Сандро. Ровно пять лет и один день

      Мы часто стали ходить к Ларисе Борисовне. Я больше не стеснялся пить чай из чужого сервиза, ведь мы почти никогда не делали это даром: то передавали какие-то вещи родственникам Вадима, то помогали проверять тетради. «Лучший способ научиться самому — это учить других», — говорила Лариса Борисовна. Мне сразу показалось, что это странный совет, ведь Гусеву она так и не доверила искать ошибки: эту задачу выполнял я, а он подсчитывал галочки и под её руководством рисовал оценки крупным, размашистым почерком.       Я быстро подружился с Вадимом. С ним было легко и просто: он мог обозвать самым грубым словом, но никогда не отвергал молчаливо, по-настоящему. — Ой, да иди нахуй! Я тебе вчера целую пиццу отдал, а сегодня помру с голоду, ведь ты мне даже помочь не хочешь. — Хочу! Но не могу, понимаешь? — злился я, но он не хотел слушать.       И так всегда. Если нас не звала Лариса Борисовна, Вадим почти всегда просился ко мне. «У меня дома есть нечего!» — говорил он. Я удивлялся: как такое возможно? Моя мама никогда не позволила бы сидеть без обеда и готовила его регулярно, но приходила домой только в шесть вечера. А ещё строго-настрого запрещала водить гостей, когда её нет дома.       Пока другие дети гуляли после школы, я торопился сделать уроки к маминому приходу, чтобы она проверила и дала добро Вадиму. Он приходил после шести часов к накрытому столу, от вида которого загорался радостью. Никогда ни от чего не отказывался — даже гороховое пюре уплетал за обе щеки! Мама ставила его мне в пример. Напрасно я переживал, что он может ей не понравиться: Вадим был приветливым, разговорчивым и хотя обычно много матерился, у нас ему не делали ни одного замечания. — Ой, а что это? — часто спрашивал он у нас за столом. — Я такое не пробовал. — Серьёзно? Ты никогда не ел киви? — Нет. Это картошка такая волосатая? — когда Гусев вертел диковинный фрукт в руках, а потом пытался есть его вместе с кожурой, то вызывал всеобщее умиление.       Я не понимал, почему мама не доверяла ему и была так безжалостна к голодному ребёнку. В любой момент она могла прервать нашу трапезу или интересный разговор жёстким «пора домой». Неважно, что выгонять гостей невежливо, и вообще, мы не успели столько доделать — если на часах было полвосьмого, приходилось тут же одеваться и идти провожать Вадима.       Мне было стыдно перед ним. Мало того, что для мамы восемь часов — это было уже «скоро спать!», так вдобавок она считала Гусева слишком беспомощным, чтобы самому дойти до дома. Плевать, что после этого он будет гулять с другими ребятами до одиннадцати! — У него своя мама, она несёт за него ответственность. А я — за тебя. Вот будет восемнадцать лет, сам за себя отвечай и ходи куда хочешь!       Вадиму не было восемнадцати, но ему, кажется, разрешали вообще всё.              Меня высмеивал каждый, кто хоть раз видел мою маму и её порядки. Каждый, кроме Гусева. Человек, который считал своим долгом прокомментировать всё на свете: моё прозвище, мой внешний вид и увлечения; который не упускал повода пошутить про чужих «мамок», никогда не заикался о моей. Лишь иногда говорил: — У вас дома круто… Надо и тебя ко мне позвать. Как-нибудь потом.       Так он обещал каждый день: «потом», «в следующий раз», «когда мама разрешит»… Я уже привык и перестал удивляться, что она не разрешает никогда. Моя вообще принимает только со сделанным уроками и гонит домой через час — намного ли это лучше?       К концу ноября Вадим стал реже проситься в гости и больше не голодал до шести вечера: приспособился воровать из чужих обедов не только хлеб, но и котлеты, яблоки, иногда даже стаканы с компотом. Я молчал, когда повара стали подозревать кого-то из старших; когда однажды первокласснику не досталось булочки, и он заплакал. Молчал и чувствовал себя соучастником. Мне хотелось дать Гусеву по рукам или донести учителю, но вместо этого я спрашивал: — Тебя реально дома не кормят? — Ну, мама макароны готовит… — неловко оправдывался Вадим. — Просто их всегда мало остаётся. Зато у нас большие пакеты сухариков есть! Просто нельзя же всегда ими питаться, да?       Я кивал, пытаясь скрыть жалость, и в то же время недоверие. Странно: когда Гусев просился в гости, то говорил «совсем меня не жалеешь?», но если ответить «Нет, жалею! Очень-очень жалею», то сразу начинал спорить и доказывать, как круто живёт. — Вот придёшь, и возьмём, сколько захотим! — продолжал он. — А ещё… Ещё у нас есть компьютер! — У нас тоже есть, — напомнил я. — Но у нас за ним можно сидеть не сорок минут!       Я вздохнул — это было слишком справедливо… Лимит на экранное время мама поставила мне в семь лет, когда пришлось купить первые очки. С тех пор контролировалось абсолютно всё. Она держала под охраной моё зрение, мой желудок («Какие сухарики? Опять одни углеводы!»), чистоту моей комнаты и разнообразие моего досуга. Я думал: осталось ли ещё что-то, куда она не залезла со своими советами и запретами? Если только моя голова. В последнее время там становилось всё больше того, что хотелось бы скрыть, и всё страшнее…       Когда Вадим давал поиграть в свой телефон, я забывал про его «дом без еды». Может, он вообще всё это придумал, и на самом деле быть Вадимом Гусевым очень даже неплохо? Порой мне хотелось такой жизни, где можно каждый день ходить в гости, смотреть матерные видео прямо на уроке, гулять без шапки зимой.       И вот уже я стонал: «Ну пожалуйста, давай не потом, ну прямо сейчас дай телефон, ненадолго!». Умолял, чтоб хотя бы минутку пожить без режима «родительский контроль».       — Ура, ты придёшь ко мне на День рождения! — выпалил однажды Вадим с порога класса. Не спросил, а поставил перед фактом. — И ты придёшь! Я уговорил маму, — он улыбнулся Арине, которая тоже ещё не успела сесть за парту. — А это когда? — В пятницу после четырёх.       Через три дня — я даже не сильно расстроился, что там будет Арина! Начал думать, как отпроситься у родителей, что купить в подарок. Я не знал, что любит Вадим кроме яблок и дешёвых шоколадных конфет, в которых, как говорит мама, «одна соя». Её экспертное мнение в любом случае пришлось бы выслушать — иначе никаких денег, и в этот раз она спросила: — Праздник большой будет или так, посидеть?       Я не понял, но сказал, что нас будет трое. Мама покивала. — Ладно, тогда сходите в магазин вместе, купи ему что-то чисто символическое. Пусть сам выберет.       Она дала мне деньги в красивом конверте и сказала одеться поприличнее: достала из шкафа новую рубашку, старые, но не ношенные брюки для случая «вдруг куда-то позовут», и носки без дырок. Заставила причесаться.       Я уже собрался выходить, когда в коридоре затрещал звонок, прерывисто и настойчиво. Вадим выслеживал меня в окнах. Почему-то Арины с ним не было. — Ну где ты там?       Он смахивал первые снежинки с волос, чтобы растаявшие капли не попали на новые наушники — подарок Ларисы Борисовны. Я удивился, когда она поздравила Гусева с двенадцатилетием — это получается он, еле доставая мне до плеча, был ещё и старше? На вопрос, почему, не учится в шестом, Вадим просто ответил: «Так я второгодник».       В последний день ноября темнело рано. Родители обещали забрать меня с праздника и были не очень довольны, когда поняли, что вперёд мы пойдём без взрослых. Меня всегда пугали алкашами и гопниками с того района, где жил Гусев — говорили так, будто у нас сильно большой город. До «страшного» района от нашего, безопасного, нужно было всего перейти через мост, пройти вдоль улицы и свернуть от частных домов к многоэтажным.       Сразу после моста — магазин, куда мы и шли. Он был виден с того берега: новая вывеска ярко светилась. Вадим сказал, что в качестве подарка хочет купить торт. Странно, ведь обычно торт дарят родители, и он даже не считается — обязательно нужно что-то ещё, что не съедят в этот же день. Однако я был не против, чтобы кусочек моего же подарка достался мне. — У тебя какой самый любимый? — Не знаю… С вишенками. Мы его у дяди Лёши ели, название я не помню. А твой? — Я мамин люблю. — Ну ёлага-палага! Мы что будем спрашивать? «Нам как у мамы, только с вишенками»?       Я засмеялся. Стоя перед входом, Вадим ещё долго гипнотизировал взглядом тортики на витрине: видимо выбирал между шоколадным с вишенками кремовым с вишенками, а может, немножко опьянел при виде такого сладкого разнообразия. Наконец опомнившись, повёл меня внутрь и зачем-то свернул в отдел с пирожными. — Я передумал. Но какая разница? Это ж одно и то же, только резать не надо. — Ладно… Но это странно.       Гусев не ответил — взял пакет и повернулся ко мне спиной, вертя его в руках. Потом вдруг резко направился к выходу. — Пойдём, здесь ничё нет. — Э, в смысле? Ты куда?       Он миновал вторую дверь, возле которой курила продавщица, и перешёл на бег. Мне не оставалось ничего, кроме как бежать следом. В одном из дворов Вадим остановился и сел на ограждение клумбы. Выравнивая дыхание, достал из-под крутки пакет с пирожными. — Заебумба. — Погоди, ты что, украл их?!       Гусев довольно заулыбался и продекламировал: — Тихо спиздил и ушёл — называется «на-ашёл»!       Во мне закипела кровь от того, как он противно растягивал эту «а» и ни капли не раскаивался в том, что он такой бедный, несчастный, не может купить себе пирожных. Всё он может — Я подарил ему эту возможность и дал бы ещё больше, лишь бы он перестал воровать! Только Вадим не хочет — он хвалится своей ловкостью юного разбойника. — Я тебе для этого деньги дал что ли? Я не собирался оплачивать воровство. Хотел, чтобы ты нормально себе что-то купил, а ты… Тебе это нравится, да? Таскать и выпрашивать чужое, лишь бы нахаляву!       Я не заметил, как начал кричать. Вадим посмотрел исподлобья, а потом вытащил купюры и швырнул мне в лицо. — Да забирай свои деньги, больно надо! И пирожные можешь забрать, можешь вообще валить, раз такой правильный!       От неожиданности я застыл, и только когда Вадим развернулся, бросился собирать купюры, чтобы успеть догнать его. — Эй! А как же подарок? Забери…       Однако он не собирался уходить — просто стоял под фонарём, в свете которого кружилась снежинки, и даже позволил мне сунуть деньги обратно в карман его куртки. — Знаешь что? Вчера мама разрешила пригласить только одного гостя. И я выбрал тебя. А знаешь почему? Потому что ты даёшь мне списать и пожрать! Так что не думай тут… Очкарик вонючий!       Я не нашёлся, что ответить. Все слова-то уже были высказаны! И что получилось? Погано получилось — я испортил День рождения нового, единственного друга. Оставалось добавить какую-то неосторожную фразу, от которой стало бы ещё хуже. Я знал только одну, от которой не станет: — Прости… Я не хотел. — Могу и один отпраздновать, — продолжал Вадим. — Лучше б Арину позвал, она хотя бы красивая.       Он пошёл через двор по узкой тропинке, а мне пришлось семенить сзади и даже не слышать, что он отвечает — только какой-то бубнёж, уходящий вперёд. — Ну прости, прости, пожалуйста… — повторял я.       Несколько минут царило молчание. Когда мы вышли в другой двор, я оказался далеко, и Вадим повернул голову, бросив через плечо: — Ты идёшь там?       Дорога снова стала широкой, и мы пошли вместе. Перед дверью подъезда Вадим объявил: — Все пирожные мне! Тебе нельзя ворованное трогать, а то в монашки не возьмут.       Я хихикнул, и пошёл за ним на второй этаж, где Гусев долго пытался войти в квартиру: ключ поворачивался легко, но дверь не спешила открываться. Или Вадим не спешил её открывать, прислушиваясь к возне на той стороне. Я второй раз за день почувствовал: что-то не так. — Опять этот припёрся что ли?       Он нажал на звонок и от этого словно включился голос, который заорал: «Вставай, ёбаный ты в рот! Слышь, сын ломится». Я чуть не подпрыгнул. Вадим вздохнул и, крутя связку ключей на пальце, стал ждать. Видя его спокойствие, я почему-то испугался ещё больше, но не стал ни о чем спрашивать — тоже прислушался к ругани мужчины и женщины за дверью: он что-то неразборчиво мямлил, она гаркала до дрожи в коленях, но тоже так, будто вернулась от зубного с онемевшим ртом после заморозки. — С-сама меня выставила, как с-собаку… Вот и лежу теперь, — ик, — на коврике! — голосил мужчина, растягивая гласные, и я подумал, что он плачет. Заходить внутрь уже совсем не хотелось, но Вадим открыл дверь и подтолкнул меня — в глаза бросились ободранные обои и бутылки с окурками. Пахло чем-то кислым. — Сыно-ок, — тот мужик лежал прямо на полу и тянул ко мне руку. — Я соску-учился… Иди сюда!       Как будто просил помощи или наоборот: хотел утянуть за собой… Я попятился, но он подполз ближе — невыносимый запах ударил в нос. Увидев мокрое пятно на его майке, я сделал шаг назад и наступил на ногу Вадима. Меня тошнило. — Ай-с-с!.. — зашипел он. — Какой я те нахуй сынок? — Ты? Да я вон про того барашка! Тихий такой, смирный… — мужик дурашливо заулыбался, а разъярённый Вадим на миг застыл и поджал губы. — Ты чё вообще тут? Мы договаривались, что тебя не будет! Ма-ам!       Я испугался, что он сейчас получит от обоих, и выставил вперед руку, когда из кухни вылетела женщина с тряпкой. «Ударит. Моя б точно ударила, если б я матом с родителями…» — Забыл, да?! Кто сынок твой забыл? — она хлестнула по щеке папу Вадима. — Перепутал? Как раковину с унитазом?! — Мать, ну ты чё…       Он попытался встать, но зашатался. Мама Вадима, маленькая и резвая, продолжала бить его. С пышных чёрных волос сползла резинка, кудри рассыпались по плечам. Я вспомнил, как издалека уже видел эти волосы и подумал тогда: «Красивая…»       А оказалось, что у нее постаревшее лицо. голос, как совсем от другого человека — когда слышишь, становится не по себе. Не по себе от того, что этих людей мой друг называет «мама» и «папа»… — У ребёнка праздник, ты даже раз в год не можешь всё не испортить!       С каждым словом и новым ударом ее бас переходил в хриплый истеричный визг. — Вылю! — тряпка упала мужику на лицо, и женщина быстрым шагом двинулась на кухню, бормоча: — Всё вылю. В клумбу вылю.       И действительно зазвенела бутылками, а потом открыла окно: был второй этаж, но я думал, что если бы Гусевы жили на пятом, ее бы и это не смутило. — Куда?!       Мужчина, который блаженно валялся на полу, даже когда его били, вдруг вскочил, закачался и начал падать на нас. Не зная, за что уцепиться, он схватил меня, и я заорал от страха. — Убери свои клешни! — Вадим ударил горе-папашу по локтям и стал по одному разгибать пальцы. От его силы пошатнулись мы оба: мужик упёрся в стену, а я отлетел спиной к двери и чуть не упал, когда она открылась. — Пусти, — Вадим выскочил следом и тут же захлопнул дверь.       Я глубоко дышал. В подъезде воняло куревом, но после квартиры Гусевых здесь было очень даже свежо.       Крики продолжались. Теперь заорал и мужик. — Вадим.       Не говоря ни слова, он развернулся и пошёл вверх по лестнице: поднялся на площадку между вторым и третьим, на третий, выше…       Я за ним. Хотя было страшно: ступени слишком узкие, перила гнутые. Я редко поднимался так высоко. В Масленске, где нет домов выше пяти этажей, я попадал в гости только на первый, максимум на второй. Иногда мы с родителями ездили в город к врачу или в торговый центр, где мне каждый раз предлагали покататься на стеклянном лифте. Я каждый раз отказывался. Потому что главное не смотреть вниз.       Хорошо, что через окна подъезда я ничего не видел. Плохо, что ничего не понимал: Куда мы идём? А мне идти, он не прогонит? Что теперь вообще делать?..       На пятом этаже было тихо, лишь отдавались гулом шаги и движения Вадима: он забирался по железной лестнице, ведущей на крышу. — Сука, заперто… — А ты туда хотел? — удивился я. — Угу, — буркнул он и сел на ступеньки, вытирая рукавом нос. — Салфетка есть?       Только тогда я заметил кровь, стекавшую по губам и подбородку, и испачканные в ней пальцы. — Это… Отец тебя так? — Он мне не отец! — А кто? — я порылся в карманах, нашел носовой платок и дал Вадиму. — Никто, — отрезал он, вытирая кровь. — Дядя Лёша что ли?.. — осторожно предположил я. — Я же сказал, никто! Давай жрать уже.       Он засунул концы платка в нос и вытряхнул на колени пакет. Я затих и послушно сел рядом, взял пирожное только после него. Кусок не лез в горло. Мы ели молча: мне лучше было вообще ничего не говорить, а Вадиму и не хотелось слушать. Даже смотреть ему в глаза теперь было неловко, поэтому я отвернулся и опустил взгляд на лестничный пролёт: ступени шли каменным узором, каждая следующая клетка была всё меньше и меньше… Интересно, отсюда можно увидеть самый низ или я только думаю, что вижу его? Нет, я никогда не видел всего, что есть на самом деле: либо не до конца, либо вообще мерещилось что-то другое... А откуда люди знают, как правильно? Может, вообще все видят одну вещь по-разному, но думают, что она для всех такая?..       Вадим доел пирожное, смял промасленную бумажку и кинул вниз. Я понял, что думаю непонятно о чем, пока человек рядом мусорит — хотел отругать его, но наблюдая, как далеко летит комок и исчезает внизу, сказал: — Не, так неинтересно.       Разгладил свою обёртку и начал складывать: из-за круглой формы нужных углов не получалось, но как мог, я сложил самолёт, больше похожий на бабочку, и пустил вниз. Покружившись на месте, он медленно сел, не пролетев и одного этажа. — Ха, лох! Учись, — Вадим снял ещё одну обёртку и повторил за мной: его самолётик упал на четыре ступеньки ниже. Гусев посмотрел на меня с гордым пренебрежением, отвернулся и достал зажигалку: да, он профи, но уже слишком крут для занятия такими пустяками. — Ща, погоди!       Я побежал за упавшими самолётами. Пока подбирал и тренировался запускать, Вадим равнодушно наблюдал за мной, зажав в зубах сигарету. — Будешь? — предложил он. — Нет! — испугавшись, я чуть не выронил бумажки, и отошёл на четвёртый этаж: подальше, чтобы не видеть и случайно не согласиться. В школе говорили, как это работает: один раз попробуешь у друга — и всё, сразу зависимость. А потом рак лёгких и смерть в сорок лет.       Я представил сорокалетнего Вадима с лысиной и мокрым пятном на майке, который лежит на полу, бьётся в припадке, умирает от рака лёгких… Меня обожгло. Я замотал головой и взъерошил волосы, пытаясь избавиться от этих чувств. — Ой, сорян… — смутился Вадим, а потом заржал. Я стряхнул с головы окурок. — Так и будешь там стоять? Давай ко мне.       Ещё не хватало, чтоб снова что-нибудь прилетело — я послушался. Рядом с Вадимом хотелось отвернуться и задержать дыхание, но он с удовольствием выпускал дым и пока не выглядел умирающим — только отстранённым: где-то там его тяготили разборки родителей, заботы, где достать обед, а здесь веселил даже мой кашель. — Капец ты нежный.       Все слова, которыми называл меня Вадим, звучали совершенно беззлобно: «нежный», «монашка» и даже «лох» — он ведь говорил их не для того, чтоб обидеть.       Я вспомнил, как Алекс пытался задеть меня, называя очкариком, хотя знал, что со мной это не работает. А потом — его дни рождения в кафе с квестами, разную технику в подарок от родителей... И почувствовал несправедливость. — Вадим, а у тебя спички есть? — Зажигалка есть. — Ну это не то! — расстроился я. — А зачем тебе? — Сюрприз, — ответил я, судорожно вспоминая: недавно же зачем-то брал их... Точно, для какой-то модели по биологии! Значит, они в рюкзаке? Нет, я тогда чуть не забыл их, обутый вернулся на кухню и сунул в карман!       Они всё ещё были там. — Закрой глаза! — попросил я, хотя в этом не было смысла: действовать пришлось очень быстро. Зажёг одну спичку, воткнул в последнее пирожное и повернулся к Вадиму: — С Днём рожде-енья тебя-я-я! С Днём рожде-енья тебя-я-я...       Он улыбнулся той самой улыбкой, как говорит моя мама: «До ушей, хоть завязочки пришей»; а под каждым глазом ещё по улыбке. Никогда не замечал раньше — думал, что можно улыбаться только ртом...       Я не успел рассмотреть, как он улыбается глазами. Вадим задул «свечку» и загадал желание. Бесполезно спрашивать, какое именно: я знал, что он всё равно скажет «бэху» или «пожамкать сиськи Арины».        — Ура, на год ближе к смерти! — Вадим радостно разломил пирожное, испачкав в коему все руки, и отдал половину мне. — Ура-а! — не подумав, поддержал я, слизнул того гляди падающий крем и ткнулся в него носом. — О, щас у меня тоже усы будут! И борода. Всё! Мы теперь два деда-говноеда.       Я засмеялся, облизал пальцы и только сейчас осознал, что мы делали: ели ворованные пирожные грязными руками, сидя в новых парадных штанах на ступеньках, по которым ходят в уличных ботинках...       Зато нам всё равно было весело.       Папа приехал за мной в девять часов и позвонил, как договаривались. Всё прошло по плану — всё, кроме пары вещей. И рассказал я то же самое, что Вадим говорил всю неделю до праздника. — Во что играли? — В «Уно». — Кто выиграл? — Я два раза. И Вадим... Четыре.       Я не любил и не умел врать. Даже придумывая такие обыденные вещи, подбирая числа, боялся просчитаться. Когда папа посмотрел на меня, я подумал: сейчас скажет «не дружи с ним». Но он спросил: — Позовёшь Вадима на свой День рождения? — Конечно!       Конечно, мама ругалась из-за штанов. — Об машину обтёрлся что ли, когда вылезал? — Да, точно. — Один раз дала! Хоть вообще ничего не надевай, голым ходи! Или думаешь, у меня руки лужёные всё стирать? Горы денег каждый раз покупать новое...       Не дав договорить, я обнял её: — Мамочка, прости, я постираю! Ты у меня самая лучшая...