Сандро. Ровно пять лет и один день

— Поднимай выше, а то сломается! — Да обо что? Тут один песок.       Его в моих кроксах уже было столько, что больно ходить. Мы тащили со стройки огромный кусок пенопласта. Шарк-шарк — он задевал землю и засыпал мои ноги ещё больше.       Ш-ш-ш — поднялся ветер, и над дорогой взлетела пыль. — Лови! — Да ёлага-палага, чё ты не держишь?!       Мы обхватили чуть не сбежавший трофей с разных сторон подмышки — пришлось идти чуть ли не нога в ногу, как солдаты. — Раз, два! Раз, два! — Тихо спёрли и ушли — называется «нашли»!       Вадим засмеялся. Мне нравилось его смешить, даже когда самому свои шутки уже надоели.       На берегу я сполоснул кроксы и аккуратно поставил в траву. Рядом сложил одежду, сверху — очки. Без них я тут же растерял всю самоуверенность, и место больше не казалось таким знакомым: каждый кустик, каждая кочка и коровья лепёшка — всё слилось в единое полотно; где лучший заход, а где заросли — непонятно. Только зелёный остров остался ярким пятном на воде — остров, которого я раньше боялся.       В детстве у меня книжка с лупоглазыми животными, у которых двигались зрачки, если ее потрясти. Крокодил на последней странице был таким страшным, что когда у меня резались зубы, я отгрыз ему глаза. А когда понял, что у других животных теперь тоже нет глаз, расплакался. Потом долго смотрел на эту зелёную кочку с рваными, коричневыми впадинами вместо глаз.       В шесть лет встретил на реке такую же и никогда не сомневался, что это крокодил: безглазый и обозлённый. Я представлял, как он поднимется из воды и распахнёт пасть, такую огромную, что в ней поместится дерево, лодка и два маленьких мальчика…       Наверное, представлять я научился раньше, чем видеть. По крайней мере, это всегда выходило лучше, детальней. — Ебать водичка тёплая!       К моей одежде полетела мятая футболка Вадима, а сам он забежал с пенопластом в воду и плюхнулся на него. — Эх, хорошо-о…       Хорошо, что Вадим предложил взять некий плот. Я тогда не понял, зачем, и спросил: «Ты чё, плавать не умеешь?», а он ответил: «Я чё по-твоему, лох что ли? Так прикольнее просто, вот увидишь!»       А сейчас мы вдвоём забрались на пенопластину, и мне не пришлось даже окунаться или своими ногами проверять, нет ли битых бутылок на дне. — Кстати, я с Ариной расстался. — В смысле? — спросил я, имея ввиду «Когда вы успели начать встречаться?», но Вадим не понял и ответил: — Обиделась, что я в неё яблоки кидал. Дура, блин! — Ага.       Я бы никогда не бросил Вадима из-за такой глупости, и вообще любил бы его по гроб жизни… Если б был на месте Арины, конечно. — Я ей всего один раз в ногу попал, пизда тупая! Две недели отношений в сраку, ну ёлага-палага! — завёлся он и давай брюзжать, как старый дед, раскачивая плот. — Вы встречались две недели? — спросил я, повизгивая от смеха, и в ту же секунду пинком в бок полетел за борт. Вода прошла глаза. Я закрыл рот, но так и не смог остановить смех, поэтому она залилась вверх к носу, иногда я вынырнул, брызнула фонтаном.       Вадим заржал ещё громче меня. — Больно вообще-то! — Мне тоже! У меня сердце разбито, а ты ржёшь! — Я те щас ещё что-нибудь разобью!       Он не давал залезть обратно, скидывая мои руки. — Ах так! — ещё сильней разозлился я, схватил его за ногу и потянул за собой. — А-а-а!       Мы барахтались, топили друг друга, брызгали в лицо, и я думал, что никогда не буду счастливей, чем в этот момент. Мы могли бы веселиться вчетвером, Коля принёс бы надувной матрас, но я радовался, что он уехал в лагерь, а Артур — к родственникам. Теперь всё было как раньше: не только до них, но и ещё, ещё раньше, намного…       Где-то в лесу кричали вороны. Время остановилось. Взбудораженная вода тихо билась о плот: шлёп-шлёп-шлёп, — Вадим болтал ногой. Я сидел неподвижно, подставляя плечи только вышедшему солнцу.       Шлёп! — Сука!       Вадим вскочил, замахал руками и упал в воду, но тут же вынырнул. — Где эта тварь летучая?!       Он резко запрыгнул на край плота и скинул меня. Взявшись за край, стал остервенело бить лёгким пенопластом по воде. — Ты охренел? — Это она охренела, кусается! — Вадим ударил так близко, что чуть не попал мне по голове. — Есть, поймал семку!       Он достал из воды крупного, трепыхающегося слепня и заулыбался. — Живая ещё. Ну я тебе отомщу, мразь!       Аккуратно взял за мокрые крылышки, посадил на мокрый пенопласт и медленно, по одному оторвал их. — Куда?! Саня, лови её!       Я боялся хватать руками — вдруг укусит? Поэтому опять скинул слепня в воду. — Можно к ниточке привязать, как мой папа делал. Только зря ты крылья оторвал, с ними было бы интереснее… — Не-е, так вообще не интересно! Она заслуживает мести, — коварно процедил он и оторвал одну лапку. — Давай посмотрим, когда она перестанет так быстро бегать? — Зачем? По-моему, ты какую-то хрень придумал…       Вадим даже не ответил: был слишком занят своей затеей. От нечего делать я стал плавать вокруг него и пытаться достать дно руками. Из-за ила почти ничего не было видно: двигайся в любую сторону, и во что попадут твои пальцы — сюрприз. Мне казалось, что запутаться, вляпаться или наткнуться лучше руками, чем ногами, а плохо видеть в воде не так страшно, как на суше. Тем не менее, я вглядывался, открывал глаза даже когда становилось больно.       Вадим что-то бормотал в воздухе, а я только слышал гул и видел его бледное тело в одних плавках: надо же, не такой он всё-таки маленький… Может, вырос за половину лета?       Я впервые задумался о том, что никогда не видел его в одних плавках, хотя видел всех близких людей. А может, не всех? До этого ведь ни разу не зацикливаться на этом.       Поймав себя на том, что «зациклился», я почувствовал стыд. Стало не по себе…       Глубокий вдох. Пасмурное небо ослепило меня своей белизной. Вода начала казаться холодной, а моё тело сковало. — Смотри! — Вадим подозвал к себе, и я схватился за плот, как за спасительную соломинку.       На нём в рядок были разложены палочки: я сначала подумал, что от растения, но потом вспомнил. Рядом — овальное тельце, как камешек. Непонятно, уже мёртвое или живое. — Блять, это что?!       Вадим засмеялся. — Тебе не идёт мат. — Я на берег.       Казалось: если не выйду, у меня закружится голова. — А чё так быстро? Ну ладно, я с тобой тогда, скучно.       Вадим взял наш плот вместе с прилипшими к нему «деталями» и даже с ним выбежал быстрее меня, успел бросить всё на траву и вернуться. — Ты идёшь?       Я остановился на полпути. Не хотелось, чтобы он шел со мной, потому что мне было жутко, и тем более чтобы смотрел: похоже, у меня возникла проблема… — Передумал? — Нет!       Только когда он отвернулся, чтобы одеться, я пошёл, медленно рассекая воду и завидуя его просторным плавкам-шортикам, в которых ничего не видно. — Да где мои носки? — Не знаю. Я, наверно, домой пойду… — Э, почему? — Вадим подбежал ко мне, и схватил за плечо так, будто я собрался уходить от него прямо из воды. — Мы ж ещё маршлмелки жарить хотели… — Чувствую себя не очень.       Он оглядел меня и усмехнулся, а я почувствовал, как сгораю в этой паре жалких, мимолётных лучиков солнца. — Так ты из-за этого что ли? Забей, у меня тоже бывает с нихуя, говорят пройдёт потом. Хочешь, дам видео посмотреть, а ты передёрни. — Чего? Не надо! — я отошёл от него и принялся собирать одежду. — Похуй, доставай маршлмелки.       Вадим ускакал за вещами. Зная, как он, должно быть, сейчас радуется, что я не ушёл вместе с пакетом, я успокоился. Потом три раза переодел штаны: наизнанку, задом наперёд, правильно, и успокоился по-настоящему.       Вадим разжигал костёр, подкидывая сосновые иголки, чтобы занять пламя. Они искрились, становились красными и изгибались, словно уворачиваясь от огня, а потом осыпались и мгновенно исчезали, как волшебники, что по щелчку пальца передвигаются с места на место. Мой рюкзак лежал рядом. Пакет оказался уже открыт и частично опустошён: Вадим не дождался жарки, зато чехол с фотоаппаратом, конечно же, не тронут.       Я достал его и аккуратно снял крышку с объектива. Подарок за хорошее окончание года. Когда я понял, что это лето будет одним из самых лучших, то решил вести дневник воспоминаний и не оставлять ничего важного за кадром.       Сейчас не особо хотелось фотографировать, но план есть план. К тому же, это отвлекало от мрачных мыслей. Я навёл камеру на костёр и нажал кнопку — получилось тёмно и мутно, почти ничего не видно кроме огня. — Там чёта настроить можно, чтоб выглядело нормально. А меня можешь? — Могу.       Вадим построил карикатурную улыбку, но именно такую, как мне нравилось — я щёлкнул. — Нормально. Только опять хуйня какая-то мутная, — одобрил Вадим. — Как там, говоришь, настраивать надо? — А я ебу? Покрути чё-нибудь. — М-м, ты меня прям научил! — Благодарности принимаю только наличкой.       Пока я пробовал разные режимы и пытался сделать нормальное фото, он успел набрать крупных сучьев и сотворить красивый, а главное, долгоживущий огонь. Зато я не сделал ничего хорошего: сначала вообще весь экран стал мутным, потом белым, а потом я забыл, куда нажимал… — Это невозможно! — Нет ничего невозможного. Я один раз вообще медведя ножом убил, — назидательно произнёс Вадим.       Я хмыкнул. Он вытащил из огня палку с подгоревшей маршмелкой, подул на нее, отправил в рот и сморщился — всё равно обжёгся. Я отложил фотик и присоединился к нему. — Флуфай, а бавай фемку поварим? — Чего?       Вадим уже куда-то отошёл и вернулся — о нет, — с тельцем несчастного слепня. Я уж забыл про него, но теперь меня снова покоробило. — Нафига? — Просто посмотреть, как горит. И вообще! Вот в африканских племенах едят насекомых. — Ты что, её есть собрался?       Он пожал плечами и просто бросил тельце в костёр. Что-то пискнуло: то ли огонь, то ли… Нет, не может быть, она давно дохлая. Потом завоняло так, что мне захотелось вытащить свои малшмеллоу, но съесть я их всё равно не смог: меня затошнило.       Вадим наблюдал за процессом с таким интересом, как будто всё нормально, так и надо, а я подумал: как странно… Я жарю маршмеллоу, он — расчленённого слепня. Мне на окончание года подарили фотоаппарат, ему — растаявшую шоколадку и подзатыльник, за то что испачкал ею диван. Все делают вид, что так и должно быть. Даже если у меня стояк, когда я вижу своего друга голым — он не возразит, если я суну руку в трусы при нём: это тоже нормально.       Видимо, все просто закрывают глаза на причуды людей, с которыми живут или хотят жить. Мама на самом деле знает, зачем папа ездит в деревню, а папа знает, что мама ходила с жалобами на сердце к гадалке. Я тоже смирился с тем, что Вадим ходит за продуктами без денег, и с тем, что он — не Алекс… Зато он дружит со мной таким: со мной, который боится маленького островка на крошечной речке; со мной, которому смешно смотреть «серьёзное» порно, но стыдно, когда Вадим по приколу включает видео с двумя мужчинами; со мной, который надевает шапку перед тем, как зайти домой.       А может, вообще не стоит делить вещи на «нормальные» и «причуды»? Где я встречал абсолютно, полностью «нормальных» людей? — Вадим. — М? — Расскажи, как ты убил медведя ножом.