Маски

      Когда бакалавр Даниил Данковский, которому комендант Города-на-Горхоне поручил что-то делать с очередной вспышкой неизлечимой Песчаной Язвы в городе, приказал оборудовать Театр под мертвецкую, а костюмы и маски актеров раздать санитарам для защиты, то почувствовал, будто бы вскрыл Театр скальпелем, и его актерский хлам растекся, как бубонный гной, по городу. Теперь повсюду бакалавр сталкивался с жуткими птичьими масками. Санитары еще придумывали себя нумеровать, чтобы не путать друг друга в костюмах, однако кроваво-красные цифры на искусственных клювах пугали еще больше. Что думал об этом режиссер Театра, никто не спрашивал; Данковский же отчаянно убеждал самого себя, что вся эта куча масок все равно лежала без дела, а иные костюмы подобрать было бы сложно.       Как-то раз бакалавр остановился у погребальной ямы — как-то странно екнуло его сердце, когда он проходил мимо по степи, и заставило подойти и посмотреть на кучу мертвых, изуродованных болезнью тел. Теперь не было времени хоронить каждого по отдельности, выбирать гробы и памятники — трупы скидывали в одну кучу и так закапывали. Ходили слухи, что и сжигали многих тоже…       Данковский встал у самого края свежевырытой ямы и посмотрел под ноги. Мертвых было так много, что казалось, будто бы он смотрел на целый город — как уже пришлось ему зайти однажды в Собор, куда сгоняли всех здоровых людей, и десятки их лиц и сотни их глаз обратились к нему разом. Здесь тоже лежали все, и все они были разные. Вот только лица их — неживые, бледные, не похожие на человеческие, как маски. И весь человек, умирая, становился одной лишь маской самого себя; ничего нельзя было сказать по этой маске, кроме того, как по-разному люди встречали свою смерть. Кто-то умер в бедноте, и зараза проделала дыр в его ветхой одежде; у кого-то слезы и страдания застыли на лице, кто-то лежал спокойно, как в собственном гробу, а кто-то, страшно сказать, лежа на вершине трупной горы, кровью своей залил товарищей по смерти под собой… Но у него смертью была зараза похуже Песчаной Язвы, куда более вечная, чем Песчанка и всякая (в конце концов излечимая) чума.       Отвратительный запах ударил в нос Данковскому, и он отвернулся наконец от земли. С другой стороны ямы отдыхал, опершись на лопату, санитар. «Второй», — бакалавр мысленно назвал его по цифре на клюве. — Что, в первый раз? — наверняка санитар произнес это с усмешкой. — Вы только отойдите и вообще так долго и внимательно не смотрите — упадете еще. — Да ну, некогда мне туда падать… — бакалавр сделал шаг назад. — Как вам маска? Неужели защищает и от трупной вони? — Привык просто, — балахон Исполнителя скрывал всякое движение санитара, и он оставался, что бы ни говорил, недвижим, как статуя. — Знаете, сколько таких я уже закопал? Не про людей говорю. Ям! Я ж даже когда квартал свой строил, столько не копал… Эх… Слушайте, а ведь думал же, санитар — благородная работа! Врачебная, считай! Вот, думал, вы же врач — не удивляйтесь, все знают, — а я буду как бы вам помогать. А теперь передышку делаю, думаю — много ль помогаю? И вообще ж разным занимаемся! — Помогаете, — кивнул Данковский. — А если интересно знать о моей работе — мертвых я сейчас тоже вижу куда чаще, чем живых, так что живите спокойно. — Э-эх! — Второй выдохнул и наконец вернул себе в руки лопату, собирался вернуться к работе и лишь напоследок сказал, — А ведь хороший костюмчик, да? Выгляжу совсем как актер! Только что ж за роль будет теперь у маски такая, раз столько на трупы насмотрелась… — Думаю, Бессмертник найдет даже ей применение. Хотя эти цифры на клюве наверняка ему все попортят…       И они разошлись, не попрощавшись. Вернее, Данковский ушел — время гнало его дальше по городу — а санитар так и остался там, у трупной ямы, и бездвижный силуэт его растворился в степном тумане вместе с бесчисленными смертями…

***

      Вскоре в Город-на-Горхоне прибыл еще один столичный гость: госпожа Инквизитор Аглая Лилич, эмиссар Всемогущих Властей, которой поручили навести порядок в болеющем городке. Из-за такой важности Данковскому, оказавшемуся к тому дню совершенно не в настроении, пришлось прийти к ней на встречу.       Так как Собор вновь опустел из-за проникшей в него заразы, то именно туда Инквизитора и заселили. Придавленный темной готикой, Данковский устало слушал, как Аглая рассказывает про заговор Властей против них двоих. Весь этот город — ловушка для неугодных, и с приездом Армии она захлопнется. Разве что для бакалавра, прожившего здесь уже неделю, это был никакой не секрет. Он догадывался, что отсюда, точно по чьему-то злому замыслу, выхода нет.       У Аглаи был стальной голос — внимая ему, смотря ей в глаза, не спутаешь ее ни с кем. Сквозь тысячи масок пробивались ее отчетливые, чугунные слова. — Доносчики поснимали театральные костюмы с умерших санитаров и прячутся под масками. Всего их трое… но мне известно, что тот из них предатель, кто следит за кварталом Узлы. Ради нашего с Вами общего дела, господин Данковский, я попрошу Вас отыскать лживого доносчика и принести его мне.       Не уточняя гуманность судов Инквизиции — о таком не принято спрашивать — Данковский отправился искать агентов Властей. Он быстро узнал, что агент Узлов ждет бакалавра за Театром.       За Театром располагался небольшой пустынный дворик с несколькими мусорными баками и канализационным люком. На люке стоял агент в актерском костюме. Бакалавр невольно охнул, заметив на его клюве полустертую знакомую цифру «2». — Вот мы и встретились, достопочтенный бакалавр! — сладкий голос раздавался из-под маски. — Проверка от Инквизиции, да? — что ж, извещен! Знаете, на Вас этот роскошный черный плащ… Когда Вы идете, то он так развевается на ветру, и Ваш силуэт тогда походит на Смерть. — Значит, я судьба твоя, ведь я знаю, что ты предатель. Пауза. Доносчик пошатнулся — или так показалось, и лишь от ветра шелохнулся его балахон. — Что ж… мне бы стоило умолять Вас о пощаде, но сначала я сбегу от Вас к остальным агентам и потеряюсь среди них и санитаров. Костюмы-то у нас неразличимы… Что будете делать? Всех схватите? Одна маска — так и судьба одна на троих? — Не настолько уж и неразличимы. Уж тебя я узнаю. Если приглядеться, то номер твой все еще виден — а я запомнил, куда глядеть. Иди за мной.       Тогда доносчик Властей сконфузился, как-то потупился и молча пошел за бакалавром. Даже мольбы о пощаде его Данковский так и не услышал и оставил предателя наедине с Инквизиторским судом — а там и не знал ничего больше ни о нем, ни о других доносчиках.

***

      Аглая продолжала давать Данковскому задания. Однажды она поручила бакалавру найти и принести ей чертежи Многогранника — чудесной Башни напротив Собора, конструкция которой противоречила всем законам физики, а принцип работы которой не поддавался никакому рациональному объяснению. Данковский сомневался, что это в действительности имело отношение к эпидемии, но на чертежи и ему самому хотелось взглянуть.       Петр Стаматин, проектировавший Многогранник, жил в Городе-на-Горхоне, и Данковский уже давно был с ним знаком. Петр жил, пожалуй, в самой неприятной части города — той, над которой нависал жуткий бетонный куб воющего тысячью голосов Термитника; отсюда же пошла вторая вспышка болезни, а еще здесь было очень пусто и все заросло степным запахом. Бакалавр не успел привыкнуть к вездесущей горечи твири. К тому же, в этот день после долгих дождей напала наконец на город невыносимая, почти летняя духота. Потому Данковский ворочал лицо во все стороны, пока шел к жилищу Петра. На лбу его выступил пот, а сердце болело от замкнутости и тяжести воздуха. Так вдруг бакалавр и заметил странное происшествие под лестницей в небо, жуткой конструкцией, изображавшей руины дома, от которого осталась только висящая в воздухе лестница: в руинах стоял кто-то в маске Исполнителя и жег громадный костер. Жутко было то, что в костюме прятался не санитар — они промышляли в другой части города — силуэт пьяно шатался, а костер вырос до размера целого человека.       Бакалавр немедленно, тоже по странному зову изнутри, ринулся туда. Вонь твирина — приблизившись к руинам, он заметил валявшиеся повсюду пустые и полупустые бутыли — ударила в голову, и развернувшуюся перед ним сцену Данковский видел уже как сюрреалистичное представление. Он готов был бы поверить, что перед ним — неожиданная дневная пантомима Бессмертника. Исполнитель недвижно стоял перед костром, ворох бумаг шелестел под разрушенной стеной, через статику веял неуловимый огненный ветер.       Едва-едва Данковский увидел на клюве маски цифру «2», а на бумагах — ровные линии сказочных чертежей. И лишь гениальный архитектор Петр Стаматин так справлялся со степным алкоголем. — Дайте мне синего пламени! — истошно заорал Петр, узнав Данковского. — Я желаю сгореть не в земном, но в небесном огне! Так принесите же мне этого пряного спирта! Принесите мне моей дымной, густой, пахучей смолы! Я желаю сгореть в твирине! — Почему ты в таком виде? И почему ты выбрал такое место? — Да потому, что оно мне памятно. После этой руины, — тощая рука Петра высунулась из-под балахона и указала бакалавру на лестницу над ними, — после этой руины меня озарило, и я понял, как вознести ввысь мою Башню! А маска… да, маска досталась мне по стечению, вестимо, необыкновенных обстоятельств. Но вот, я почувствовал свой долг и исполняю его. — Уходи отсюда, Петр. Ступай к Андрею. И отдай мне чертежи — я боюсь за них теперь. — Сначала я отправлюсь к себе. В таком состоянии я видеть никого не желаю. Слишком многое во мне сгорело. Слишком многое — испарилось. Я хочу влить в себя нового пламени. — И откуда у тебя эти мысли?! — бакалавр покачал головой. — Гаси огонь, Петр, не то сожжешь еще больше. — Неужели ты не видишь? — клюв резко обернулся к бакалавру и заставил его содрогнуться. — Не видишь всю эту смерть вокруг? Я ведь сам раньше занимался тем, что строил, — Петр бросил взгляд на чертежи и вернулся к костру, — но теперь все, что мы построили, выросло, закрывается и душит нас, — он покачал клювом. — Но я все увидел. Спасение есть — я вознесу себя, вознесу с собой свои творения, тогда и только тогда достигну наконец заветного совершенства. Это последнее, чего недоставало мне и моей Башне… — Стой на месте, Петр, — бакалавр вздохнул. — Не двигайся. Я, кажется, тоже кое-что понял… Дай-ка мне снять с тебя эту маску.       Данковский осторожно приблизился к Петру и обеими руками снял с того птичий клюв. Перед ним возникло изможденное тревогами и спиртом лицо архитектора с опухшими глазами и худыми бледными скулами. Ярко сиявшее на верхушке неба солнца ослепило жившего в постоянной темноте Петра, и тот ослеп от неожиданности и вцепился, пошатываясь, в бакалавра. Еще несколько минут он приходил в себя, а затем взглянул исподлобья на Данковского так несчастно, что и самому Даниилу захотелось вдруг залить в себя какой-нибудь горечи. — Я не понимаю, что на меня находит, — плечи Петра затряслись. — Меня терзают изнутри замыслы, швыряют меня из стороны в сторону. Я устал… — Что, передумал сжигать себя? — бакалавр на всякий случай ощупал лоб Петра. — Ты нездоров. Ступай к себе. Не пей пока, и страсть к эпатажным спектаклям исчезнет. Твирин — топливо трагика, а тебе нужен отдых. И чертежи… — Их просит Инквизитор? — Петр вздохнул. — Я угадал это. Я уже и не попробую сопротивляться. — Да… ее ни с кем не спутаешь, не так ли? — Может быть, — Петр присел на вал камней от руин. — Все-таки она хитра. И дашь ей какую маску — приспособится под нее, сыграет безупречно и выиграет, — он усмехнулся и взял в руки чертежи. — А я сейчас свою даже доиграть не смог. Оставаться мне декорацией. — Нет, просто сейчас ты надел несчастливую маску.       Бакалавр еще немного постоял, повертел в руках клюв. Неровности на маске покрылись копотью и черной землей, края ее были потрепаны, а ремни поистерлись. Данковский рассмотрел ее в последний раз — и бросил в костер. Не смотря, как догорает несчастливая маска, он забрал чертежи и отправился в Собор.