Чувства, взятые напрокат

Мисс Габриэлла Денаро

      Я не могла смотреть на то, как Джованни и Аннабелла страдали из-за своей матери, лежащей перед нами на постели, укрытой светло-голубым одеялом, но должна была, обязана, потому что более никто не оказывал им поддержки, в том числе родной отец, который некоторое время назад покинул больничную палату, не задержавшись ни на минуту дольше, чем планировал.       Алессандро — тот редкостный ублюдок — да простят меня его дети, хотя Джованни вряд ли был бы против таких слов даже с моей стороны — который только радовался тому, что на одну проблему стало меньше, а точнее, он мог теперь гулять налево и направо, меняя женщин, как перчатки.       Конечно, ни его сын, ни дочь, ни тем более я не могли с точностью утверждать, что Алессандро изменял Джемме, однако… разве это не очевидно? По словам Джованни, их с сестрой родители никогда не проявляли должных чувств друг к другу, никогда не смотрели так, будто видели в глазах напротив целую вселенную, потому я доверяла суждениям Джованни и не смела спорить, да и сейчас было совершенно не то время.       — Как думаешь, мама сможет снова дышать без ИВЛ? — тихо спросила Аннабелла у брата и стерла одинокую слезу с щеки указательным пальцем.       Джованни держался. Я видела, как тяжело ему давалась эта выдержка, но ради сестры обязан был показывать лицо, или, скорее, маску Босса — натягивал ее каждый раз, когда мы возвращались в больницу, наверное, так было гораздо проще удержаться от эмоций, и я вовсе не винила его в этом, даже понимала. Если бы у меня в запасе хранилась похожая маска, наверное, тоже бы надела, но последнюю из таких выбросила, когда поняла, что рядом с Джованни больше не нужно показывать себя с лучшей стороны, потому что он любил все мои стороны, впрочем, как и я его.       — Понятия не имею, Белла, — отрешенно ответил Джованни и в очередной раз сжал руку мамы.       Миссис Пеллегрини находилась в тяжелом состоянии: пневмония только усилилась, ослабив иммунитет еще больше. Врачи говорили, что, скорее всего, это ее последние дни. Они даже не давали ложной надежды, не давали помечтать о том, что болезнь, хотя бы пневмония, отступит. Я не говорила уже о синдроме и о том, что легкие снова заработают, потому что, насколько мне было известно, парализовало не только их, но и некоторые мышцы лица.       Всегда, когда мы приезжали в больницу, Джемма спала. Изредка она открывала глаза и осматривала нас, но ничего не могла сказать — взгляд говорил за нее, а мы смотрели, и каждый по-своему понимал «слова».       — Скоро ведь Рождество, — снова заговорила Аннабелла и отвела взгляд в сторону, в окно: на улице шел небольшой снег, и если бы мы сидели где-то в кафе все вместе и миссис Пеллегрини была бы здорова, то я бы улыбнулась, даже рассмеялась, однако в данный момент, да и в последние дни, единственные эмоции, красующиеся на лице: боль и сожаление. — Может, Санта сделает подарок, и мама…       Вряд ли Белла на все сто процентов верила в Санта-Клауса, просто ей хотелось надеяться, что чудеса случаются, особенно в праздничные дни.       — Пора домой, — лишь сказал Джованни и обнял сестру за плечи, притягивая к себе.       Аннабелла прижалась к брату сильнее и тихо заплакала; теперь она не сдерживала слез, как все то время, что мы уже провели здесь. Теперь она рыдала с громкими всхлипами, и из-за этого и я не удержалась. Джованни, заметив мои слезы, в приглашающем жесте протянул другую руку, и я, так же, как и Белла, быстренько устроилась у него под боком.       Я чувствовала маленький укол вины, ведь это мне стоило выступать опорой и поддержкой, это мне стоило обнимать их двоих, это мне стоило сдерживать слезы и носить маску безразличия, это мне стоило говорить успокаивающие слова, но никак не Джованни. Конечно, он был сильнее нас с Аннабеллой, умел держать эмоции под контролем, однако потом невысказанные чувства могли вылиться в чем-то другом или на ком-то; кажется, так обычно и происходило, когда человек пытался закрыться и зарыться боли внутри себя — плохая тактика.       — Все наладится, — прошептал Джованни и ладонью провел по моей спине, успокаивая; уверена, он проделал то же самое с сестрой, которая понемногу успокаивалась и утирала нос сухими салфетками, которые несколько минут назад принесли врачи.       Что больнее всего видеть: то, как родной человек медленно умирает, и ты ничем не можешь ему помочь, или то, как родной человек лежит в гробу, затем крышка закрывается, и тот опускается в землю? Честно, не знала. Иногда казалось, что легче пережить смерть, чем наблюдать за тем, как жизнь покидает тело, как с каждым днем лицо любимого человека бледнеет и худеет, и как он совсем не узнает тебя, когда смотрит туманными глазами в ответ.       В один из дней Джованни задал вопрос о том, будет ли преступлением, если он даст добро врачам на эвтаназию, будет ли Белла ненавидеть его за это, а он — себя? Мы несколько долгих часов обсуждали прерывание жизни и пришли к выводу, что, пока Джемма в сознании, никто не вправе решать за нее. С одной стороны эвтаназия казалась единственным вариантом, который бы избавил и миссис Пеллегрини, и нас от невыносимой боли. С другой же — кто мы такие, чтобы решать за человека, умирать ему или нет?       Тяжело было наблюдать за тем, как Джованни метался, как пытался найти выход негативной энергетике, скопившейся внутри. Иногда я слышала, как он срывался на солдатах, когда они, как Джованни говорил, проебывались: громкий и грубый бас раздавался чуть ли не по всему дому, оседая в углах и в теле. Еще с прошлой жизни я не выносила криков, потому что тогда это не предвещало ничего хорошего, по крайней мере, я была в курсе того, что Маттео пожелает в конечном итоге вывалить все дерьмо на меня.       Здесь же, с Джованни, я знала, что он ни в коем случае не придет ко мне и не выместит злость на мне, даже через секс. Это показывало Джованни с лучшей стороны и говорило, что ему вовсе не наплевать на мои чувства и эмоции, которые остались от больного прошлого. Однако я также просила его стараться не повышать голос в нашем доме, даже если нервы не выдерживали — казалось, там, где мы живем, спим, едим, наслаждаемся моментами друг с другом, не место крикам.       Спустя пару минут Джованни выпустил нас из объятий, и мы с Аннабеллой, посмотрев друг на друга и на красные от слез глаза, выпрямились и стали окончательно утирать влажные дорожки с лица, размазывая тушь.       — С вами страшно выходить в люди, девочки, — вдруг сказал Джованни, и мы обе посмотрели на него. — Все подумают, что это я довел вас до слез.       Мы лишь хмыкнули, а потом я потянулась к своей сумке, стоящей неподалеку на тумбочке, чтобы достать влажные салфетки.       Когда я и Аннабелла привели себя в порядок: вытерли лицо и смыли остатки туши под глазами, — втроем еще раз попрощались с миссис Пеллегрини и вышли из больничной палаты; уверена, каждый из нас надеялся на возвращение к еще живой Джемме… Маленькая Италия, район Манхэттен, Нью-Йорк. 11:45 AM       После того, как Джованни убедился, что Доменико забрал сестру и тронулся с места, намереваясь отвезти Аннабеллу домой, хотя что я, что он, опять же, предлагали остаться у нас, мы доехали до района, в котором жила моя приемная семья. Несколько дней назад я позвонила им и сообщила, что хотела бы встретиться, а еще — познакомить со своим женихом. Сказать, что родители пришли в шок, ничего не сказать, поэтому нашего приезда они очень ждали.       На самом деле, хотелось с кем-то поделиться предстоящим событием, в особенности с родными, пусть даже теперь, когда я узнала, что росла с совершенно чужими людьми. Подготовка к свадьбе шла не полным ходом, я просто продолжала смотреть различные фотографии, как можно было бы украсить помещение, какое платье купить, какой букет выбрать, хотя меня заверили, что это сделают без меня — не выбор платья, конечно же, а все остальное, — однако внутри горело желание приложить руку к этому дню, потому что так почувствую, что я не просто гость, я — невеста, а затем — и жена.       — Это так странно, — отозвалась я, когда Джованни открыл дверь машины с моей стороны и подал руку, помогая выйти.       — Что именно? — как-то безэмоционально спросил он.       Серые радужки отражали грусть вкупе со злостью, но что я могла сделать, кроме того, чтобы быть рядом? Помню, какой я была в начале наших отношений: сломанная, потерянная и с разбитым сердцем, а Джованни поддерживал и утешал, и я справилась, поэтому теперь, похоже, настала моя очередь отплатить тем же.       — Джо, если тебе нужно побыть одному или только со мной, скажи, и мы сразу же поедем домой, — остановила его я, не продолжив другую мысль, когда он закрыл дверь машины и хотел было направиться к бордовому зданию. — Сейчас правда не лучшее время для новых знакомств и обсуждения свадьбы.       Джованни не смотрел на меня, взгляд бегал по улице, наверняка он обдумывал мои слова.       — Тебе не нужно опускаться вместе со мной в горе, Габи, — наконец, посмотрев на меня, ответил он. — Я хочу познакомиться с твоими вторыми родителями.       Его губы тронула небольшая короткая улыбка, и я поняла, что соскучилась по ней за это время.       — Так что идем. Показывай, где маленькая Габриэлла проводила свое детство.       Джованни подал локоть, и я, кивнув, вложила в него руку, и мы зашагали в сторону дома.       — А что ты имела в виду под «это так странно»? — вспомнил он перед дверью.       — Странно, что у меня есть еще одни родители, с которыми ты будешь знакомиться, — усмехнулась я и пожала плечами.       — Большая семья — это вовсе не плохо.       Это правда, но после замужества с Маттео я больше не смела думать, что когда-нибудь обрету настоящую семью. Тогда была только Эмилия, а до нее — никого, ведь меня лишили всякой нити, связывающей с приемной семьей, однако… как бы я тогда ни винила их ни злилась, думая, что они оставили меня совершенно одну с монстром в лице Маттео, все было без толку, ведь им угрожали расправой, а может, угрожали даже мной и моей смертью.       Как только мы поднялись на второй этаж и я постучала в дверь, внутри квартиры послышались торопливые шаги: наверное, мама с папой сильно волновались, потому что, когда я звонила им, казалось, они совершенно не ждали больше ни одной новости от меня, размышляя о том, что я, видимо, после правды оборву все связи — и, честно говоря, поначалу так и хотелось сделать — благо, я справилась со злостью, направив ее в нужное русло, поэтому теперь на лице растянулась улыбка, а рука крепче сжала мужскую.       — Прошу вас, не стойте за порогом, проходите, — сказала мама после того, как мы поздоровались.       Она надела бежевое платье, связанное вручную, и меня тут же осенило, в кого я любила такие вещи, и, опять же, так странно было осознавать, что большинство привычек достались от приемной семьи, а от настоящей — лишь какие-то черты характера.       — Добрый день, мистер Бьянко, — поприветствовал Джованни моего папу, когда мама проводила нас на кухню.       Они накрыли стол, даже специально раздвинули пошире, чтобы было комфортно сидеть. Я не представляла, что приемная семья настолько заморочится, однако такой радушный прием только радовал.       — Добрый, мистер Пеллегрини.       Папа встал со стула и протянул руку, и их с Джованни ладони соединились в рукопожатии, а сердце затрепетало — настолько было важно видеть, как будущий муж хорошо ладит с моими родственниками.       — Пап, — тихо сказала я, когда Джованни отошел чуть в сторону, таким образом открывая мою фигуру из-за спины.       — Габриэлла, — мягко произнес он, и я первая шагнула в его сторону, так как заметила, как папа будто боялся сделать что-то не так после той, как ему наверняка показалось, последней нашей встречи. — Ты вернулась к нам, — прошептал он на ухо, когда я обняла его: крепко-крепко, вспоминая похожие объятия в детстве.       — Я не могла иначе, — так же тихо ответила я, и на глаза выступили слезы, но я поспешила проморгаться, посмотрев в потолок — сейчас хватало обстоятельств, из-за которых проливались слезы.       Мама смотрела на нас с улыбкой, однако и ее глаза слезились. Кажется, до этого момента я до конца так и не понимала, насколько сильно скучала по приемной семье. Да, в ту неожиданную встречу я посмела сказать, что никогда не чувствовала себя в этом доме по-настоящему любимой, но сейчас… стоило извиниться за свои слова, сказанные в порыве злости и шока. Пожалуй, сделаю это позже, когда родители познакомятся с Джованни.

➽─────────❥

      — Значит, вы Пеллегрини? — уточнил еще раз папа, обращаясь к моему жениху, подняв стакан с виски.       — Верно, — подтвердил Джованни и отложил столовые приборы. — Мы познакомились совершенно случайно.       О, нет, родители не знали, где я была все то время, а про работу в эскорт-индустрии уж точно.       — На одном из мероприятий, устраиваемом одним из богатейших людей в Нью-Йорке.       Папа кивнул и мельком взглянул на меня. Сейчас бы я распознала этот сигнал как: «я бы хотел знать, что ты там делала», но в голове крутился лишь один-единственный ответ: «ты не хочешь знать этого, папа».       — Тогда Габриэлла понятия не имела, кто я такой, а я все последующие встречи думал, что у нее смешанная кровь.       Я поджала губы, вспоминая свою ложь; даже сейчас все еще было некомфортно от того, что я позволила себе так обойтись с Джованни, однако, разве я могла броситься на рожон и признаться во всем?       — Миссис Бьянко, вы ведь еврейка? — обратился он к моей маме.       — Да, — подтвердила она, мягко улыбнувшись.       — Давайте выпьем за знакомство, — предложил папа.       Мы взяли в руки каждый свой стакан: лично я не пила, потому что отдала это право Джованни, и он, похоже, не был против того, что именно я поведу его малышку через весь Нью-Йорк в Манхассет Хиллс, и это льстило, ведь я заручилась еще большим доверием.       После того, как тарелки остались пустыми, а стаканы исчерпали алкоголь и сок, я осталась с мамой на кухне, чтобы помочь с грязной посудой, а Джованни с папой прошли в гостиную. Безумно хотелось подслушать их разговор, но понимала, что мужчины должны поговорить наедине. Папа мог рассказать обо мне достаточно информации, чтобы мой жених еще лучше узнал меня. Конечно, и мама была не прочь поделиться моими маленькими шалостями из детства и подросткового возраста, но гораздо ближе я всегда была с папой.       — Он хороший человек, Габи, — вдруг сказала мама, облокотившись бедром о столешницу. — Таких редко встретишь в нашем мире.       Под «нашим миром» она подразумевала мафию, ведь приемная семья входила в мафию Витторио Денаро, но даже при таком раскладе они были достаточно далеки от их дел.       — Да, это правда, — только ответила я и поставила последнюю тарелку в посудомойку, затем выпрямилась и встретилась со взглядом мамы.       — Прости, что мы так и не спросили тебя о той жизни с…       — Не стоит, мам, — тут же прервала я и положила руку на тыльную сторону ее ладони.       — Но ты жила в аду, Габи… — дрожащим голосом продолжила мама. — Мне так жаль, что мы никак не смогли повлиять на это. Поверь, что мы, что твой родной отец пытались помешать Маттео, но он поставил на кон твою жизнь…       Она стала утирать другой рукой слезы, едва выкатившиеся из глаз, а я встала в небольшой ступор.       — Я думала, моей настоящей семье на тот момент было все равно, — горько выпалила я, хотя думала, что избавилась от злости в отношении Витторио и Селесты.       Мама замотала головой и хлюпнула носом.       — Вовсе нет, Габи, твоя настоящая семья первой узнала о Маттео и его желании взять тебя в жены.       Вот значит как. И почему я не решилась спросить об этом Витторио?       — Да и думаешь Бернарди стал бы таким образом буквально красть тебя из рук родителей, то есть нас, — мама положила руку себе на грудь, — если бы не знал о том, кто ты на самом деле и чьей дочерью являешься?       И правда… А ведь я даже не задумывалась об этом.       Прямо сейчас вспомнила, как начала выкладывать карты на стол, отвечая на вопросы Джованни о своей жизни, и тогда я сказала, что Маттео просто захотел меня, как красивую куклу, а теперь все вставало на свои места.       — Так Бернарди угрожали вам и Денаро моей смертью?       Мама кивнула.       — Ублюдки! — грубо высказалась я и сжала ладони в кулаки. — Но как они узнали о том, что я дочь Витторио? Моя родная семья так умело скрывала меня все то время, да и оборвала любые контакты, — напирала я с вопросами, которые, по-хорошему, надо было задать родному отцу, но в тот момент, в Италии, разум так плохо соображал от переизбытка эмоций и информации, что я совсем потерялась в мыслях.       — Витторио не вдавался в подробности, не делился тем, что накопал тогда, потому что был зол на нас, и это еще мягко сказано, — мама нервно хмыкнула. — Честно говоря, я не надеялась дожить до этого момента, не надеялась увидеть тебя целой и невредимой, Габи. Мы понятия не имеем, что тебе пришлось пережить в логове дракона, но, — она чуть наклонилась и протянула руку, затем взяла мое запястье и стала поглаживать его большим пальцем, — я рада видеть твои горящие глаза, снова, совсем как в детстве, когда по этой кухне бегала озорная девчушка с такими же, как и сейчас, веснушками на лице.       Я готова была снова расплакаться и, возможно, сделала бы это, но услышала позади тихие шаги, а после приглушенный разговор папы и Джованни.       — Спасибо, мам, но тебе стоит благодарить за мое счастье моего жениха, — тихо проговорила я и метнула взгляд на уже стоявшего сбоку Джованни.       — О чем это вы шепчетесь у нас под носом? — почти что ехидно поинтересовался папа, и мы с мамой коротко посмеялись.       — Девчачьи секреты, — немного игриво ответила я. — Вы же тоже болтали за нашей спиной, м?       Я перевела взгляд на Джованни, чтобы убедиться, что между ними сохранились теплые отношения после таинственного разговора. Он кивнул с легкой улыбкой, и я выдохнула.       Родители никак не могли отпустить нас еще примерно час. Они расспрашивали нас о свадьбе: о месте проведения, о количестве гостей, купили ли мы уже обручальные кольца и все в таком духе. По правде говоря, я чувствовала себя не совсем комфортно, но, скорее, именно из-за Джованни, которому в данное время не думалось об этом от слова совсем из-за состояния мамы. Конечно, он улыбался и смеялся, однако близкие ему люди, в особенности я и Аннабелла, знали — это всего лишь маска, потому что Джованни никогда не покажет чужим людям истинные эмоции.       — Кажется, нам пора, — резко выпалила я, ощущая, что, кроме меня, никто этого не скажет.       После своих слов я уловила благодарный взгляд серых радужек на себе, после чего мы все поднялись со своих мест. Когда Джованни помог надеть пальто, я пообещала приемной семье позвонить, а может, и встретиться, чтобы пообсуждать дальнейшие планы со свадьбой, ведь что мне, что моему жениху очень хотелось видеть их на торжестве.       — Милая, ты же знаешь, мы всегда рады тебе у нас, а с причиной твоего счастья, — мама бросила многозначительный взгляд на Джованни, смутившись при этом, — особенно, — заключила она, и мы в очередной попрощались, затем вышли из квартиры. Манхассет Хиллс, Нью-Йорк. 02:47 PM       Вчерашняя встреча явно принесла некое облегчение и даже радость, а еще дала понять, что в моей жизни не все потеряно и что в ней были и есть люди, которые дорожили мной, пусть и неродные, пусть у меня с ними разная кровь, но разве только кровь определяла, твой это ребенок или нет?       В этом плане я смотрела на Джованни и Эмилию, и каждый раз душа трепетала от того, что он готов принять мою дочь как свою. Не была уверена, называла бы Эмилия Джованни папой, так как для нее существовал только папа в лице Маттео, и я ни в коем случае не винила малышку за это, да и не пыталась настраивать ее против отца, хотя, возможно, следовало бы, как все это время делал он в отношении меня. Однако… мы ведь должны быть лучше? Должны не смотреть на поступки других, а слушать только свое сердце и, наверное, еще интуицию и мнение близких людей.       Джованни недавно ушел делам, кажется, ему нужно было встретиться с Уиллом, директором мусороуборочной компании «BFI», который грозился спалить наш дом, а вместе с ним — нас, но с недавнего времени, после пожара в доме Микаэля, Пеллегрини заключили мирный договор, насколько я знала со слов Джованни.       За последние несколько недель, считай перед самым Рождеством, состоялись две сделки: «BFI» и Чайки. За первую я практически не волновалась, потому что знала, что решение разделить территории было самым оптимальным, нежели продолжать терроризировать друг друга и устраивать засады, а что еще хуже — убивать людей и угрожать убить самого Босса мафиозной семьи. Уж не знаю, о чем думал Уилл, когда писал ту записку, и как Джованни сдержался, чтобы при первой личной встрече не свернуть ему шею.       За вторую сделку с Юджином Малевским переживала так, как никогда ранее. В тот вечер я не находила себе места: что бы ни делала, не могла сосредоточиться ни на чем. Даже пыталась позвонить Джованни, но остановила большой палец в нескольких нещадных дюймах от кнопки вызова, подумав, что, если они с Юджином все еще договариваются, только помешаю. В любом случае, я надеялась на лучший исход.       В итоге Джованни вернулся живой и здоровый, правда, немного раздраженный, но этому не стоило удивляться, ведь состоялась встреча с человеком, который пытался убить и его, и меня, причем не раз.       «— Теперь я могу свободно прогуливаться по Нью-Йорку? — поинтересовалась я, услышав новости о сделке.       Джованни хмыкнул и повесил пальто в шкаф. Я понимала и видела, как тяжело далось это соглашение, потому что придется справляться с болью Аннабеллы по поводу их отца. Джованни был уверен, что сестра так просто не спустит ему с рук смерть родного человека, тем более такую: когда собственный сын отдавал отца на растерзание волкам, практически не моргнув глазом. Если бы не Белла, уверена, так и было бы, но с ней все гораздо сложнее. В любом случае, что бы ни произошло после обмена жизни Алессандро на мою, я буду рядом с Джованни.       — Рафаэль все равно должен быть рядом с тобой.       В этом я даже не сомневалась, да и теперь все знали, особенно после новости в СМИ, кем я являлась и кем буду в ближайшем будущем.       — Но, да, и ты, и я можем выдохнуть, потому что скоро месть Чаек закончится, — Джованни мягко улыбнулся.       — Думаешь, твоя сестра возненавидит тебя? — аккуратно задала вопрос я. — Неужели Белла и правда любит вашего отца? Неужели он не делал ей больно?       Я сомневалась, что она не простит любимого брата, между ними была слишком крепкая связь…       — Честно говоря, я никогда не видел, чтобы Белла плакала из-за нашего отца. Возможно, я просто не видел. Возможно, мало интересовался.       Джованни пожал плечами, и мы прошли в гостиную, затем уселись на недавно купленный белый диван.       — Конечно, он повлиял и, уверен, до сих пор влияет на ее решение выйти замуж за Марко. Отец о чем-то наплел ей, повесил лапшу на уши, но Белла не хочет этим делиться, чтобы не обременять меня еще большими проблемами.       Однако мы оба знали, что Джованни сделал бы все, о чем бы сестра ни попросила.       — Она любит его, это правда. Я не видел, чтобы отец поднимал на Беллу руку, а если бы и видел, вряд ли бы сдержался от убийства. В общем-то все сходится к тому, что сестра не сразу простит его смерть.       Он потер переносицу двумя пальцами и посмотрел на меня, а я ощутила укол вины: это все из-за меня.       — Нет, Габи, не смей думать об этом! — твердо сказал Джованни: читал меня, как открытую книгу. — Ты слышишь меня?       Мужская ладонь опустилась мне на колено.       Я поджала губы и кивнула, потому что это все, что могла сделать в данную минуту».       Поэтому сейчас Пеллегрини могли выдохнуть и начать готовиться к праздникам, что мы собственно и делали: в гостиной уже стояла елка, которую помогала наряжать Айлин, по дому были развешаны гирлянды и мишура, хотя я сомневалась насчет нее, но потом убедилась, что смотрелось вполне неплохо, а подарки в праздничной упаковке уже прятались под елкой. Единственной болью сейчас оставалось состояние Джеммы, но, по крайней мере, Джованни освободил голову от других проблем, которые мешали спокойно спать, опасаясь за наши жизни.       Пока выдались свободные часы, я решила позвонить родному папе, чтобы пригласить их на свадьбу, да и поговорить о том, что вчера рассказала приемная семья. Я уселась в кресло-качалку — Джованни еще в своей квартире на Манхэттене заметил, что мне нравилось проводить время в нем, — напротив панорамного окна в гостиной, откуда открывался вид на сад, правда сейчас траву и деревья покрывали небольшие хлопья снега, и, разблокировав телефон, нажала на нужный контакт. Несколько гудков прошли, прежде чем он ответил:       — Габриэлла, здравствуй.       Папа не мог отделаться от официальности, хотя, бывало, у него проскакивали и обычные словечки, когда он не сдерживал себя, но это совершенно не напрягало.       — Привет, пап, — отозвалась я и стала накручивать на палец прядь волос. — Ты не занят? — сразу же поинтересовалась я.       — Для тебя я всегда свободен, дочка, — мягко произнес он, а я как будто наяву увидела, как на его лице расплылась улыбка.       Все еще было непривычно слышать в отношении себя «дочь» от человека, который отсутствовал в моей жизни целых двадцать шесть лет, не беря в расчет первые месяцы жизни, которые я совершенно не помнила.       — Я хотела, точнее, мы хотели, — поправила себя, — пригласить вас на нашу с Джованни свадьбу. Скорее всего, она будет в Италии, возможно, даже в Палермо, мы еще не решили, но точно ближе к весне, чтобы погода благоволила устроить торжество на улице, — объяснила я, слыша все это время тишину по ту сторону. — Что скажешь?       — Конечно мы приедем, Габриэлла! — практически удивленно воскликнул папа, будто последний вопрос вовсе был не уместен. — Денаро не пропускают такие важные события.       Зато вы пропустили мое взросление…       — Так что, как у вас появится точная дата, сразу сообщи мне, я освобожу этот и последующие дни для широкого празднования, — продолжил он, и я сдержанно улыбнулась. — У тебя все в порядке? Ты как будто слишком задумчива, — вдруг заметил папа.       Как он через столько миль почувствовал мое состояние? Могло ли это быть чем-то наподобие родительского инстинкта, ведь в отношении Эмилии я, бывало, тоже ощущала что-то похожее?       Немного подумала, стоит ли начинать эту больную тему снова, но, если не спрошу, мне же хуже, потому что тогда разум разъедят бесконечные тревожные мысли, поэтому я ответила, поудобнее усаживаясь в кресле, задрав ноги к себе, согнув в коленях:       — Вчера мы с Джованни были у семьи Бьянко, и… — я сделала паузу и услышала, как папа еле слышно выдохнул в динамик, кажется, ему уже не нравилось начало этого разговора, — …мама сказала, что вы не вдавались в подробности того, как Бернарди узнали обо мне и о моем происхождении. Маттео и его отец знали, не так ли? Не просто же так меня буквально выкрали из дома…       Прошла примерно минута или чуть больше, прежде чем папа заговорил, снова вздохнув. В данный момент я ни в коем случае не винила его за паузу, понимала, что воспоминания об их с моей родной мамой больном и неверном поступке заставляли снова опускаться в омут горя.       — Когда мы поняли, что Бернарди знают о тебе, я разозлился на семью Бьянко настолько сильно, что чуть не приказал своим людям убить их.       Я выпучила глаза от удивления, будто он мог прямо сейчас видеть меня.       — И я бы сделал это, если бы не твоя мать, которая в последний момент отобрала у меня телефон, из-за чего я не успел отдать приказ солдатам, которые охраняли дом твоей приемной семьи.       С каждым рассказом о Селесте я все больше понимала, что эта женщина — воплощение мудрости и женской силы; честно говоря, я бы очень хотела быть похожей на нее.       — И именно по той причине я не давал никакой информации семье Бьянко. Мне казалось, что они попросту не заслуживали знать.       Хм… Люди, которые вырастили твою дочь, которые оберегали ее и давали все, чего она хотела и не хотела, не заслуживали знать правду… Иногда я все еще с презрением относилась к жизненной позиции и принципам родного папы.       — И они до сих пор не знают? — уточнила я; за сознательную жизнь поняла, что могут врать даже самые близкие и любимые люди.       — Конечно нет, — подтвердил папа слова приемной матери. — Потом… это как-то сошло на нет. Не то чтобы они перестали интересоваться тобой и тем, что мы пытались сделать, ведя переговоры с Бернарди, просто затихли. Наверное, поняли, что натворили, но сейчас я понимаю, что, если бы был на их месте, не смог бы пойти на риск, когда твоя жизнь стояла под угрозой…       — Ты бы выдал меня замуж за Маттео? — грубо прервала я и подскочила с кресла, теперь подходя к окну и смотря себе под ноги.       — Да, — внезапно ответил папа, кажется, даже не раздумывая, хотя наверняка у него было достаточно времени для этого. — О чем бы ты сейчас ни подумала, Габриэлла…       О, а я много о чем уже размышляла, например, о том, чтобы снова называть тебя Витторио, а не папой.       — Все эти мысли — не те, не слушай их.       Не пудрили ли мне сейчас мозги? Не использовали ли на самом деле в личных целях, чтобы установить связи с семьей Бернарди? Но зачем такому как Витторио Денаро заключать какие-либо сделки или даже мирный договор, являясь самым опасным мафиози в Италии?       — Я бы защитил тебя, но все повернулось совершенно иначе. Прошу, пойми меня, — папин голос стал более жалостливым.       Даже если я приняла всю ситуацию, связанную с тем, что родные родители отдали меня чужим людям и что они все это время знали, где я, с кем и за кем замужем, не означало, что в конечном итоге пойму их, как будто-то здесь крылось что-то еще…       — Так, что насчет правды? — продолжала настаивать я — надоели эти жалкие разговоры, в которых, по сути, не было уже никакого смысла. — Откуда они узнали?       — Журналисты продали Бернарди фотографии с Селестой и тобой, сделанные, когда ты только родилась. Мы почти никуда не выходили, но твоя мать очень хотела крестить тебя, поэтому в тот день водитель отвез нас в церковь. Журналисты следили за нами почти всю дорогу, наделали море фотографий, затем проследили обратно до дома.       Как бы выразился Джованни: гребаные журналюги! Поотрывать бы им руки!       — Понятия не имею, как мы упустили их, но там также были снимки в день твоего отъезда из Италии и прилета в Нью-Йорк.       — Они устроили целую операцию, только чтобы выяснить родился ли у вас еще один ребенок? — поинтересовалась я, уже прохаживаясь туда-сюда по первому этажу, а Рафаэль, который стоял в коридоре, странно поглядывал на нервную меня.       — Съемку заказали, — быстро ответил папа. — Марино.       Черт… Семья миссис Пеллегрини и здесь отличилась.       — Тогда война с ними набирала обороты, и они обратились к лучшим журналистам в Италии, в одно известное издательство здесь, которое и по сей день продолжает работать, — объяснил он, но более не хотелось влезать в дела мафии — чем глубже я погружалась в это, тем больнее становилось.       — Подожди.       Я не могла сложить два и два, в голове снова все перепуталось, и, ходя туда-обратно, вспотела, поэтому заставила себя снова сесть в кресло.       — Как связаны Марино и Бернарди? Как они вообще начали контактировать и почему журналисты продали фотографии именно Бернарди, а не кому-то еще или, допустим, просто выложили в сеть?       Боже, я терялась в догадках, хотя казалось, что мы во всем разобрались, однако с каждым разговором, с каждой встречей и с каждым новым вопросом все путалось настолько, что я понятия не имела, как распутаться из этой паутины, паук которой был вовсе не один, а несколько, и именно меня связали по рукам и ногам, как самую сладкую и желанную жертву.       — И получается, журналисты и дальше следили за моей жизнью?       — Марино всегда хотели заполучить наши территории, поэтому, сколько я помню себя и своего отца, твоего деда, не было и дня, чтобы солдаты нашей семьи не погибали.       Наверное, я должна была радоваться, что мою настоящую семью вовсе не переубивали.       — Они обратились к Бернарди как раз после того, как сделали фотографии из церкви. Это я выяснил потом, после того, как семья Бьянко сообщила о тебе и Маттео.       Я включила громкую связь и положила телефон на колени, слушая размеренный голос папы, и в это же время думала, какое же у него выражение лица?       — Они хотели объединиться в войне против тебя? — спросила я, не в силах просто сидеть и молчать.       — Да, потому что Марино и Бернарди вместе гораздо сильнее, — подтвердил папа, а я только что пришла к выводу, что ни в коем случае не допущу, чтобы наши с Джованни будущие дети были замешаны в войнах между разными мафиозными семьями — они не должны платить собой, если у взрослых не получалось должным образом защитить их. — Денаро тогда еще только освоились на территории Детройта, поэтому Рикардо, отец Маттео, знал, куда бить, — продолжал объяснять он. — Что насчет фотографий и почему журналисты продали именно семье Бернарди, то здесь все довольно просто.       И почему тогда я не могла найти эту простую связь?       — Рикардо никогда не помогал за просто так, даже если ему обещали какую-ту долю от бизнеса. Он всегда считал это непостоянным и ненадежным, ведь все может развалиться в один день, и можно остаться, прости за выражение, с голой жопой, поэтому Марино выдали ему информацию о тебе и передали те снимки, которые изначально планировали опубликовать в СМИ, таким образом надавливая на нашу семью.       Тут я вспомнила, по каким причинам так ненавидела мафию: не только из-за Маттео, который сломал меня, а из-за гнилых и продажных людей, готовых пойти на все ради спасения своей империи.       — Но тогда Бернарди не надавили на тебя, но вступили в союз с Марино?       Я закрыла глаза, пытаясь успокоиться, так как порядком устала и начинала нервничать с каждым предложением папы сильнее.       — Выжидали лучшего момента. Следили за тобой и семьей Бьянко. Видели, как ты росла, куда ходила, с кем общалась, а журналисты, или кто там передавал информацию Рикардо, осведомляли о твоей жизни, затем Бернарди убедились в нужном рычаге, которым могли бы управлять мной, и нажали на него.       Папа в очередной раз выдохнул, и на этот раз показалось, что на этом точно все, по крайней мере, лично я более ничего не хотела слышать — уже достаточно.       — Они достигли вместе того, чего хотели? Отняли у тебя территорию? — все же поинтересовалась я, смотря на время на экране телефона: мы разговаривали уже почти полчаса.       — Да, Детройт больше не мой город, но остальную территорию я не отдам. Никогда. Так что, как бы ни пытались Марино, теперь уже в одиночку, потому что более ни они, ни Бернарди не имеют рычага давления, ничего не выйдет, — пояснил он, и перед глазами встал образ Дрэго, родного брата, которому придется занять место нашего отца, встать во главе семьи, стать Доном и продолжить бесконечную войну, и только от этой мысли становилось дурно… Он не заслуживал такой жизни ровно, как и его жена, Андреа, да и кто вообще заслуживал жить в постоянном страхе?       Теперь из-за этих мыслей я вспоминала о Джованни и сначала о его попытках борьбы с директором компании «BFI», однако он быстро понял, что война, хоть и практически холодная, ни к чему хорошему не приведет, правда немного поздно — лишь после пожара в доме своего консильери. Но, когда речь стала заходить о моей жизни, Джованни быстро принял решение и созвал своих людей для обсуждения заключения сделки с Уиллом.       Неужели отец не мог где-то уступить точно так же, как это сделал мой будущий муж? Конечно, я понимала, что он и так уступил Бернарди и Марино город в США в обмен на сохранение моей жизни, но я все равно стала заложницей Маттео, все равно попалась в его лапы. Могло ли это значить, что папа чего-то недоговаривал?       — Честно говоря, Габриэлла, до сих пор не представляю, как тебе удалось уговорить Маттео отпустить тебя, — вдруг признался он.       — А ты бы и не попытался освободить меня, не так ли? Раз всю жизнь молчал.       Я стала сгибать пальцы на обеих руках и щелкать суставами, и этот звук раздавался в тишине, стоящей в гостиной, так громко, что я вздрагивала.       — Габриэлла, послушай… — тембр его голоса сменился, и начало уже совершенно не внушало доверия, однако папа не успел договорить, потому что я услышала, как входная дверь открылась и стукнулась о стену — мы забывали поставить стоппер, поэтому старались аккуратно входить в дом, придерживая ее, но неужели Джованни…       Гостиная находилась не так далеко от коридора, практически сразу же первая комната, если идти прямо, поэтому буквально через минуту в проеме появился Джованни с совершенно никаким выражением лица. Я поспешила попрощаться с папой, сказав, что сейчас не самое лучшее время для продолжения разговора — и уже на самом-то деле не хотелось узнавать все тайны и секреты — и, отключившись, вскочила с кресла, быстрым шагом подходя к Джованни.       — Что с тобой? — обеспокоенно задала вопрос я и тут же поморщилась, почувствовав запах алкоголя. — Ты пил?       Попыталась дотронуться до едва покрытой щетиной щеки, но Джованни отмахнулся, при этом еле удержавшись на ногах.       — Боже, Джо, сколько ты выпил? — быстро сообразив, кое-как поддержала его. — Идем, присядем на диван, — сказала я и потащила за собой: медленно и аккуратно.       Сейчас такое состояние могло быть связано с двумя больным событиями: сделка с Чайками — Джованни отдал им отца, об этом узнала Аннабелла, поэтому теперь она ненавидела брата, хотя в ненависти, исходящей от нее, я сильно сомневалась, — либо это…       — Мама, — невнятно произнес Джованни, когда практически плюхнулся на диван, а я осталась стоять напротив него.       Прошло несколько минут, прежде чем он перестал сжимать голову руками, опустив ее вниз. Я же присела на корточки и попыталась оказать молчаливую поддержку. Казалось, сейчас вовсе не тот момент, когда стоило что-либо спрашивать — он должен сам рассказать, что произошло, однако… я уже знала, что именно.       — Мама умерла, Габриэлла.       Боль голосе Джованни заставила сердце сжаться, а дыхание — сбиться.       — Ее больше нет… — снова повторил он, будто не хотел верить в это, но если скажет подобные слова несколько раз, то обязательно поверит.       — Джо, мне так жаль… — попыталась взять себя в руки, поднявшись с колен и присев рядом с ним, чтобы заключить в объятия, но Джованни снова отмахнулся.       — Черт! — резко выругался он. — Какие-то ублюдки живут по сто лет, а наша с Аннабеллой мама, которая ничего плохого не сделала в своей жизни, несправедливо умерла!       Джованни вскочил с дивана, хотя минутами ранее еле стоял на ногах, и стал мерить гостиную шагами. Глазами я тупо следила за его перемещениями и видела, как с каждым разом ладони сильнее сжимались в кулаки, как на скулах ходили желваки, как злость на мир поглощала, но также видела непролитые слезы, которые Джованни держал в себе.       — Нет! — остановил он, когда я поднялась со своего места, чтобы подойти и успокоить его.       Я нахмурилась, не понимая такой реакции, но возразила:       — Ты не обязан справляться с утратой в одиночку, Джо.       Он помотал головой, видимо, совершенно не желая подпускать к себе, к своим эмоциям и чувствам, а также не хотел, чтобы я видела его таким — слабым и уязвимым, однако дело было в том, что я любила каждую черту характера Джованни.       — Не закрывайся, — снова сделала попытку, и он остановился, серые радужки наконец-то обратили на меня внимание. — Джо, я рядом, — прошептала я. — Ты ведь знаешь, что я… — не успела договорить, как Джованни приблизился и буквально впечатал мое тело в свое, обнимая так сильно, что на несколько секунд показалось, будто я вовсе не смогу дышать.       Запустив пальцы в его волосы, стала поглаживать затылок, проходясь вниз и вверх. Джованни окончательно опустил голову на мое плечо, его грудь вздымалась под моей гораздо активнее, дыхание сперло. Я не видела лица, да и это не нужно было, чтобы понять — он все-таки поддался эмоциям, которые вдобавок пробудил алкоголь, а не наоборот — заглушил.       — Через три дня Рождество… — хриплым голосом сказал Джованни и сжал меня сильнее.       Сначала не поняла причину данных слов, а потом… вспомнила, о чем совсем недавно говорила Аннабелла в больнице — о Рождественском чуде. Теперь же никакого чуда не случится, потому что двадцать пятого декабря Джемму Пеллегрини будут хоронить.