Лилия

Лили. День выдался удивительно… пустым. Не в плохом смысле. Просто впервые за долгие недели не было ни тренировок до изнеможения, ни ожидания нового испытания, ни гнетущего страха перед пейзажами. Окончание инициации оставило после себя тишину, странную и непривычную, как внезапно прекратившийся шум в ушах. После завтрака Мари и Энни умчались на какое-то «важнейшее» собрание, а я, не зная, куда себя деть, бесцельно бродила по коридорам. Ноги сами принесли меня к двери с знакомой табличкой «Лидер Эрик». Постучала, затаив дыхание. — Входи! Он сидел за столом, заваленным бумагами, и с таким видом копался в отчётах, будто они лично ему насолили. На лбу — глубокая складка, в руке — сломанный карандаш. — Мешаю? — спросила я с порога. Он поднял взгляд, и складка между бровей мгновенно разгладилась. — Ты? Никогда. Я как раз думал, куда бы эту макулатуру сплавить, чтобы она не мозолила глаза. Придумала, чем себя занять? — Ничем. Скучно как-то. — Преступление, — он откинулся на спинку стула, и в уголках глаз собрались лучики смешинок. — Нельзя, чтобы моя девушка скучала. Иди сюда. Я подошла, и он, не вставая, обхватил меня за талию, притянув к себе. Уткнулся лицом в живот и тяжело вздохнул. — Пахнешь корицей и чем-то ещё… мылом? — Яблочным шампунем, — улыбнулась я, запуская пальцы в его мягкие, непослушные кудри. Они сегодня особенно вились. — Ты гелем не пользовался. — Забыл. Голова другим забита, — он отстранился, глядя снизу вверх. В серых глазах, обычно таких стальных, сейчас плескалось что-то тёплое и усталое. — Спаси меня от этой казни. Пойдём что-нибудь сломаем. Или, наоборот, сделаем. — А что мы можем сделать? — Хм. Поесть. Я пропустил завтрак. Кухня в его комнате из-за моих визитов изменилась до неузнаваемости. Исчезла пыль, на полках появились специи, пачка чая с какими-то засушенными ягодами и, конечно, запас сладкого. Эрик, засучив рукава, принялся рыться в холодильнике. — Яйца есть. Хлеб… чёрствый. Сыр. И какая-то зелень, похожая на ту, что растёт между плитками на плацу. Будешь яичницу? — Сделаю сама, — я мягко оттеснила его к стулу. — Ты сиди. Командуй. — Приказ один: корми. А то я зачахну тут над бумагами, и никто не заметит. Пока я разбивала яйца на сковороду, он сидел, подперев голову рукой, и молча наблюдал. Его взгляд был физически ощутим — тёплый, тяжёлый, как плед. От этого на щеках разливался жар, и я старалась сосредоточиться на том, чтобы не прижечь яичницу. — Знаешь, что я сейчас думаю? — спросил он тихо. — Что я слишком медленно жарю? — Нет. Я думаю, что раньше ненавидел это место. Комнату. Она была просто… коробкой, где можно было упасть и вырубиться. А сейчас, — он сделал паузу, — сейчас она пахнет тобой. И яичницей. И это чертовски приятно. Я переложила готовое блюдо на тарелку, поставила перед ним, села напротив. Он ел с таким видом, будто перед ним не простая яичница, а изысканный десерт. Молча, тщательно пережёвывая. Я смотрела, как двигается его челюсть, как он время от времени проводит рукой по щетине, и думала о том, как странно видеть его таким — не лидером, не инструктором, не спасителем. Просто человеком. Усталым мужчиной, который с наслаждением ест завтрак, приготовленный для него. — Что? — он поймал мой взгляд. — Ничего. Просто… нравится на тебя смотреть. Он фыркнул, но уши у него порозовели. — Смотри, сколько влезет. Только не смейся, если я усну прямо здесь. Не спал почти. Когда тарелка опустела, он действительно выглядел сонным. Отнёс посуду к раковине (к моему удивлению) и, потягиваясь, направился к дивану. — Идёшь? — кивнул он в сторону гостиной. — А работа? — Работа подождёт. У неё нет таких глаз, как у тебя. Мы устроились на широком диване. Он лёг, а я уселась рядом, скрестив ноги. Эрик тут же перевернулся и устроился головой у меня на коленях, укрыв глаза согнутой в локте рукой. — Расскажи что-нибудь, — пробурчал мой Лидер. — О чём? — Не знаю. О чём-нибудь хорошем. О том, что было до… всего этого. Просто хорошее. Я задумалась, медленно перебирая его волосы. — У нас в Дружелюбии, за домом, росла огромная старая яблоня. Её уже никто не помнил, кто посадил. Весной она вся была в цвету, как будто облаком покрывалась. А летом мы с отцом забирались на самую верхушку и срывали яблоки, самые румяные, те, что солнце целый день целовало. Они пахли… мёдом и теплом. Мама потом делала из них пирог с корицей. Весь дом этим пах. И казалось, что так будет всегда. Весна, лето, яблоки, пирог. Я говорила тихо, боясь спугнуть тишину и ту хрупкую, сонную улыбку, что тронула его губы. Его дыхание стало ровным и глубоким. Я думала, он уснул, но он прошептал, не открывая глаз: — Когда-нибудь я найду для тебя такую яблоню. И мы заберёмся на самую верхушку. Больше он ничего не говорил. Я сидела, гладила его волосы и смотрела, как полоска солнечного света с подоконника медленно ползёт по полу, дотрагивается до брошенных на ковёр ботинок, карабкается на диван. Она легла ему на руку, и я увидела старые шрамы, тонкие, белые, как трещинки на фарфоре. Я знала, что завтра снова начнётся ад — подготовка к миссии, страх, разлука. Но в этот час, в этой полоске света, с его тяжёлой головой на моих коленях и запахом яичницы в воздухе, время остановилось. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это и был тот самый дом, которого у него никогда не было, и та самая безопасность, которой мне так не хватало. Не в стенах, а в тишине между двумя людьми, которые нашли, наконец, где можно просто молчать и быть собой.