Мистер Джованни Пеллегрини
Полгода спустя.
Манхассет Хиллс, Нью-Йорк.
08:15 AM
Когда ты, вроде бы, разбираешься со всеми проблемами, думаешь, что ничего уже не грозит, ничего уже не страшно, ничего уже не может произойти, случается то, чего ты, честно говоря, ожидал, но давал отсрочку, потому что не хотел верить, что такое вообще возможно, что близкие и дорогие тебе люди — умирают.
Это было чертовски тяжело. Осознать, что нашей с Аннабеллой мамы больше нет. В тот день лечащие врачи позвонили именно мне. Не отцу, не кому-либо еще — только
мне, по крайней мере, первому. На самом деле так я практически приказал им сделать — не хотел, чтобы первым о смерти собственной жены узнал муж, что, в общем-то, являлось правильным. Вероятно, я считал, что отец не тот, кто должен узнать об этом первым и, скорее всего, даже не вторым, ведь получилось так, что вторым человеком оказалась моя невеста.
На следующий день, когда я проснулся с головной болью, хотя не помнил, чтобы от выпитого алкоголя хоть когда-то болела голова, понял, что реальность снова обрушилась на меня, однако Габриэлла все то время не давала в ней утопать — была рядом, причем всегда и практически везде. Даже когда я собирался отъехать по делам, которые должен был решить со своими людьми, она просилась вместе со мной, не говоря причин, но в этом не было необходимости, так как причина проста — страх, что я мог не справиться с утратой.
По правде говоря, поначалу так и казалось. Я посылал весь мир к чертям и сыпал нецензурной лексикой всех вокруг, конечно, кроме близких и любимых. Не понимал, почему женщина, которая подарила нам с сестрой жизнь, которая не сделала ничего плохого, которая любила, но не была любимой, несправедливо умерла. Почему Бог, если существует, допустил это? Почему врачи не могли раньше сделать хоть что-то, что бы облегчило боли, чтобы жизнь продлилась хоть на еще некоторое время? И… чтобы мама увидела, насколько я буду счастлив, держа за руку свою жену…
Когда в Рождество все открывали подарки, смеялись, проводили время с семьей и прогуливались по украшенному и сияющему Нью-Йорку, моя семья, состоящая не только из Пеллегрини, но и из Росси и Марино, которые все-таки решились прилететь из Италии, чтобы проститься с родственницей — мой крестный отец, Анджело, он же брат нашей с Аннабеллой мамы, его жена, Лаура, их восемнадцатилетний сын, Роберто, и самые приближенные люди к семье, — провожала в последний путь Джемму Пеллегрини, тело которой уже совсем остыло, потому, когда я целовал ее в лоб, чувствовал на губах ледяной холод, который практически сразу же и отрезвлял, и вгонял в страх, ведь никто из нас не вечен.
До безумия хотелось, и я в самом деле планировал совершенно иначе провести Рождество. По крайней мере, отца не собирался отдавать в лапы русским так скоро — мы договорились об определенной дате, точнее плюс-минус определенной. Скорее всего, Юджин и его люди заберут его после нашей с Габриэллой свадьбы, потому что в каком-то плане я неистово желал посмотреть на его выражение лица, когда буду произносить клятву, стоя у алтаря, держа при этом нежные руки в своих, после целовать Габриэллу, но уже как свою законную жену, как
миссис Пеллегрини.
Однако… все пошло наперекосяк, и все праздники, вплоть до нового года, что я, что Габриэлла, что Аннабелла провели дома, точнее, в доме наших с сестрой родителей, откуда она не намеривалась уезжать, даже ступать за порог — так Аннабелла все еще слышала запах спирта, который уже довольно долгое время чувствовался в доме, а это, как сестра говорила, будто давало надежду, что мама все еще где-то рядом.
Я не мог жить в иллюзии, не мог то и дело крутить воспоминания о днях, которые проводил с мамой, не мог просто сесть и думать о ней, не мог смотреть на наши совместные фотографии, потому что все это только вгоняло в меланхоличное настроение, которое я не имел права позволить себе. Только не тогда, когда с одной стороны стоял Уилл с мусороуборочной компанией, с другой — Чайки. Конечно, и с теми, и с другими я успешно договорился, хотя изначально не надеялся на лучший исход — никогда не считал себя мастером переговоров, но, видимо, желание уладить все мирным путем, чтобы больше не сталкиваться с местью и смертями, особенно любимых людей, а и там, и там была замешана Габриэлла, и именно ее жизнь, можно сказать, стояла на кону, было настолько сильным, отчего я бы погладил себя по голове, говоря при этом, какой я молодец.
Самым сложным было видеть нескончаемый поток слез Аннабеллы, которая прижималась ко мне на протяжении всего дня, в который моя семья организовала похороны. Когда нужно было с кем-то поговорить, чтобы обсудить дела — и на такое пришлось отвлекаться по случаю прилета семьи Марино, — сестра находилась в надежных руках либо Габриэллы, либо Кристиано, который, кажется, сдерживался от того, чтобы не натворить дел — не мог смотреть на ее слезы, либо… за этим стояло что-то другое.
Даже если сейчас эта боль от смерти мамы прошла, и… меня никто не винил в ней, то в будущей смерти отца… Во всяком случае, я сделал свой выбор — выбрал Габриэллу, и ее жизнь, выбрал
нашу будущую жизнь и, вероятно, будущую жизнь наших детей, выбрал отомстить, но немного иначе, наверное, тут даже была месть за себя, за того ребенка, которого родной отец презирал и не любил.
Примет ли этот выбор сестра? Понятия не имел. Конечно, существовал и такой вариант, при котором Аннабелла и не подумала бы о моей причастности — свалить все на давний случай, когда он вместе со мной пытал русского, и в конечном итоге Чайки убили его — однако это станет слишком большой ложью, за которую сестра точно никогда не простит меня. Решать проблемы по мере их поступления — девиз, который, скорее всего, останется со мной еще на долгое время.
На удивление, похороны прошли довольно спокойно, если так вообще можно было выразиться. Ни я, ни Марино, ни Габриэлла не переглядывались так, будто между нашими семьями что-то произошло. Кажется, моя невеста даже не пыталась завести разговор о том, что на похоронах будет присутствовать человек, который убил Селесту Денаро, ее мать. Возможно, Габриэлла хотела бы выразить свое негодование. Возможно, изредка все же удавалось подметить за ней косые взгляды в сторону Анджело Марино, стоящего поодаль от остальных. Однако она стойко стояла рядом, держа меня за руку, иногда поглаживая ладонью либо спину, либо предплечье, и это, хоть и немного и ненадолго, но успокаивало.
Честно говоря, думал, что мы с отцом соберем только самых близких, приближенных и тех, кто хотя бы раз видел Джемму Пеллегрини, но одна пара, мужчина и женщина, вроде бы, даже с двумя детьми, девочками, если это и правда были их дети, а не кто-либо другой, всякое же могло быть, совершенно не были мне знакомы. Тогда я попытался узнать про них у отца, но он ловко ушел с темы, переведя на что-то другое или кого-то другого.
В свою же сторону и сторону Габриэллы я замечал от пары изучающие взгляды. Казалось, они бы хотели подойти и что-то сказать, о чем-то серьезно поговорить, однако что-то, или, скорее, кто-то не давал им этого сделать, и по какой-то неизведанной причине разум подсказывал, что этим кто-то вполне мог оказаться собственный отец, а может, здесь были замешаны и Марино.
Незнакомцы точно знали маму, потому что приехали к началу похорон, встав, правда, гораздо дальше от могилы, а также не подойдя к ней ни разу, даже чтобы попрощаться. Я планировал подойти к ним по окончании мероприятия, но, когда гости стали выдвигаться к машинам, чтобы поехать в дом моей семьи, потерял пару из вида, будто они попросту растворились или были лишь плодом воображения. Габриэлла в тот момент даже испугалась за меня, думала, что я увидел кого-то, кто хотел причинить ей или, например, сестре боль, поэтому пришлось отпустить их. Во всяком случае, если кому-то из нас суждено встретиться или узнать друг о друге, жизнь сложится так, что мы поговорим.
Все полгода Габриэлла пыталась отговорить меня от свадьбы. Черт, я даже не представлял, что такое случится, по крайней мере, с нами, но она делала это для меня, потому что считала, что я не готов строить что-то новое, обретать семью в лице нее, пока не отойду от смерти мамы. Как же Габриэлла не понимала, не видела, что только благодаря ей я не слетел с катушек, не разъезжал по Нью-Йорку и за его пределами, где обычно проводились гонки, на бешеных скоростях, чтобы унять ноющую боль в груди.
Вероятно, Габриэлла боялась навязаться, боялась, что моя семья не готова к празднику, когда, вроде бы, только недавно похоронили жену прежнего Дона Пеллегрини. Но именно она рядом каждый день вытаскивала из плохого и грустного настроения. Именно с помощью нее я поднялся на ноги и перестал корить весь мир в смерти мамы. Именно Габриэлла выслушивала мои речи, иногда и ночами напролет, не смыкая глаз.
Это было что-то новое — делиться переживаниями с человеком, причем, бывало, тревожными и пугающими, однако она не убегала, не пыталась прервать, лишь слушала и утешала. Другими словами: я бы послал на все четыре стороны того, прежнего Джованни Пеллегрини, который считал, что впустить в свою жизнь девушку, и не просто девушку, а любимую, значит уничтожить ее, потому что, скорее всего, без Габриэллы я бы уничтожил только самого себя.
Через несколько часов мы должны были выдвинуться в аэропорт, чтобы улететь в Италию, в Палермо, где для нас организовывали свадьбу. Мы долго и муторно обсуждали с Габриэллой, в каком месте лучше провести торжество. В итоге остановились именно на Италии, потому что оба там родились, по крайней мере, по словам мамы я был рожден там, а уже после они с отцом переехали в Нью-Йорк. Может, они переехали бы гораздо раньше, но в беременности, насколько мне было известно, часто ставили запрет на перелеты.
Габриэлла больше не презирала свою настоящую семью, хотя после похорон, когда, как она отметила, ей показалось, что я был готов, рассказала о телефонном разговоре, который начался довольно-таки хорошо, так как она пригласила родных на нашу свадьбу, но оборвался на неприятной ноте, связанной не только с моим возвращением в неподобающем виде, но и с Витторио, который, конечно же, все то время, что его дочь была замужем за ублюдком Маттео Бернарди, знал об этом — и тут камень с души упал, ведь я так и не говорил с ней об этом после того, как отец сообщил данную информацию — так еще и признался, что все равно выдал бы ее замуж за него, чтобы спасти жизнь. Если бы я тогда присутствовал при этом разговоре, то наверняка не выдержал бы и послал мистера Денаро ко всем чертям, чтобы он больше не звонил, не писал, не требовал встречи с Габриэллой. Наверное, обстоятельства специально сложились так, чтобы я не натворил дел, о которых позже пожалел бы.
Габриэлла с самого раннего утра носилась по дому, как угорелая, собирая вещи, боясь что-то забыть. Самое ценное и большое, что находилось в багаже, — чехол со свадебным платьем.
Как бы я ни разделял нервозность Габриэллы, ведь отчасти мы были очень даже похожи, пытался хотя бы перед свадьбой не носиться, а размеренно собирать вещи, думая о чем-то своем, например, о том, как в очередной раз оставлю свою территорию Нью-Йорка на Микаэле и как наверняка буду думать о том, чтобы ничего без моего ведома здесь не случилось. Похоже, я больше переживал из-за этого, чем из-за свадьбы, однако это пока… Уверен, когда надену костюм и в ожидании Габриэллы встану у алтаря, внутри все настолько затрясется, отчего потеряю дар речи, особенно когда моя невеста выйдет в белом платье навстречу ко мне в сопровождении отцов. Да, именно так, потому что она решила, что ее сопроводят приемный и настоящий отцы.
Погода в Нью-Йорке становилась все лучше и лучше. Деревья снова обретали зелень. Небо практически не застилали тучи. Воздух прогревался гораздо быстрее. Некоторое время я стоял у панорамного окна, слушая быстрые шаги по лестнице — Габриэлла минутами ранее появилась в нашей спальне и снова убежала на первый этаж, видимо, что-то забыв. Я лишь усмехнулся этому, не смея портить момент, ведь уже выучил: если она чем-то была слишком увлечена и занята, лучше оставить ее в покое, мол, я и сама знаю, как лучше.
Когда солнце вышло из-за небольшого облака и засветило в глаза, я отвернулся, и взгляд только сейчас зацепился за небрежно брошенный ежедневник рядом с небольшим рюкзаком, который Габриэлла в прошлую поездку в Италию брала с собой, кладя туда, кажется, ноутбук и какие-то еще мелкие вещи, которые могли понадобиться в самолете.
Я подошел ближе к кровати и, проверив, что Габриэлла не поднималась на второй этаж, поддел ежедневник пальцами; кажется, раньше никогда не замечал за ней, чтобы она писала что-то. В основном все записи, которые были связаны с мастерской, находились в ноутбуке. Конечно, Габриэлла могла записывать в тетради какие-то детали, даже то, что необходимо было купить в магазине, но эта вещь… Почему-то сейчас, пока крутил в руках ежедневник, думалось, что он скрывал в себе то, о чем лучше не знать, то, что Габриэлла упорно хотела скрыть, а может, наоборот, ждала лучшего момента, чтобы поделиться, поэтому как раз таки и хотела взять с собой его в Италию или вовсе поведать обо всем перед поездкой?
Любопытство с каждой минутой сжирало. Я никогда не был тем, кто лез в чужие дела, в чужую жизнь, тем более личную, а что уж говорить о личной жизни близких и любимых? Мне не было позволено лезть в жизнь сестры, да и я сам не хотел этого делать, точнее, конечно, я расспрашивал Аннабеллу о том, что происходит между ней и Марко, и за последние полгода ничего как будто бы не поменялось, но наш отец упорно наседал со свадьбой, и, скорее всего, рассчитывал на то, что после того, как я женюсь, его дочь следом выйдет замуж. Как хорошо, что этому никогда не бывать, ведь я останусь один — только я, как мистер Пеллегрини и Дон Пеллегрини и не кто иной. Никто не посмеет больше указывать ни мне, ни моей сестре, ни в целом моим людям. Как я и говорил, возможно, не пролью ни слезинки на могиле родного отца, да даже глазом не моргну после того, как Чайки отдадут бездыханное тело, если от него вообще что-то останется.
Я прислушался к очередным шагам, которые все еще раздавались внизу, затем Габриэлла, кажется, заговорила с кем-то по телефону, наверное, с подругой — Айлин, насколько я помнил имя, — которая должна была присутствовать на нашей свадьбе, но у нее в последний момент возникли накладки из-за работы в агентстве семьи Бернарди, понял, что она не собирается подниматься в спальню, поэтому открыл ежедневник, и первым, что бросилось в глаза, была надпись «Габриэлла все еще Бьянко».
Страница за страницей, и глаза готовы были выпасть из орбит, потому что мозг то и дело улавливал отрывки написанных фраз, причем где-то Габриэлла — не сомневался, что это был ее почерк — писала спокойно, а где-то размашисто и будто второпях, где-то страницы были помяты, где-то — высохшими от воды или… слез, где-то… Черт, на одной из страниц засохла кровь, и фраза «он снова пришел…» оборвалась, так никогда и не закончившись.
«Габриэлла все еще Бьянко» — таким образом заканчивалась практически каждая исписанная страница. Однако потом, уже ближе к концу, когда имя Маттео мелькало все чаще и чаще, было написано «Габриэлла теперь
Бернарди» и зачеркнуто несколько раз так, что, вероятно, вместо фамилии хотели покарать того человека, который сделал все те ужасы, описанные в ежедневнике.
На мгновение показалось, что голова закружилась, но мне удалось усесться на кровать, прямо на некоторые вещи, которые Габриэлла так и не убрала обратно в шкаф. Если поначалу я думал, что это — дневник маленькой девочки, которой моя невеста, конечно же, была, то теперь отбросил все сомнения и был уверен, что это — некий дневник, наверное, даже с какой-то стороны утешающий и тот, который мог выслушать хозяйку, потому что больше попросту было некому — Габриэлла вела его, будучи замужем за Маттео.
Несколько вырванных фраз, которые я уловил, а именно «изнасиловал», «взял меня», «сила», «ударил», «убил», заставили резко закрыть ежедневник и глаза, прикрывая их ладонью и надавливая пальцами на веки, желая, чтобы все это стало страшным сном, который снился из-за нервов перед свадьбой. Однако… левая рука так и продолжала сжимать мягкий переплет голубого ежедневника, значит все то, о чем писала Габриэлла, и правда произошло, в прошлом, с Маттео.
Я бы хотел положить на место и не читать, но также знал, что это не даст покоя. Я мог бы спросить обо всем Габриэллу и, вероятно, так и сделаю, когда будем лететь в Италию, однако сейчас голод любопытства сыграл злую шутку, поэтому, тяжело выдохнув и взяв себя в руки, чтобы не сорваться и не застрелить этого ублюдка в его же доме, открыл ежедневник на совершенно рандомной странице и стал читать: медленно и вдумчиво, слушая при этом тихий женский голос на первом этаже, чтобы быть начеку и вовремя положить то, что принадлежало Габриэлле, на место.
«Вчера был день нашей свадьбы с Маттео Бернарди…».
Тут же стало плохо, и я отвел глаза в сторону. Удивительно, как удавалось смотреть за мучениями предателей и врагов, когда мои люди, либо я сам пытали их, а сейчас… не получалось собрать всю силу духа, чтобы прочитать личный дневник Габриэллы. Вероятно, это потому, что я уже заранее, конечно же, знал, о чем она писала — об ужасном отношении к себе.
«Я хочу забыть все, что случилось после. Наверное, мне никогда не удастся отмыться от той грязи, которую оставил на мне мой муж…».
Черт возьми, меня прямо сейчас стошнит!
Честно, если сначала, когда я только узнал о том, кто такая Габриэлла, имею в виду, когда в моей квартире, в Нью-Йорке внезапно появилась Эмилия, думал, что все было не настолько плохо, то теперь… уже читая первые строчки, решил, что все то, что написано, точно не смогу прочесть — оказалось выше моих сил, и я просто не представлял, как моя невеста смогла пережить
это, как… не убила себя, как родила от Маттео ребенка, как продолжила жить дальше, да как вообще жила в доме Бернарди, когда наверняка каждый день терпела насилие?..
Здесь не находилось других ответов, кроме судьбы. Я верил в нее, поэтому всему находилось только одно логичное и то, которое хоть как-то успокаивало пыл, объяснение: Габриэлла пережила Ад на земле, чтобы встретиться со мной.
«Служанки, или кем бы они ни являлись, а также, насколько я помню имя брата моего мужа, Марко пытались остановить меня, пытались сделать так, чтобы я не дергалась, чтобы я подчинилась, пытались сказать, что все, что он сделает со мной, если я буду перечить и кричать, —
убьет. Но я никогда не отличалась спокойным характером, особенно если на мою жизнь и свободу посягали. Чего он хотел, когда брал в жены ту, которая понятия не имела, что такое мафия?».
Боже, Габриэлла, какой же ты была до встречи с Маттео? Какой огонь в тебе горел, который этот ублюдок уничтожил? Какая страсть и жизнь кипела внутри? И как это вернуть, чтобы ты больше не чувствовала себя покоренной?
Конечно, сейчас моя невеста вовсе не похожа на ту девушку, которую я встретил, которая сопровождала меня пару раз на мероприятия и которая ездила со мной в Филадельфию. Тогда Габриэлла была загнанной овечкой — боялась всего и вся, в особенности мужчин, но как иронично то, что обязана была «работать» с ними, ведь Маттео не отпустил бывшую жену, а продолжал таким образом порабощать и наказывать за то, что она ушла от него, за то, что теперь не имел на нее прав.
«Вся моя сила и жизненная энергия исчезли в тот момент, когда дверь перед носом закрылась и глаза встретились с ядовитым взглядом, который с первой же секунды будто говорил, или, скорее, приказывал, что я должна вести себя тихо —
никаких лишних телодвижений, никаких криков, а только покорность и еще раз покорность.
Это была самая ужасная ночь в моей жизни, потому что ни я, ни мое тело не принадлежали мне самой. Все, чего я хотела в тот момент, когда мой собственный муж насиловал и бил меня по лицу каждый раз, когда я пыталась отвернуться или говорила, что мне больно, —
умереть.
Смерть и правда казалась чем-то лучшим в сравнении с тем, как грубые руки хватали и подтаскивали к себе, как его губы целовали меня, но я не ощущала ничего, кроме отвращения…
Я мечтала, наверное, как и все девочки, выйти замуж по любви, глядя на своих родителей, но после брачной ночи с Маттео единственной мечтой стала его смерть.
Гори в Аду, Маттео Бернарди!».
Я, черт возьми, не знал, как на это реагировать, не знал, как теперь вести себя с Габриэллой, как не думать о том, чтобы убить Маттео — ублюдка, который разрушил жизнь моей невесты, — как не размышлять о том, что, вероятно, Габриэлла в день нашей свадьбы будет вспоминать свою свадьбу с Маттео. Вероятно, она и не хотела вспоминать, но почему-то именно сейчас достала ежедневник и намеревалась с ним что-то сделать — хотелось надеяться, что только сжечь, чтобы более не хранить память об этом всем и чтобы прошлое не наступало на пятки.
Через несколько минут в доме воцарилась тишина, и я поспешил отложить ежедневник примерно на то же место на кровати, откуда взял, затем встал с кровати и снова подошел к окну, потому что, если прямо сейчас пойду к Габриэлле, не смогу не заговорить о прошлом, не смогу не обнять и не сказать, что я никогда не поступлю таким образом с ней, что со мной она в полной безопасности и что моя рука никогда не поднимется на нее, а мое тело ни в коем случае не станет давить на нее, как это делало тело Маттео, когда он вжимал Габриэллу в кровать, и она терялась, понятия не имея, как пережить очередную ночь, или день, или утро насилия.
Когда я собирался повернуться, высунув руки из карманов брюк, шаги от босых ног ворвались в комнату, и не осталось ничего, кроме того, чтобы просто ждать, когда уже родные и любимые руки обнимут со спины, что Габриэлла и сделала, тихо подойдя и прислонившись щекой к плечу, наверняка слушая, увы, не размеренный стук сердца, но я как можно скорее попытался успокоиться, поэтому глубоко вдыхал и выдыхал, чтобы она не беспокоилась обо мне.
— Айлин прилетит только к самой свадьбе, — раздался приятный голос, и я мягко взял одну из рук Габриэллы в свою, все еще не представляя, как Маттео посмел делать ей больно. — Наверное, даже к самому началу торжества, — продолжила она, и я лишь кивнул, хотя вряд ли Габриэлла могла увидеть это телодвижение.
— Она все еще работает в агентстве? — все же спросил я, потому что думал, что если скажу хоть что-нибудь, то грубость голоса выдаст нервное настроение после прочтения личных записей.
— Да, — коротко ответила Габриэлла, и я развернулся в ее руках, когда она выпрямилась. — Она не может уйти оттуда, по крайней мере, не сейчас, — задумчиво объяснила и отвела глаза в сторону.
Я знал, как это действовало на Габриэллу, ведь она хотела, чтобы единственная близкая подруга более не связывала свою жизнь с эскортом, где практически каждый день подвергалась опасности.
— Во сколько мы выезжаем?
Она оглядела комнату и остановилась на кровати; взглядом я проследил за ее и показалось, что Габриэлла застыла на ежедневнике, а тело вмиг напряглось. Испугалась, что я прочитал?
— Если ты готова, то пару минут, я проверю свои вещи, позвоню Микаэлю, и можем садиться в машину, — быстро проговорил я, чтобы отвлечь Габриэллу, и она тут же пришла в себя, переведя голубые радужки на меня, однако удалось четко поймать замешательство на ее лице — значит, все-таки внимание было нацелено именно на ежедневник. — Я люблю тебя, sole.
И наклонился, чтобы оставить мягкий поцелуй в уголке губ Габриэллы, в ответ получив улыбку с искрящимися глазами.
Частный самолет.
Нью-Йорк —
Палермо.
12:35 PM
Душу грело то, что Аннабелла, которая сидела с Кристиано сбоку от нас с Габриэллой, улыбалась и даже смеялась, что-то просматривая в телефоне, воткнув наушники в уши. Я не хотел вспоминать о тех днях, когда ее глаза излучали лишь боль и грусть от пережитой смерти мамы, но все равно это невольно становилось частью нашей жизни, точнее, уже стало, поэтому сравнения было не избежать.
Наверное, днем, когда горе ушло хотя бы на второй план, стал день поиска свадебного платья для Габриэллы, которая позволила моей сестре поехать вместе с ней и Айлин по свадебным магазинам. Именно тогда Аннабелла загорелась и стала похожа на ту прежнюю себя, которую мы все знали. Они несколько дней подряд катались с телохранителями по Нью-Йорку в поисках того самого платья, а Габриэлла один раз удивила тем, что, возможно, недостойна белого цвета, ведь уже выходила замуж и уже… испорчена.
Черт, когда я снова и снова прокручивал эти ее мысли в голове, желание побить кого-то или, по крайней мере, боксерскую грушу настолько одолевало, что я еле-еле держался, потому что моя невеста достойна всего самого лучшего, и это касалось не только вещей, но и людей.
Помню, в один из вечеров, когда я начал волноваться о сестре и Габриэлле, так как они уже долгое время катались по магазинам, хотя в моем распоряжении было с легкостью отследить их местоположение, обе вернулись с загадочными лицами, и я сразу понял, что свершилась та самая долгожданная покупка. Аннабелла пищала от восторга, кажется, сильнее Габриэллы, — не могла дождаться моей реакции на свадебной церемонии, да и мне, честно говоря, все то время, что платье висело в одном из больших шкафов на первом этаже, не терпелось залезть и посмотреть краем глаза на него, но каждый раз, слава Богу, успешно останавливал себя.
Полет проходил спокойно. Габриэлла держала меня за руку, поэтому я не испытывал сильного страха, однако все равно старался не смотреть в иллюминатор, чтобы не видеть то, насколько высоко мы находимся от земли. Некоторое время, наверное, час с небольшим Габриэлла спала на моем плече, а я просматривал бухгалтерскую отчетность, которую скачал как раз-таки перед тем, как мы сели в самолет.
Изредка я бросал взгляды на сестру и Кристиано, которые по неведомой причине практически не общались, сидя при этом друг напротив друга. Возможно, дело было в том, что кто-то из них боялся или, скорее, стеснялся заводить разговор при нас, или же только при мне, хотя, судя по тому, как Капо полгода назад признался мне в лицо, что целовал Аннабеллу, не сказал бы, что он из стеснительных. Тогда… оставался лишь один вариант, точнее один человек, который теперь, по моему мнению, намеренно игнорировал другого — сестра.
— О, как ты хоть что-то понимаешь в этих таблицах? — тихо усмехнулась Габриэлла, мельком взглянув в мой телефон, выпивая очередную кружку зеленого чая и отвлекая меня от задумчивости.
В ответ я издал смешок и заблокировал телефон, чтобы наконец-то перейти к той самой теме, которую ранее так и не решился затронуть, да и появилась она только сегодня утром.
Ежедневник.
— У меня просто нет выбора не понимать, — все же тихо сказал я и выпустил руку Габриэллы, немного отодвинувшись от нее, чтобы в следующую секунду четко увидеть выражение лица, хоть уже и подозревал, каким оно будет; наверное, сначала злым, ведь я прочитал то, что не предназначалось для меня, после — либо грустным, либо переживающим, мол, как я отреагировал на все это. — Габи, — начал я, и она тут же насторожилась, так как знала, что этот тон не предвещал ничего хорошего.
Габриэлла поставила кружку на блюдце, стоящее на небольшом столике впереди, и посмотрела на меня, ожидая дальнейших слов, сложа руки в замок, вероятно, это помогало держать себя в руках, а может, она делала это специально, чтобы я не видел, как дрожали пальцы.
— Знаю, это не та тема, которую нам стоит обговаривать перед свадьбой, и знаю, что я полез не в свое дело, но…
— Ты прочитал, — резко перебила Габриэлла, и я застыл, сначала отчего-то не понимая, о чем она только что сказала, потом же… — Мой дневник, — уточнила она, и я сглотнул, будто боясь, что меня как в детстве отец поставит в угол за неподобающее поведение, чтобы я обо всем хорошенько подумал и больше так не делал, иначе наказание ждет еще более суровое.
— Как ты поняла? — осторожно поинтересовался я, и Габриэлла опустила взгляд на свои руки, потирая большими пальцами костяшки указательных пальцев.
— Ты был странно задумчивым, — снова подняла взгляд, и я понял, что мы уже читали друг друга. — Да и я заметила, что оставила дневник на кровати, а ты все это время был в спальне. Наверное, просто сложила два и два, — пожав плечами, объяснила Габриэлла.
— Значит… ты вовсе не против?
Я двумя пальцами потер висок после того, как самолет немного отклонился в сторону и уши заложило.
— Я вторгся в твою личную жизнь,
прошлую жизнь, а ты… вряд ли хотела, чтобы я знал о том, что сделал Маттео.
Черт, даже противно было произносить имя этого ублюдка, а как оно действовало на Габриэллу?..
— Не знаю, Джо, — вдруг сказала она и откинулась всем телом на спинку сиденья, таким образом смотря теперь не на меня, а вперед, и волосы закрывали обзор на лицо, отчего проснулось желание заправить пряди за ухо, однако пока что не стал этого делать, предоставляя свободу. — Я боялась рассказывать тебе, тем более — давать читать, потому что ты мог сорваться и поехать к Бернарди, поэтому ты был в курсе только некоторых деталей, но наверняка и сам догадывался, что происходило в моем прошлом.
Конечно. Я попросту не мог не размышлять об этом, но все же… додумывать и наверняка знать — совершенно разные вещи.
— Что ты прочитал? — поинтересовалась Габриэлла, наконец заправив за ухо волосы, поэтому я снова читал эмоции на прекрасном лице.
— В основном листал страницы, куда попадал взгляд, то и читал, некоторые отрывки, — стал говорить я, жестикулируя руками, будто прямо сейчас тот самый ежедневник находился у меня. — Но… несколько первых страниц прочитал залпом, — все-таки признался я, и Габриэлла нервно хмыкнула, представляя, о чем я прочитал. — Брачная ночь… — через силу и практически стиснутые зубы прошипел я и отвернулся к иллюминатору — прямо сейчас гнев на Маттео и всю его семейку, а также на настоящего отца Габриэллы, перебивал страх полетов.
— Поверь, Джо, это не самое страшное и противное, что делал Маттео.
Боже, лучше бы Габриэлла попыталась хоть как-то успокоить меня, но откуда ей было наверняка знать, как внутри все сильнее и сильнее разгорался огонь, и демоны выбирались наружу. Уверен, что, если мы с Маттео где-то случайно пересечемся, я точно не стану держать себя в руках, а еще лучше, если намеренно встретимся — тогда мы оба будем знать, что произойдет дальше.
— Ты правильно сказал о том, что перед свадьбой эта тема…
Она опустила руку на мое запястье, и я потер переносицу, закрывая глаза, чувствуя, как голова начинала кипеть от различных мыслей.
— Не хочу думать об этом, но перед глазами встают страницы с кровавыми следами.
Габриэлла снова замерла, ладонь больше не гладила мою руку, и я, совладав с собой, посмотрел на нее: взгляд опущен вниз, будто на полу было что-то интереснее, чем я или вид из иллюминатора, плечи сутулились, но скулы… напряжены до такой степени, как будто она готовилась вгрызться кому-нибудь в глотку — Маттео в нашем случае.
— Я тогда забеременела Эмилией, — с тяжелым выдохом сказала Габриэлла.
Я всем корпусом повернулся навстречу и взял в обе руки холодные ладони, чтобы она чувствовала поддержку и чтобы не возвращалась в прошлое, но как этого избежать?
— Маттео хотел наследника. Он грезил им, будто мальчик действительно мог многое изменить.
И он правда мог, ведь Маттео, как и его отец, знали, кто такая Габриэлла.
— Ты подумал о том же, о чем и я, — с легкой усмешкой, смотря в мои глаза, отметила она, и я кивнул. — Из-за девочки он разозлился и ударил меня.
Габриэлла даже показала на левую часть лица, когда я выпустил одну из ее рук.
— Удар был такой силы, что я чуть не свалилась с ног, но выстояла, правда… потом пошла кровь из носа. Я не могла остановить ее долгое время, а выходить из комнаты не хотелось, да и страшно было снова попасться Маттео на глаза…
После этих слов я резко притянул Габриэллу к себе несмотря на то, что и Кристиано, и Аннабелла прямо в этот момент решили повернуться в нашу сторону, вероятно, либо чувствуя, либо просто увидев, что между нами что-то происходило.
Я прижал невесту к груди так, что она буквально носом уткнулась в нее. Через мгновение тело Габриэллы затряслось — она дала волю эмоциям, которые не выходили ни тогда, в прошлом, ни в настоящем, потому что ей всегда нужно было быть сильной, во всяком случае, ради Эмилии. Однако теперь она могла позволить себе слабость. Рядом со мной ей ничего не грозило. Я готов был поставить на кон свою жизнь.
Я прижимался щекой к макушке Габриэллы и гладил ладонью спину. Она обнимала меня за шею и продолжала плакать, то и дело всхлипывая носом. Кристиано странно взглянул на меня, что-то говоря при этом взглядом, мол, проблемы? Я помотал головой — разберусь сам. В это же время перед глазами всплывали неприятные картинки того, как Габриэлла могла выглядеть тогда, когда писала те страницы ежедневника: нос кровоточил, щека или даже половину лица горели от удара, одна рука нервно писала строки, другая зажимала нос то ли салфеткой, то ли платком, но капли все равно попадали на страницы, впрочем так же, как и слезы.
— Когда-нибудь он будет страдать гораздо сильнее, чем ты, Габи, — тихо произнес я, стараясь не выдавать в голосе, насколько был зол и на гребаный мир, и на всех, кто причастен к несчастью Габриэллы, и это еще мягко сказано.
— Теперь ты точно хочешь убить его? — немного отстранившись, спросила она, и я стер несколько слез с румяных щек, после поцеловал сначала один уголок губ, затем второй, вызвав этим самым легкую улыбку.
— Еще с того дня, как узнал, что Маттео твой бывший муж, — теперь злость в голосе не скрылась, а желваки на лице наверняка дали понять, что мои слова — вовсе не пыль в глаза.
Не просто убить: разорвать на куски, чтобы слышать агонию изо рта, из души, чтобы ублюдок упал на колени перед Габриэллой и просил пощады, но… ей ни к чему видеть эти страдания. Удивительно, каким образом может поменять точка зрения, ведь до встречи с Габриэллой я презирал все, что связано с пытками, однако теперь готов был мучать каждого, кто хоть пальцем посмеет притронуться к ней.
— Это был он, Джо, — наконец, утерев все слезы и успокоившись, но продолжив сидеть в пол оборота ко мне, чтобы только я видел и слышал ее, внезапно призналась Габриэлла.
Брови свелись к переносице, потому что пока что понятия не имел, о чем она говорила, точнее, о ком. Между нами так много всего произошло, так много случилось, что прямо сейчас трудно было представить кого-то конкретного. Однако… если речь шла только о Маттео, то…
— Ты хотел знать, кто тогда стал причиной моего ужасного состояния, помнишь?
Мозг начал выстраивать пазлы, соединяя картонки одна к другой.
— Он изнасиловал меня, когда я поехала в его дом, чтобы узнать, где наша дочь, — прошептала Габриэлла.
В этот самый момент я готов был сорваться с места, чтобы пройти в кабину пилота и развернуть чертов самолет обратно в Нью-Йорк, но об этом твердили демоны, в то время как другая сторона пыталась успокоить меня, утверждая, что сейчас не время, что сейчас мы летели в Италию, чтобы стать счастливыми и забыть прошлое к хренам.
— Это всегда был он. Теперь ты знаешь, — последнее, что сказала Габриэлла, и я будто увидел, как внутри у нее обвалилась глыба, держащая ее на каком-то коротком повадке, от которого ранее она не могла избавиться и который не позволял быть на все сто процентов счастливой.
Это всегда был он…
Меня не пугала перспектива того, что моя невеста наверняка то и дело сравнивала нас с Маттео и продолжит сравнивать. Понимал, что по-другому просто не могло быть, по-другому не получается и пока, по крайней мере, в ближайшее время, не получится. Однако чуть позже, возможно, лет так через пять Габриэлла не вспомнит ни о нем, ни о том, что он сделал и делал, ни о слезах, пролитых из-за него. Я сделаю для этого все, что в моих силах.
— Ты сильнее, чем кажешься, sole, — придя в себя, хоть и не до конца, проговорил я с легкой улыбкой, которую только способен был выдавить, и уловил короткий кивок со стороны Габриэллы.
Откровения перед свадьбой, наверное, должны были носить немного иной характер, но получилось как получилось, поэтому, вероятно, даже за это стоило сказать спасибо.
Спустя несколько дней.
Католическая церковь Сан-Джузеппе-деи-Театини, Палермо, Италия.
11:30 PM
Ни моя семья, ни семья, или, скорее, семьи Габриэллы не были настолько верующими, чтобы венчаться в церкви, но каким-то образом мы пришли к тому, что этот, если его так можно назвать, обряд скрепит наш союз гораздо сильнее, нежели обычный гражданский брак, который мы уже зарегистрировали пару дней назад в Палаццо делле Аквиле, а если точнее, то на следующий день после прилета в Италию. Мы не стали устраивать какое-то торжество, поэтому присутствовали только я и Габриэлла. Наверное, мы даже не так близко к сердцу восприняли гражданский брак, как теперь воспринимался этот день и даже ночь, которую мы провели раздельно.
Я решил переночевать в гостинице, в которой расположились Аннабелла и Кристиано — конечно, не без телохранителей и в разных номерах, в то время как Габриэлла провела ночь в родном доме с настоящей семьей и приемной — на удивление Витторио Денаро, видимо, смиловался, поэтому разрешил семье Бьянко остаться на несколько дней в своем доме.
Признаюсь, трудно было уснуть, потому что разум и мозг вовсе не желали спать, думая о следующем дне, который сделает нас с Габриэллой гораздо ближе, и нам обоим этого, честно говоря, до безумия хотелось.
Несколько коротких сообщений, отправленных в ночи уже гражданской жене, помогли успокоиться, ведь, как оказалось, она точно так же мучалась от бессонницы, однако заверила, что мы должны быть выспавшимися, иначе не продержимся весь день на ногах, развлекая гостей, и я, конечно же, постарался заснуть, следуя едва ли не приказу.
С самого раннего утра не мог найти себе место. Постоянно что-то мешалось, причем во всех частях тела, на которое я надел белый свадебный костюм, который довольно-таки быстро подобрал в Нью-Йорке, но не без помощи сестры — она явно наш с Габриэллой самый лучший помощник, знающий толк в моде, а также у которой был вкус и стиль.
Не выходило пройти мимо зеркала и не взглянуть на себя — и в идеально уложенных волосах, казалось, было что-то не так. Однако просто надо было признать, что это лишь нервы — скорее всего, никогда таким образом не переживал, даже когда регистрировали гражданский брак. Меня спасло появление Аннабеллы, а за ней и Кристиано — одетые, как с иголочки. Сестра освободила от вороха тревожных мыслей и практически вывела чуть ли не за воротник пиджака из отеля, усадив в машину.
Было смешно от самого себя, но, когда все приглашенные гости собрались в церкви, усевшись на скамейки, ожидая только нас, молодоженов, я собрался, сделав вид, что отчасти на некоторых вообще плевать, потому что присутствовали люди, которых я не очень жаловал, но, мол, без них не обошлась бы свадьба — связи иметь всегда хорошо и полезно, как любил говорить отец. Теперь, по моему мнению, никто не мог и подумать, что Джованни Пеллегрини, как мальчишка перед важным событием, например, перед пересказыванием стишка, волновался.
Я продолжал осматривать алтарь и в целом церковь, которая поражала своим величием и красотой — не зря выбрали именно это место, хоть церковь и находилась в центре Палермо, — и ожидать, когда двери вновь откроются, но входить будут уже не гости, а Габриэлла в сопровождении мистера Бьянко и мистера Денаро.
Священник, подошедший ко мне перед началом церемонии, показал покрывало, которым связывали руки молодоженов. Мы решили заказать индивидуальное с датой свадьбы и инициалами, поэтому, проверив, что это точно наше, я кивнул, и священник отложил покрывало в сторону, затем… в зале послышалось шуршание, гости обернулись на открывающиеся двери, и я сглотнул ком в горле, однако он был не неприятный, просто я снова замер на месте, сложив руки в замок и тоже повернув голову на звук, которого так долго ждал.
Боже… Желание прямо сейчас броситься к Габриэлле и сказать, насколько она красива, могло перебороть всю силу духа и сдержанность. В одной руке она держала небольшой букет белых и немного розоватых гипсофилов — даже не сомневался, что она выберет именно эти цветы, ведь они были ее любимыми — и в то же время эта же рука была просунута в локоть мистера Бьянко, который легонько улыбался гостям. Другая же рука держалась за локоть мистера Денаро, который едва ли смягчил выражение лица, но я не смел даже думать против этого — у него свои законы и принципы на этот счет. Некоторые гости стали тихо хлопать и приветствовать их, некоторые просто улыбались, некоторые достали телефоны, чтобы заснять момент.
Они двигались медленно, будто растягивая сладкую пытку, которую я не выдерживал, поскорее желая видеть Габриэллу прямо перед собой. Белое платье выглядело потрясающе, но, что самое главное, именно
она украшала платье, а не платье ее. Оно не было пышным и блестящим, кажется, Габриэлла сразу обозначила, даже при мне, что не ассоциирует себя с подобного рода платьями, поэтому и выбрала минималистичное и простое, но, черт, какой же красивой она была, как свободно чувствовала себя в нем, смело шагая вперед.
Наши взгляды встретились, когда оба ее отца стали помогать дочери подняться к алтарю, где стоял я, и Габриэлла улыбнулась практически во все тридцать два зуба, не смея более сдерживаться. На моем лице тоже расплылась мягкая улыбка — плевать, что здесь находились члены мафии. Сегодня, хоть на несколько процентов, хотелось отпустить контроль, чтобы насладиться свадьбой.
Я не смел помогать Габриэлле, потому что мне должны были передать ее руку, таким образом благословив и сказав напутственные слова, поэтому почти остался стоять на том же месте, где и стоял, пока они окончательно не поднялись, вставая напротив меня.
Гул голосов, которые шептались между собой, стих, и в церкви воцарилась тишина, однако она не давила, скорее, предвещала хорошее. Во всяком случае, наверное, каждый из нас надеялся, что сегодня наша свадьба пройдет без каких-либо сюрпризов, потому что они уже порядком поднадоели.
Священник появился возле нас как только понял, что пора начинать церемонию. Оглядев нас и перекрестившись, обратившись к иконам, спросил, обращаясь к мистеру Бьянко и мистеру Денаро:
— Chi consegna questa donna a quest’uomo, perché sia sua sposa secondo il santo vincolo del matrimonio?
Он переводил взгляд от одного к другому, но, конечно, и сам наверняка подозревал, кем они являлись, и не только в том смысле, что отцами Габриэллы, но и в том, что один из них — Дон, а другой — член мафии.
— La sua famiglia, — ответил Витторио, и это было правильным решением, потому что держал руку дочери не только он, но и приемный отец.
Габриэлла не сводила с меня глаз, при этом внимательно слушая речь священника и ответы своей семьи. Конечно, нам хотелось побыстрее избавиться от всех этих формальностей, к которым мы, вообще-то, пришли сами.
— Dio Onnipotente, benedici questo passaggio, perché da oggi due famiglie diventino una sola nella Tua grazia, — продолжил священник и осенил крестом руки Габриэллы и отцов, затем кивнул и сделал шаг назад, предоставляя возможность мистеру Бьянко и мистеру Денаро наконец-то передать руку своей дочери мне.
— Cu sta manu ti lu dugnu, cu stu cori ti lu benedicu, — четко взглянув в мои глаза, произнес Витторио, и рука коснулась сначала его, после Габриэллы, но все еще не полностью.
— Ti la dugnu, ma nun ti la prestu.
Теперь и рука приемного отца Габриэллы коснулась моей, и я кивнул, кладя ладонь поверх их соединенных рук. После, когда в руке осталась только едва дрожащая и прохладная ладонь, я, как подобало традициям, глубоко поклонился ее отцам, однако, когда выпрямился и уже надеялся на продолжение, Витторио снова сделал шаг вперед, окончательно приблизившись ко мне, видимо, чтобы только я услышал дальнейшие слова, и прошептал на ухо:
— Se la farai piangere, piangerai tu.
Он быстро выпрямился, будто только что не угрожал, но будь я на его месте — сделал бы то же самое в отношении своей дочери, может, даже чего похуже и погрубее.
Мистер Денаро и мистер Бьянко по очереди поцеловали Габриэллу в щеки, таким образом окончательно отпуская дочь — теперь, я надеялся, на долгое-долгое время.
— Comu a figghia, accussì a mugghieri, — твердо сказал я, но так, чтобы услышали только они, обещая относиться к Габриэлле с тем же уважением и трепетом, как если бы относился к своей дочери.
Через несколько минут, когда мы остались наедине, стоя у алтаря, священник подошел к нам с покрывалом.
— Come questo laccio unisce le vostre mani, così Dio unisca i vostri cuori, — произнес он, поднося покрывало к нашим соединенным ладоням.
Оно выглядело как шарф или, скорее, пояс, но достаточно широкий, чтобы скрыть руки под ним. Белый цвет красиво контрастировал с золотой вышивкой — дата свадьбы и инициалы имен, кое-где были пришиты жемчужины и бусины.
— Signore, benedici questo legame, come hai unito le mani di questi sposi, unisci i loro cuori nella fede e nell’amore. Che questo laccio sia simbolo della loro indissolubile unione davanti a Dio e agli uomini, — священник стал зачитывать молитву и обвязывать наши руки покрывалом, затягивая в конце узел, из-за которого я еще лучше почувствовал ладони Габриэллы — теперь мог согреть холодные руки и намеревался делать это всегда.
Голубые радужки смотрели на меня с любовью, а я в ответ не отводил взгляд. Глаза скользили по ее лицу, на котором лежал не яркий и не тяжелый макияж — тот, что подчеркивал черты лица, едва ли скрывая недостатки, которых я вовсе не видел, — затем отметил аккуратно собранные волосы в низкий пучок, из которого были выпущены передние пряди волос — их легонько закрутили, поэтому они волнами ложились на скулы, а самые длинные — на плечи и ключицы. Сережки в виде гвоздиков — они отражали солнечные лучи, которые прямо сейчас, пока священник продолжал читать молитву, заглянули в церковь, наверное, это хороший знак. Аккуратное декольте открывало вид на ложбинку между грудей и более ничего лишнего. Шлейф от платья красиво струился по лестнице, ведущей к алтарю.
Я не должен был ничего говорить, впрочем, так же, как и Габриэлла, но нашел другой способ — медленно шевелить губами, возможно, некоторые слова шептать, надеясь, что та, которая стояла передо мной и в ответ сжимала мои ладони под покрывалом, поймет, о чем я хочу сказать. Конечно, я знал, что потом у нас будет много времени для этого, однако прямо сейчас разум буквально кричал от невероятной красоты Габриэллы.
— L’uomo non divida quello che Dio ha unito. Che il Signore stringa con questo laccio il vostro amore, come Cristo è unito alla sua Chiesa.
Теперь, когда священник, насколько мне было известно, закончил основную молитву, я перевел взгляд на него, и Габриэлла последовала моему примеру.
— Giovanni, vuoi accettare Gabriella come tua moglie, amarla e onorarla nella gioia e nel dolore, nella salute e nella malattia, per tutta la vita? — спросил меня священник, положа руку на наши сверху покрывала.
Я повернул голову и посмотрел в любимые глаза, напоминающие голубое небо — такое тихое-тихое, не предвещающее беды, всегда спокойное, но, конечно, бывало, на него налетали тучи, однако они не пугали, наоборот, распаляли, и с помощью этого открывались новые грани любимой женщины.
— Sì, voglio, — твердо, но не теряя мягкость в голосе, громко ответил я, чтобы услышали все присутствующие в церкви.
Священник кивнул и перевел взгляд на Габриэллу, которая после моих слов улыбнулась и теперь ожидала своей очереди.
— Gabriella, vuoi accettare Giovanni come tuo marito, amarLo e onorarlo nella gioia e nel dolore, nella salute e nella malattia, per tutta la vita?
На этот раз священник убрал руку с покрывала и, не глядя, потянулся ею куда-то в сторону, на секунду-другую замерев в ожидании ответа; кажется, все гости застыли, причем настолько, что слышался гул голосов по ту сторону двери, на центральной улице Палермо.
— Sì, voglio, — наконец-то дала ответ Габриэлла, видимо, специально томив этим и меня, и остальных, затем уголок ее губ, коварно приподнявшийся, стал доказательством маленькой шалости.
После этого перед нашими глазами появились обручальные кольца из платины — теперь они блестели в лучах солнца.
— Questo legame ora si scioglie sulla terra, ma rimanga eterno nel cielo, — сказал священник и, отложив кольца, стал развязывать узел на покрывале, который, как я заметил, сам немного ослаб, и это вовсе не плохой знак, наоборот, хороший, если верить итальянским традициям.
Покрывало было снято, но что я, что Габриэлла так и застыли с переплетенными пальцами, будто теперь мы и правда единое целое, которое никто и никогда не сможет разрушить.
Я первым потянулся за кольцом, выпустив теплые нежные ладони, затем и Габриэлла забрала мое кольцо. Снова взяв ее левую руку, произнес, глядя в голубые радужки:
— Con questo anello, io ti sposo.
Я чувствовал, как мелкая дрожь била все тело Габриэллы, поэтому попытался сильнее, но не слишком, сжать ее ладонь, чтобы таким образом выразить поддержку, после чего одел идеально подходящее по размеру кольцо на безымянный палец.
На минуту Габриэлла остановила взгляд на пальце, но далее не стала медлить — взяла мою левую руку, мягко прогладила большим пальцем тыльную сторону и уверенно сказала:
— Con questo anello, io ti sposo.
Кольцо тут же поползло по пальцу и остановилось, когда встретило преграду в виде костяшки.
— Per il potere conferitomi dalla Santa Chiesa, vi dichiaro marito e moglie! — громко объявил священник, и гости, встав со своих мест, начали аплодировать, кто-то даже кричал поздравления, хотя это не особо приветствовала церковь, но, скорее всего, такое прощалось во время свадебных церемоний. — Possa Il Signore benedirti e preservare il tuo amore per tutti i giorni della tua vita, — последнее, что проговорил священник, прежде чем отступил, давая нам с Габриэллой свободу.
Более никто не мог препятствовать тому, чтобы я собственнически обвил руки вокруг талии жены и притянул к себе, практически вжимая ее тело в свое. Наши носы столкнулись, коснулись кончиками, и мне не хватило выдержки, поэтому все, что я сделал, — обрушился поцелуем на Габриэллу, которая взяла мое лицо в ладони, еще ближе пытаясь притянуть меня, и я наклонился, хотя из-за ее туфель мы стали одного роста.
Аплодисменты не стихали. Кажется, мелькали даже вспышки то ли от фотоаппаратов, то ли от телефонов — на самом деле не важно, пусть даже репортеры поймают этот момент, ведь им же будет хуже, если напишут то, что мне и моей семье не понравится — быстро лишатся рук.
Запах сладкого кокоса с миндалем ударил в нос, и я с еще большим напором подался вперед, углубляя поцелуй. Габриэлла следовала за мной, не отставая. Ее руки дошли до моего затылка и шеи, поглаживая их, вызывая этим мурашки. Однако… не стоило забывать, что показ чувств, даже среди тех, кому я, моя жена и наши семьи доверяли, способен привести к необратимым последствиям, поэтому решил, что знать, насколько я любил Габриэллу, должен узкий круг лиц.
— Benvenuti nella nuova famiglia, signora Pellegrini, — прервав поцелуй и переместив ладони на лицо жены, мягко произнес я, улавливая, как в прекрасных глазах скапливаются слезы — от счастья, конечно же, но все равно не хотелось, чтобы Габриэлла плакала на нашей свадьбе, лишь лучезарно улыбалась.
Когда она хотела ответить, гости внезапно затихли, и мы повернули головы. Сердце в груди вмиг забилось быстрее, кажется, темп набирался с каждой секундой, потому что те, кого совершенно не ждали на торжестве, за каким-то хреном приперлись, благо под конец церемонии.
Я стерпел прилет Марино на похоронах, так как они являлись родственниками мамы, но терпеть присутствие на свадьбе… Взгляд тут же метнулся от крестного отца, Анджело, к Витторио и Дрэго, которые готовы были рвать и метать, видя тех, с кем воевали вот уже долгое время, тех, из-за которых их семья лишилась дочери и сестры, тех, кто убил жену и мать.
Не возникало желания прямо сейчас наброситься на Марино, но, если свадьба закончится кровавыми скатертями, значит ни я, ни семья Денаро не сдержались.
