… — Уже час как покинул здание, — говорит Саймон. Глаза рядового выражают вселенскую тупость. И Райли на короткий миг думает — все ли они были такими в свои двадцать? — Иди в свою комнату, и дождись понедельника, — говорит он коротко. — Но сэр… — Или можешь попытаться позвонить ему на гражданский телефон, и получить отстранение за самый короткий в истории военной службы разговор… — Гоуст демонстративно роется в органайзере и кидает на стол визитку с номером капитана. — Вас понял, лейтенант… Райли, сэр, — послушно бубнит Адамс. — Я просто хотел… — Я похож на секретаря, рядовой? — он поднимает взгляд на плечо парня. И тот комично сглатывает. — Никак нет! На лице Саймона его «устрашающая» маска… с зубастым оскалом… это самое подходящее облачение для офисной работы. Которую он делает… известно за кого… — Прошу прощения, сэр… и… разрешения удалиться, — бесцветно бормочет парень. — Вали, Адамс, — отвечает Саймон. Он не чувствует триумфа, что победил эту раздражающую помеху. Только кто-то с поистине крошечным эго мог бы от такого взбодриться. Что Саймон чувствует… так это немотивированную печаль. Потому что он останется в этом кабинете, как и несчастный Адамс останется на базе, черт знает упустив какой-то шанс? Зачем ему нужен был капитан? Может, тот забыл, что ему нужна увольнительная по каким-то семейным обстоятельствам, и теперь не попадет на какой-то праздник. Или это слишком романтичное представление? Может, тот хотел написать рапорт на неуставное поведение сержанта на сегодняшней строевой подготовке. Это новое поколение так и норовит написать о каждом неправомерном поведении старшего по званию. Саймон понимает, что занимается каким-то недостойным ворчанием. Не то, чтобы Гоусту это действительно интересно… он просто… забивает пустоту эфира мыслей от скуки. А еще он чертовски давно не говорил ни с кем… типа даже как сейчас с этим сопляком. Обычно люди избегают разговоров с ним без крайней нужды… и не то, чтобы в этом не виновата коллекция его маскировочных одеяний. И все свидетели, что именно это и произошло минутой ранее. Он поднимается, чтобы налить себе стакан воды, поднимает нижнюю часть балаклавы, и косится на кабинет кэпа. Тот полностью обесточен, свет за матированным окном выключен, и даже дверь закрыта на ключ, что говорит о том, что только такие неудачники, как он да опоздавший рядовой, еще остаются в кампусе администрации здания. Он качает головой. У него нет настроения идти на общий ужин… потому что кажется, что шум плохо повлияет на тяжелое невидимое существо, сидящее на его груди… да-да, оно с ним, просто… он уже свыкся с ним… и больше почти не опасается. Быть может, он просто выпьет молочный коктейль, чтобы позже потренироваться. Он дает себе обещание, что в понедельник сделает исключение и спросит у Прайса — не может ли тот… отправить его к черту на кулички? Бля, да он даже с Гэрриком готов в пару пойти, и поклянется не собачиться с ним по поводу МакТавиша… не то, чтобы тот имеет более разнообразный досуг, чем он сам. Он пару раз пересекался в коридорах с Газом. Тот вежливо игнорирует его. И… и конечно, когда он спускается вечером к стадиону, перед ним стоит выбор — бежать под дождем, либо же вернуться… Это двадцатый день. Подряд. Цифра двадцать выглядит лучше, чем восемнадцать, но хуже чем пятьдесят. Поэтому дерьмовая погода не остановит его от нового витка зацикленности. Потом, когда он будет думать о своем механизме… преодоления, то он сделает выводы об ошибках. Моменты, когда он поступает с собой каким-то жестоким… нездоровым образом… то потом он чувствует себя намного хуже… будто внутри него есть какой-то невидимый… болезненный кусок сопротивления. На который, если надавить — тот истечет кровью… раньше такого не было. Гоуст не из тех, кто рефлексирует о составе своей личности. Это слишком сентиментальное бессмысленное дерьмо. Он из тех, кто выживает. Жертвуя чем-то малым, чтобы спасти систему в целом… так действуют антибиотики. Поэтому он снимает с себя балаклаву, запихивает в карман толстовки… Джонни. И выходит под дождь. То, что не дает ему сидеть в своей теплой и уютной комнате… или просто взять книгу и уснуть… или просто поехать в город, как все его коллеги… заставляет его сделать шаг. Каждый его шаг — это отречение от слабости. Каждый день, который он проживает. Каждый глоток воды… каждый кусок пищи, который он жует, не чувствуя вкуса… И еще один шаг… Спустя полтора часа он достаточно заебан… но ноги в мокрых кроссовках начинают замерзать. Просто… кровообращение не может добраться до отдаленных участков его тела… еще и мокрых… потому что он, приток крови, сосредоточен в легких… сердце… и ребрах… и икрах… и дельтах, потому что он слишком напряжен… Трекер расстояния, который он надевает отдельно — потому что все gps приборы запрещены на базе — показывает цифру 12… отлично, бля… сегодня он попытался убить свое тело еще более эффективно, чем в хорошую погоду. Видимо, в честь пятницы… С его мышечной массой он не может бегать интенсивные спринты с большой ударной нагрузкой на позвоночник, иначе это негативно скажется на суставах и коленях… но в среднем темпе по мягкому покрытию… это допустимо. Хотя — кого он обманывает, все происходящее является новой формой саморазрушения… Спортивный селфхарм — не самая трагичная составляющая его психики… Вода заливается ему за шиворот и в глаза. И левый глаз щиплет — потому что пот и соль смешивается с дождем, разъедая слизистую века… Когда он подходит к короткому козырьку спортивного корпуса, то с него льет… он выдыхает несколько раз, и видит пар, его дыхание слишком горячее по сравнению с промозглым воздухом… Саймон отфыркивается, смотрит на часы, которые показывают четверть двенадцатого. Дождь перестал быть таким интенсивным, как в начале его самоистязательного забега… как всегда, справедливо. Он разминает спину, пока мышцы разгоряченные… скоро при такой погоде он начнет мерзнуть. И в последний момент, момент победившей внезапной слабости и тяги к комфорту – той самой нежной и хрупкой части, от которой он и пытается избавиться всеми этими способами, и которая раз за разом берет свое позже, иначе сведет его с ума в остаток ночи — он решает, что… что может попробовать согреться в душе спортивного корпуса… В его комнате нет душевой, только санузел, но он может пойти в общий душ на этаже офицерского крыла… там вряд ли кто есть в такое время… да еще и в пятницу. На всей базе лишь дельта и альфа, в процессе своей подготовки, спят в общих комнатах, да несколько холостяков, которые не нашли себе дел в уикенд. Но в спортивном корпусе в такую ублюдочную погоду и ближе к полуночи точно никого нет. Ко всему прочему, он быстрее сможет переодеться в сухое, дабы не схлопотать гипотермию, раз он перестал разгонять температуру своего тела. Это просто практичное, а не слабое решение. Он открывает дверь пластиковым пропуском, раздается хриплый сигнал. В коридоре корпуса горят аварийные лампы у входа, при движении датчик включает всю верхнюю диодную подсветку, и Саймон щурится после темноты улицы, переводит дыхание, будто он спрятался в безопасное место после выматывающего испытания — которое сам себе и устроил. Пахнет каким-то средством для уборки, ночные уборщики заканчивают в районе девяти. Он смотрит вниз на свои ноги. На полу остаются капли воды от его восхитительного состояния единения и борьбы со стихией. Подошва скрипит от влаги. И еще… бля… окей… потому что… потому что терпеть это невозможно! Он наклоняется, с трудом расслабляет пальцами и ногтями мокрые шнурки, завязавшиеся в мертвый узел от движения и давления, скидывает кроссовки и носки… Наконец-то. Полимерная поверхность пола кажется теплой… по сравнению с его замерзшими ступнями. И он обессиленно усаживается на пол, поджимая пальцы. И прикрывает глаза на мгновение. Он шмыгает носом. Быстро снимает мокрый капюшон с затылка. Не хотелось бы заболеть… Он поднимается на ноги, подхватывает кроссовки, запихивает в них носки… И идет по коридору в сторону душевых. У него есть свой не временный (в отличие от рядовых) шкафчик с кодовым замком и сменой сухой одежды. Только кажется, обуви там нет… потому что вторая спортивная пара валяется в шкафу в его комнате. Черт. Какой-то глухой звук привлекает его внимание, когда он подходит к проему раздевалки, и он по привычке замирает… настороженно. Кто-то что-то ломает в тренировочном зале? Он ставит кроссовки на пол, и радуясь тому, что не будет… скрипеть… тихо делает два шага в сторону кросс-зала. И когда подходит ближе — какой-то мелкий камушек впивается ему в правую ступню и он морщится — понимает, что это… МакТавиш… стоящий к нему спиной. Джон МакТавиш… делает точно то же, что делал сам Гоуст месяц назад, когда они повздорили… он грязно и не технично бьет ударный снаряд, слабо раскачивающийся под потолком на тросе и цепях… То, что это Джонни он узнает только по его обросшей башке с короткими висками… потому что МакТавиш стоит к нему спиной… И… он странно одет. Будто из какого-то неожиданного места оказался тут телепортацией… На нем голубые джинсы, слишком узкие, чтобы быть удобными, темная рубашка с закатанным рукавом, и кожаные низкие ботинки… Саймон никогда не видел, чтобы… чтобы тот так выглядел… поэтому с любопытством впитывает этот его щеголеватый гражданский вид. — Сука… — говорит тот себе под нос, внезапно. Саймон вздрагивает, иррационально отпрянув… забыв, что Соуп не видит его. Пока. В центре его груди становится тепло… и щекотно… и… он не может обуздать и запихать обратно эти ощущения, потому что… они не зависят от него. Они находятся вне контроля и осознания. Лишь как последствия каких-то других глубоких процессов. Как… как ощущение, что пол теплый по сравнению с его ногами… МакТавиш вернулся, не остался там, где-то среди своей любящей семьи, не бросил базу, получив какой-то знак от вселенной, что нужно выбрать другую жизнь и других людей, что он не такой сломанный, как… и вот он тут… живой, и злой, странно выглядящий… и… и больше у него нет слов для описания происходящего. Джонни вдруг в очередной раз невнятно матерится с глухим акцентом «Feck». И подходит к несущей опоре в десятке футов левее, наклоняется, покачнувшись, и поднимает с пола… бутылку. Пустую почти на половину. О… Соуп резко запрокидывает голову, выдыхает и делает глоток виски, затем еще один, неаккуратно, его кадык дергается, по его небритому подбородку стекает несколько капель. Затем он вытирает губы тыльной стороной ладони и стоит две секунды с закрытыми глазами. Будто ждет, когда в него впитается очередная доза… будто ждет, когда подействует лекарство… будто он принимает уже пятую таблетку адвила, а он все никак не сработает на мигрени. МакТавиш пьян. Саймон думает на трусливый миг постоять еще, и просто… посмотреть на Джонни. Чтобы чувство в его груди расцвело и согрело его ноги… он вспоминает о том, что он… в мокрой толстовке Джонни… и выдать этот факт, не предъявляя объяснение — плохая идея… а объяснения нет… Но какая-то слабая его часть… та самая, которую он пытался уничтожить двенадцатимильным забегом под дождем в полночь пятницы… делает шаг вперед. И он делает этот шаг вместе с ней, сгорая в беспомощности перед лицом того, что МакТавиш может опять куда-то уехать на месяц. — Привет! — говорит он хрипло. Он видит, как Джонни вздрагивает… и… роняет чертову бутылку на прорезиненный пол. — Блядь! Бутылка с глухим звуком падает, опрокидывается на бок, и жидкость быстро впитывается в покрытие. МакТавиш будто не замечает этого. — Пиздец, Гоуст, — говорит он вместо приветствия. — Все из-за тебя… Его речь становится медленней. Хотя Саймон уже видел Джонни пьяным. Джонни из тех, кто становится медленней. — Ты что… что здесь делаешь? — тот подходит обратно к груше, опирается о нее вытянутой рукой. — Я… тренировался, — отвечает Саймон. — Как и ты… — он кивает в сторону снаряда. Джонни поворачивает голову, словно позабыв, чем он занимался минутой ранее. — Ааа, да… — Гоусту кажется, что сейчас Джон пьян не сильнее, чем в прошлый раз… просто… просто то ли тот устал, то ли… что-то с ним не так. — Как… как эм-м… ты… съездил? МакТавиш быстро кидает на него взгляд — светлый и равнодушный. — Ты как полагаешь? Охуенно… не мог дождаться конца этого ослепительного путешествия в дом скорби и потерь… — неожиданно красноречиво говорит он. Саймон делает два шага вперед, испытывая муку рациональной части своего мозга, поднимает почти опустевшую бутылку с виски, что в целом не имеет смысла, потому что вокруг расплывается темно-серое влажное пятно… все пахнет алкоголем… — Выпей со мной, Райли, — говорит Джон. — Хоть кто-то мужского пола и не МакТавиш, для разнообразия… Саймон поднимает на него взгляд. У Соупа покрасневшие белки глаз с кровавыми прожилками… такое бывает от долгого недосыпа или напряжения. И темная щетина на его лице… не вяжется с его городским нарядом. Будто тот не имел сил… чтобы побриться. Он не станет спорить с таким МакТавишем. Не похожим на себя. Саймон поднимает на свет бутылку в которой плещется с десяток унций виски. — Почти ничего не осталось, — говорит он. Джонни пожимает плечами… — Что есть… или… ты слишком хорош, чтобы пить со мной? — спрашивает он напряженно. — Или… опять нарушать какие-то ебаные правила разрешено только тебе… Саймон качает головой, а затем послушно опрокидывает в себя три глотка… виски отдает чем-то сухим, жженым и болотистым… И он знает, что парадоксально это признак хорошего виски… он как и Джонни невольно вытирает губы рукой… в груди становится горячо, когда алкоголь достигает его желудка… на короткий миг тепло от гортани идет ниже… в его пальцы… И Саймон почти благодарен, что Джонни заставил его выпить… ему становится теплее… Но когда Саймон оборачивается к МакТавишу, все еще испытывая какой-то радостный трепет внутри своего желудка… он понимает, что… что Джонни еще не совсем в себе. Или вернее — совсем не в себе. И дело не только в алкоголе… — Я пытался, чувак, серьезно тебе говорю, — бормочет Джонни хрипло. — Что пытался? — Влиться обратно… ну, во все это дерьмо. Я вернулся утром домой, но… мне стало там жутко… типа так тихо, а я… я отвык от такой тишины… — говорит Соуп шепотом. — И тогда… я бля принарядился, и пошел выпить в бар. Потому что… ну, ты знаешь, там шумно. А я… обычно люблю шум… Саймон на всякий случай кивает, хотя Джонни это не нужно. Он… жалуется ему? — И все шло почти, как должно идти… только почему-то не до конца, понимаешь? Я выпил… совсем немного, но голоса вокруг не помогли… А… типа будто стали меня бесить… И та крошка говорила такую фигню… что я просто… не мог это слушать. Не могу слушать тупости… иногда могу, а сейчас не смог. Джонни подходит ближе к Саймону, опирается спиной об опору, будто ему сложно стоять, и он чертовски устал. И поднимает на него хмурый взгляд, полный внезапного недоверия. — Вы все думаете, что лучше да? Что лучше знаете какие-то ответы? — хрипло говорит Соуп. — Все хотят научить меня жить… — Я так не думаю… — бормочет Гоуст. — Что я лучше… МакТавиш вдруг поворачивается и смотрит на него в упор. — Ты в моей толстовке? — спрашивает вдруг Джонни. И Саймон вздрагивает. — Да… Но тот удовлетворенно кивает, будто впервые Гоуст дал верный ответ за этот вечер. — Хорошо, что ты не выкинул ее… мама расстраивается, когда ее подарки выкидывают… ага… а так все в порядке, все было не зря! — многозначительно замечает он. — Не зря, — послушно повторяет Саймон. Не будучи уверен, с чем соглашается. — Ты что, бегал босиком? — спрашивает МакТавиш, пялясь вниз на его ноги. И кривит рот. И Гоусту вдруг становится смешно. И… и в этом нет никакого парадокса… никто… никто не говорит с ним так, как Соуп… и никто не говорил с ним таким бесцеремонным тоном и десяток лет назад… и… от того, что это вновь вернулось, ему становится неуместно легко… — Да, конечно, это определенная практика аскезы буддийских монахов… бегать ночами под дождем, без обуви и обязательно в чужой одежде… потому что своей нет. Джонни слушает его с приоткрытым ртом, и вертикальная морщина между его бровями разглаживается. — Ты серьезно, Саймон? — Абсолютно, называется «отречение»… МакТавиш вдруг сильно ударяет его кулаком по плечу, не рассчитав удар. — Ах ты скотина, я пьяный, а ты надо мной издеваешься… Саймон устало вздыхает и улыбается. Наслаждаясь крохами тепла, которые дарит ему алкоголь на голодный желудок. Или… или крохами тепла от проклятого вернувшегося Джонни, пусть и пьяного в стельку… — Пойдем в комнату, Джонни, пора спать… — говорит он миролюбиво. То, что больше нет алкоголя, утешает. Тот вскидывается. — Черта с два, ты будешь мне указывать, когда что пора делать… я нахуй это дерьмо две недели жрал, и слова в ответ не сказал, притворяясь послушным идиотом!.. И вот от тебя это… — Я не… — Я ничего тебе не должен, чтобы еще слушать указания… — видимо, в пьяном состоянии характер МакТавиша еще более взрывной, чем в трезвом. Пусть и с замедленным языком. — Да я… — Пошел отсюда, Гоуст, если хочешь мне ебать голову… я отдыхаю… и нихуя кроме этого не нарушаю, — И Джонни раздраженно отходит в сторону боксерского снаряда. — Окей, ты прав, я… я просто посижу с тобой, молча? — говорит он тихо. Такое условие, кажется, не вызывает отторжения. МакТавиш игнорирует его, видимо, это по его мнению милостивое согласие. Затем вдруг расстегивает рубашку на животе. — Как знаешь, я… продолжу свою тренировку… — он бормочет себе под нос, – ебучие пуговки… две недели я только и делал что напивался… и… застегивал пуговки! И… — Джонни скидывает с себя рубашку на пол, оставаясь в синей футболке. Саймон должен чувствовать себя неловко… или лишним… или что он нарушает покой Соупа. Так обычно он чувствует себя в обществе других людей. Но он ничего такого не ощущает. Кроме того, что его плечи мокрые… он смотрит на МакТавиш и спустя мгновение тоже стягивает с себя толстовку, оставаясь в абсолютно мокрой футболке из полиамида. Но, может, та высохнет быстрее на воздухе. Спустя тридцать секунд и десяток хаотичных и грязных ударов… Джонни оборачивается на него, стоящего позади. И его взгляд темный и недобрый, опять. Задиристый. — Спарринг? — спрашивает Соуп коротко. Саймон хмурится. Он помнит, что это ничем хорошим… не кончается… если он делает выводы об ошибках, то не повторяет их. — Ты пьян, — говорит он быстро. — Это будет нечестно… — Ну, ты можешь мне поддаться, тебе не привыкать… — зло говорит МакТавиш, на что-то намекая. — К тому же, когда тебя интересовала честность… И Гоуст тяжело вздыхает. Новый виток настроения заебавшегося грустного Джонни… злость… и несправедливые оскорбления… — Мы… в разных весовых категориях, — говорит он медленнее. Джонни хмурится, будто переваривает ответ. — Это дружеский спарринг, категория соперника не важна, — отвечает тот горячо. И разворачивается к нему всем корпусом. Саймон качает головой. Если шотландская голова и историческая генетическая память МакТавиша хочет драки с британцем после выпивки, чтобы потом угомониться… Он подходит ближе, и говорит: — Наденешь перчатки? — говорит он терпеливо. И еле успевает уклониться от удара в висок. — Ты что, сдурел? — восклицает он. И Соуп делает блок, закрывая лицо, и вновь метит ему в район уха и виска. Вот засранец… Он делает обратный хук, скользит по скуле Джонни, не вкладывая силу в удар… а смещая расслабленный кулак наружу. Но тот становится злее и неаккуратнее… Еще удар, подсечка… Соуп чуть не наступает ему подошвой ботинка на голые пальцы, так что Саймон шипит и в последний момент еле успевает отдернуть ногу… Но он знает, что МакТавиш не специально… просто… он сейчас неуклюжий… И в этот момент… ему прилетает прямой удар в левый уголок рта… зубы ударяются о внутреннюю слизистую, он прикусывает язык, во рту горячо и солоно… и чувствует, что по подбородку течет что-то теплое… — Можешь еще поиграть в поддавки, — шипит ебанувшийся МакТавиш, и пытается вмазать ему в солнечное сплетение. Ну все… достаточно… И Саймон делает поддельный выпад правым кулаком в чужое лицо, когда Джонни уворачивается, он хватает его левой за предплечье, и заворачивает руку за спину… и делает настоящую подсечку по правой щиколотке, чтобы тот упал на колени… — Блядь! — Джонни пытается пнуть его… И Гоуст валит его на спину, садится на грудь… как… как тогда… просто сейчас… все не так… — Слезь с меня, придурок, и продолжай! — рявкает МакТавиш… его зрачки становятся еще светлее… или это потому что лицо покраснело… от гнева… беспомощности… и желания… убить его… ага… — Ты успокоишься, и мы продолжим… — спокойно произносит Гоуст, уклоняясь от чужого кулака. Он перехватывает его руку. И прижимает к полу. На ум… приходит какая-то давняя ассоциация… когда… когда они ссорились с Томми… то, чтобы угомонить его, Саймон часто прижимал его так… пока тот плевался, не в силах контролировать ярость от проигрыша… а потом… потом плакал от обиды и бессилия, чтобы его отпустили… И Саймон утешал его… — Пошел на хуй, Райли… слышишь? — шипит тот. Но Саймон знает… что… что тот просто бесится… ничего личного… то злое и чужое говорит сейчас ртом Джонни, а не настоящий Соуп… и он вытерпит… потому что… потому что МакТавиш терпел от него всякое дерьмо… и это… это просто мелочь… ведь главное… что тот вернулся… — Джонни, я отпущу тебя, если ты не будешь… МакТавиш резко поднимает поясницу от пола, пытаясь скинуть его с себя и пнуть коленом в лопатки… Гоуст терпеливо облизывает нижнюю губу и чувствует вкус своей крови. — Пошел ты… гондон… — Успокойся, МакТавиш, — тихо повторяет он. — Ты просто перегрелся… А потом… а потом Джонни перестает сопротивляться. Он обмякает, и поворачивает лицо в бок… — Слезь, Райли, — говорит он и зажмуривается. — Пожалуйста… По его левому виску ползет прозрачная капля. И МакТавиш не раскрывает глаз. И Саймон медлит мгновение… А затем отпускает его руки из своей хватки… и Джон остается лежать, зажмурившись, его кулаки сжаты. И он поверхностно и быстро дышит. И… и его брови мрачно сдвинуты… Гоуст смотрит на него еще одно долгое тихое мгновение… А потом… потом Саймон делает что-то… что-то нехарактерное для себя… и не на своем языке… Он сползает чуть ниже, упирается коленями о пол, а затем обхватывает плечи Соупа, поднимает его… и… обнимает… прижимает к себе… упирается подбородком в его нелепый стриженый затылок. И Джонни крепко обхватывает его в ответ, вцепляется ногтями в футболку на спине, царапая кожу. И всхлипывает… отчего Саймон чувствует себя странно. И… И в солнечном сплетении вновь становится тяжело и больно, но… не так, как ранее. — Ты… ты просто горюешь, МакТавиш, — говорит он тихо. — Вот что это. Ничего такого. Окей? Ногти Джонни болезненно сдавливают его кожу на спине… и тот утвердительно хмыкает, и снова всхлипывает. И Саймон крепче обхватывает его плечи… Это пройдет… У Соупа… у него не было времени горевать там дома… и он пришел горевать сюда… в место, которое он считает своим домом… он пытался отвлечься в каком-то баре, как обычно… и… это не вышло… И… и если Гоуст может… может ему помочь… впервые за эти полгода… после всего, как Соуп… помогал ему… хотя не был обязан… — Ты себя так не ведешь обычно, это… — бормочет Саймон, — это моя роль вообще-то. И тот порывисто кивает, чуть не ударив его по многострадальным зубам своей твердой упрямой головой… так что Саймон еле успевает поднять подбородок. — Сейчас ты пойдешь и умоешься, чтобы не вести себя… как пьяная шотландская свинья… — вкрадчиво шепчет он. Джонни резко отстраняется от него, отпускает футболку на спине из захвата, и быстро вытирает нос запястьем. Его лицо покрасневшее. И темные ресницы мокрые. — Сам ты свинья, Гоуст, причем английская, — хрипло говорит он, притворяясь невозмутимым от неловкости произошедшего. — Я знал, что это оскорбление сработает… — говорит Саймон, поднимаясь, и подавая Джонни руку. Тот вцепляется в его ладонь, и не поднимает взгляд. Он дергает на себя обмякшего тяжелого Джонни, тот чуть покачивается, когда встает на ноги. И… вместо того, чтобы принять душ и согреться, он забирает пустую бутылку с пола. Потом ищет крышечку, затем находит рубашку Соупа, валяющуюся в углу… собирает улики, чтобы уничтожить, да. Джонни все это время стоит и мрачно смотрит в пол. Он несколько раз шмыгает носом. Саймон подходит к нему и говорит: — Пошли, действительно пора спать… — хотя он знает, что сон – это не про него. Это Джонни пора поспать. Он идет в сторону своих мокрых кроссовок со стоическим терпением. Он может принять душ и на этаже. Уже заполночь. Они идут молча, воздух на улице свежий и влажный после дождя, видимо Джонни находится в какой-то мрачной стадии своего горя… и Гоуст не мешает ему ненужными словами. Джонни не из тех пьяных, кто перестает контролировать тело, поэтому не шатается и не спотыкается, он просто… просто перестает контролировать эмоции. Наверное, в этом и была суть? Когда тот с третьего раза открывает свою комнату, Саймон на короткий миг замирает на пороге. Затем подталкивает МакТавиша в спину, к его кровати. — У тебя нет сигарет? — спрашивает тот еле слышно. — Нет, курить ты точно не будешь, — бросает он коротко. На этот раз тот даже не спорит. А просто падает на постель поверх заправленного покрывала и закрывает глаза. И спустя минуту — все это время Саймон задумчиво смотрит на его измученное лицо — он слышит его размеренное дыхание. Помедлив секунду, Гоуст делает… что-то, что вроде бы не должен делать… он подходит к ногам Джонни, берет его ботинок в руку и развязывает тугие шнурки. Скидывает ботинок с глухим стуком на пол, затем повторяет с левой ногой. МакТавиш слишком устал… и слишком пьян, чтобы проснуться от чего-то такого… но он хотя бы нормально выспится… Саймон, как никто знает, что спать в обуви — ужасно… даже если ты мертвецки пьян. Что-то в его желудке тепло пульсирует, наверное, это пара глотков алкоголя. И он внимательно пялится на спящего МакТавиша в холодном свете фонарей из окна. — Спокойной ночи, Джонни, — говорит он в тишину. И выходит из его комнаты, осторожно закрывая дверь. Уже потом… лежа в своей кровати… он понимает, что на его груди… больше не сидит черное нечто, мешавшее ему вдохнуть все это время…