Сандро. Ровно пять лет и один день

      У стегозавров длина тела может достигать девяти метров, а мозг размером с грецкий орех.       Коля — стегозавр, я — аллозавр, Вадим — космоцератопс.       А кто Артур, я не придумал. Потому что не заслужил: он вообще первый стал с Колей силой мериться, это потом уже Вадим подговорил их выкрутить из земли карусель...       Началось всё с того, что лет двадцать назад в Масленске случился потоп. Река разлилась прямо до того двора, куда мы всегда заворачивали, купив дешёвый лимонад, и огромная лужа образовалась вокруг карусели, в центре которой теперь сидел Коля и заливал нам, как оказался самым сильным в отряде. — Да вы мои руки видели? — Ага. Са-ало... — Нет, мускулы, — спокойно возразил он. — Всё лето на турниках торчал. — Ну покажи, как ты торчал! — А их здесь нет. — Подними чё-нибудь, — ухмыльнулся Артур.       На эти слова Коля так же невозмутимо подошёл, поднял его и даже закружил, а потом вдобавок подкинул, не обращая внимания на матершиный рёв. — А нас как следует раскрутить сможешь? — вмешался Вадим, откинув бычок в сторону. — На тошнилке. — П-ф-ф, как два пальца обоссать!       Коля встал на край ямы, образовавшейся вокруг карусели из-за потопа, и кое-как дотянулся до нее своими не очень длинными, но реально сильными руками. — Юху-у-у!       С первым рывком лицо обдул прохладный ветер. Я вцепился в поручень, наблюдая, как мимо проносятся клумба, песочница, мама с коляской, снова клумба, песочница... — Давай сильней!       Коля крутанул так, что Артур завизжал, и пошло по-новой: клумба, мама с коляской в песочнице... Они уже перебрались туда? Или это у меня всё смазалось перед глазами? Я закрыл их, чтобы голова так не кружилась, но стало ещё хуже: не просто понял, а прочувствовал это название — «тошнилка». — Могу ещё сильнее! — Не надо! — А вот чтобы ты поверил! — ответил он Артуру и продолжил.       Мама в клумбе, коляска бежит за нами...       Мы все хором уже кричали "Хватит!", ребёнок заплакал, а я почувствовал, что мы крутится куда-то не туда: ещё и вниз, потом снова вверх. — Сейчас сломаете! Совсем что ли? — О-ой! — Вадим спрыгнул и чуть не грохнулся назад, вовремя встав на четвереньки. За ним задницей приземлился Артур. Только я так испугался, что наоборот вцепился в поручни всеми пальцами.       Она остановится. Если она падает, то сейчас остановится...       Вспомнилось, как Алекс говорил, что здесь я выблюю кишки, и я представил это в красках: буду корчиться от боли, а пацаны, мама, ребёнок — все они будут стоять и смотреть. — Еба-ать она шатается! — Ща с корнем выкрутишь... — Сань, тебе норм? — Лучше прыгай! — Не могу-у! Я щас ёбнусь. — Прыгай сразу, а то сильней ёбнешься. — Ловлю! — Вадим подставил руки и дал пинка Артуру, чтоб помог. Скорость спала, и мне стало чуть полегче: хотя бы смог поймать нужный момент.       Я чуть не грохнулся, но почувствовал под собой руки Вадима и запах курева — каким же приятным он казался сейчас...       Коля замедлил карусель, финальным движением прыгнул сверху, и она повалилась набок, рассыпав фонтан земли. — Я сейчас полицию вызову, придурки! Это городское имущество вообще-то, здесь дети играют. Ни себе не людям, называется. Свинство! — возмущалась мамаша.       Я стоял, держась за Вадима, и мне было мерзко и хорошо одновременно. Хотелось уткнуться в плечо и повторять: придурок, свин, идиот, одноклеточный... Зачем он это творит? Зачем ведётся на тупые провокации?       Лучше бы в том лагере тест на айкью проводили, а не на силу — Азимов бы молчал в тряпочку. — Нормально? Стоять можешь?       Я пожал плечами: вроде бы мог, но мне нравилось, когда на плечах грубые от ожогов пальцы Вадима. Плохо было вовсе не из-за карусели...       Мамаша ещё немного повозмущалась, пока не вспомнила о своём ребёнке и не схватилась за голову, спешно сажая его в коляску: то ли есть захотел, то ли обоссался.       Пацаны снова подняли ржач. Лучше бы они не приезжали. Лучше б Коля отпросился у родителей на вторую смену, а Артур пожил со своими тётями в Махачкале до конца лета. — Дебивы маволетние, я вам эту кавусель в зопу засуну и расквучу! — передразнил ее Вадим, и я тоже хихикнул. — Коль, на качелях солнышко сделаешь? — А кого посадим? — Саню. — Э-э! В смысле? — накинулся на него я. — Ты самый выносливый, дольше всех продержался! — Ага. До сих пор башка кружится! — Ну ты легче! — настаивал Вадим. — Почему? Я высокий, а ты мелкий — давай тебя! — Зато я не дрищ.       Против его аргументов у меня опустились руки, и я использовал приём, который больше всего ненавидел: — А что, Колян только самого лёгкого может? Ну и лох, конечно! — Чего-о-о?! — Коля бросился за мной, и я побежал, сам не зная куда. Вадим заржал и ломанулся в другую сторону, так что Азимов застыл в раздумьях, за кем гнаться. Мне тоже стало смешно: я смеялся с Вадимом и уже не помнил, что в начале спора мы были по разные стороны. — Ладно, давай нас вдвоём? — Вадим прыгнул на качели сзади, оставив сиденье мне и улыбнулся так, как улыбался всегда. А я повторил это выражение, невольно и неумело: так, как не улыбался никогда.       Петли скрипнули. Мир пошатнулся. Под ногами камень, песочница, клумба, песочница, камень... Меня замутило: не успел оглянуться, как всё опять вертелось, только под другим углом. И я позволил этому случиться. Может, это у меня мозг с грецкий орех?       Телу не нравился новый виток. Голова грозила расплющиться, если мы продолжим, но Вадим пел «Земля в иллюминаторе», и я подумал, что превратиться в лепёшку мы сможем только вместе, а он пока цел.       Под ногами камень, песочница, клумба, дерево, небо... Я заорал, Вадим издал победный клич и подтолкнул нас ногами. — Ну, ну это невозможно! Заткнитесь уже! — Это вы карусель сломали, уроды?!       Из окон высунулись сразу две бабушки. — Вы ещё здесь?! Конечно они, я видела! — воскликнула мама, появившаяся со своим ребёнком у забора.       Я всё слышал и орал ещё громче, а Коля с Вадимом раскачивали сильнее. Я понял, что если отпущу руки, то вполне могу улететь на крышу пятиэтажки или просто шлёпнуться под качели, а потом ими же получить в затылок. Но что если и без этого у меня остановится сердце? Вдруг оно тоже слабое, как мамино?       И я представил, как прямо здесь умру, а они все будут ругаться, ругаться, ругаться... — Хватит!       Краем глаза я заметил, что Коля отошёл и наблюдает за нами сбоку, но качели не останавливаются: Вадим поддаёт газу, пытаясь раскачать их до горизонтального положения. — Не надо, пожалуйста... Ну Вадим! Вадим, мне плохо!       Чем больше я умолял, тем сильнее он толкался ногами и хихикал, словно ему нравилось, как я верещу на весь двор до хрипоты и трясу ногами. — Я узнаю, где вы живёте! — Останови-и-и! — Я приду к вашим родителям!       Мы с женщиной надрывались в унисон, все голоса слились в общий шум, и свой я уже не слышал.       «Меня здесь нет, меня здесь нет, меня здесь нет...»       Я зажмурился. Вадим навалился сверху так, что пришлось скрючиться — в тот же миг чем-то ударило по голове. — А-А-А-А-А!!!       Всё стихло кроме моего крика. Окна захлопнулись. А потом нас резко дёрнуло и что-то шаркнуло по земле. — Да хватит, он же не просто так орёт!       Коля держался за спинку, и качели тянули его вперёд, а он их — назад, еле удерживаясь на ногах. — Тебе плохо? — спросил он.       Так голова ещё никогда не болела... Казалось, что наружу сейчас полезут не кишки, а мозг. Если он там, конечно, был.       Я осторожно открыл глаза и понял, что мир разделился надвое, а одна картинка не сходится с другой. Стоило сделать движение, как всё мутнело. Немного поморгал, и захотелось плакать от страха: кажется, я ослеп на один глаз. Пускать слёзы было нельзя, но я понятия не имел, что ещё делать в таком случае — просто моргал и глотал воздух. Может, без глаза у меня вообще больше не получится заплакать?.. — Да у него очко вылетело! — выдал остроумный Артур, и тишина разрушилась под всеобщим смехом. Я аккуратно протёр глаза и наконец догнал: — Бля-я-ять... Где стекло? — Оно у тебя на коленке. — Тихо, не шевелись!       Вадим схватил линзу засаленными пальцами и сунул мне под нос. Теперь на ней было два отпечатка, но больше ничего: ни царапинки. Я снял очки и осмотрел оправу, которая теперь расходилась в одном месте. — Это как вообще?       Стекло так же легко влезло обратно, но держалось еле-еле. По дороге домой у меня ещё несколько раз "вылетало очко", а пацаны смеялись. — Да ладно, ещё легко отделался! — Ага...       Вместо дома я первым делом пошёл в гараж, чтобы найти там чёрную изоленту, пока не вернулась мама.       «Может, не заметит? Она сама не очень-то зрячая»       Как назло, куда-то разом пропали все черные и синие изоленты, прозрачные и малярные скотчи... Все тюбики с остатками клея, на которые я натыкался и откидывал, пока искал что-то другое.       «На кухне есть белый пластырь. А в ящике был чёрный маркер, кажется» — вспомнил я и поднялся на крыльцо, но чуть не ругнулся матом вслух, как только отпер дверь.       Мама щебетала по телефону на весь дом. — Так вот, я её тоже не узнала сначала... Под мальчика, да! А ещё похудела, мне кажется.       Я вздохнул. Сердце вернулось на место. Не такое оно и слабое, раз выдерживает всё это — беспокоиться о смерти рано.       Если сейчас успею всё сделать...       Дотянулся до буфета без табуретки: к чёрту лишнее движение и громыхание. Зря — только опрокинул гору коробочек с таблетками. Быстро запихал всё обратно, сунул рулон в карман и помчался в свою комнату — мама стояла у шкафа в спальне. — Нет, что это, поздоровалась!       Ножницы оказались на столе. Кружка полна синих ручек и простых карандашей.       «Да где этот сраный маркер?!» — у меня затряслись руки, когда послышалось: «Ладно, давай, тут Саша пришёл, пойду я с ним поболтаю», и рулон пластыря покатился под кровать. — Ну как погулял, сынок? — Ничё, нормально, — я отвернулся левым боком к окну и поймал в нём своё отражение — сука, даже тут видно... — Так, а это что? — мама провела пальцем по злополучному куску пластыря где-то над моим глазом и ещё строже повторила: — Это что? — Мам, ну т-там откололось чуть-чуть, я заклеил... — Откололось?! Саш, мы их только весной купили! — Ну и буду дальше носить, там ничего не... — Десять тысяч. — Со стеклом всё в порядке! — Три месяца. Нет, даже два, — продолжала она пустые сожаления, от которых у меня сжались зубы и затряслись кулаки. — Да ёлага-палага, мам! — Ма-ам! — передразнила она. — Мама дополнительные часы берёт, чтоб ему вещи купить, а он их не бережёт! Хоть о глазах своих подумай, если на родительский труд плевать. — Почему сразу плевать?! Я случайно... — Дай сюда телефон! — Зачем?! — Чтоб окончательно не ослеп, если разбитые очки скотчем склеиваешь! — её родное лицо исказила такая гримаса, что противно смотреть, а рот так и брызгал слюной. — Неделю безо всяких игрушек и гулянок. — Ну ёлага... Один раз. Раз в жизни так получилось!       Она не ответила, и в этой стальной краткости, в стальном нежелании смотреть на меня, не осталось больше ничего от мамы. Всё только от человека, которого я ненавидел.       Голову опять сдавило со всех сторон, я лёг на кровать и, глядя в потолок, подумал, что хуже уже никогда не будет. И лучше тоже. Эта нелепая ссора навсегда между нами. Больше никакого «самого счастливого лета» — только бесконечный вечер в своей комнате.       Как же всё это глупо: сила, споры, вещи, деньги... Я разозлился и сорвал старую наклейку со шкафа. А потом сломал несколько колпачков от ручек и сидел над грудой разноцветных кусков пластика — ну и зачем? Глупо.       Зато слёзы так и не шли.       Перед сном, когда я занавешивал окно, передо мной вдруг выскочила голова и прижалась к стеклу: нос свиньи — улыбка чеширского кота. — Бу! Испугался? — Ты чего? — обомлел я, снова взглянув на тёмное небо и безлюдную улицу со включёнными фонарями. — К тебе пришёл. Ты на звонки не отвечаешь. — Телефон забрали. — За это? — Вадим показал пальцем на место трещины. — Угу, — я поправил очки и дотронулся до пластыря. — Ну и несправедливо вообще! Причем тут телефон? А если б ты его сломал, наоборот очки бы забрали?       Я чуть не заржал вслух, но вспомнил про маму, и вдруг меня наполнило злорадное веселье. — Погоди!       Ещё минута размышлений отняла бы всю решимость, поэтому я открыл шкаф, кинул кучу одежды под одеяло, а поверх пижамы надел спортивный костюм и полез на подоконник быстрее, чем начал о чем-либо думать. — Стоп, ты... Капе-ец, Саня-я! — тихо ликовал Вадим, глядя, как я перебираюсь на улицу, теряю тапок и еле нахожу его в темноте. — Ну чё, ты ж ко мне пришёл. А меня наказали. — И гулять нельзя?       Я мотнул головой и так же уверенно двинулся к калитке. — Стекло цело, носить можно. Значит не сломал, и наказывать не за что. А значит... — я протиснулся в щель между калиткой и забором. — Мы идём гулять.       Ночь была до того тиха и тепла, что не верилось: как она могла завершать настолько паршивый день? Где-то рядом стрекотали сверчки, а дома не подавали никаких признаков жизни — в конце паршивого дня всё умерло. — Я понимаю, если б тебе нужны были новые... Но раз с этими всё в порядке — за что? Меня вот никогда за вещи не наказывали: если сломал, то у меня её просто не будет, — защищал меня Вадим, но лучше не становилось: опять всё про вещи... — Я сам чуть не разбился, а она только очки заметила. — Бабы... Меркантильные. — Что это значит? — Ну вот как ты сказал.       Мы сели на вкопанную шину, и он достал сигареты. — Надолго собрался? А то мамка разволнуется, пойдет проверять, как ты спишь. И кердык тебе. — Она спит. Буду гулять, пока ты не уйдёшь.       Вадим грустно усмехнулся. — Не будешь. Я, может, на всю ночь тут. — Почему? Может, не надо? На улице опасно, ходят всякие... — У мамы гости. Дома "всяких" сейчас больше, чем во всём городе.       Вадим выпустил дым. В его слабо освещённом лице читалась вселенская усталость, такая несчастная, но недоступная для лишних слов и объятий. Он сам по себе. Он не сбежал ко мне ночью только для того, чтобы выпустить из клетки и снова быть вместе — так, скорее заглянул проверить. А сбежал к нему я. — Ладно, я что рассказать-то хотел... Знаешь Машу Баранову? — Нет. — Ну Маша! Из танцев, — пояснил Вадим так, словно я имел какое-то отношение к танцам. — На дне города выступала, у нее платье было жёлтое, а цветок красный... Ай, ладно! Короче гуляли вчера у Дома культуры, а они с репетиции шли. Остановились, поболтали вот... Сегодня ей в ВК написал. Как думаешь, ответила? — Не знаю. — Ну твоя ставка? — Нет, — сказал я, потому что мне было всё равно. — Минет! — он щёлкнул меня по лбу и достал телефон. — Смотри!       Открылся чат с какой-то девчонкой, а потом Вадим показал её фотки на странице: с плюшевым медведем, с подружками, в открытом платье с красной помадой... Маша как Маша. — Красивая, — сказал я, а сам вдруг подумал: «Обычная меркантивная баба». Или меркантильная? Чёрт ногу сломит, зачем он вообще про неё начал? Неужели когда тебе приходится ночевать на улице, ничего не волнует больше, чем какая-то девочка?       Видимо нет. Он даже со мной разговаривать перестал — только быстро-быстро печатал пальцами по маленькому экрану.       А раз так, значит в следующий раз он будет ждать под окном её. Её вытащит из плена и позовёт провести вместе эту свободную, беспризорную ночь....       Я запрокинул голову и проверил, не расплывутся ли звёзды перед глазами. Так по-взрослому звучало в моей голове это "провести вместе ночь", что я опять наполнился чувством, в котором обычно плакал. И когда всё вокруг становится по-взрослому, что делать с ним — непонятно. — Вадим. Дай покурить.