Сандро. Ровно пять лет и один день

      Май был похож на прелюдию перед тем, как всё пронесётся перед глазами и не успеешь ни кончить, ни вообще что-то понять. Май жарил нас в собственном поту и соке из одуванчиков, но не давал былой надежды. Я больше не ждал лета: просто устал.       Вчера весь день просидел у насыпи — один. Слушал, как гудят поезда, и высматривал людей в летящих вагонах.       К вечеру объявился Вадим. Не сказав ни слова, сел рядом и протянул сигарету — я помотал головой. Он закурил. — Пойдём в магаз. Мне опять надо.       Мы встали и направились к пивнушке, куда Вадим всегда бегал по поручениям. Он шёл с привычной расхлябанностью, по которой трудно было уловить настроение. По молчанию тоже: с некоторых пор Вадим всегда такой.       Список покупок был мал: всего одна бутылка. Но меня чуть приступ не хватил, когда на выходе он откупорил её и сделал крупный глоток. — Ты чё?! — Ничё. Плохо мне, — Вадим вытер пот со лба, словно поплохело ему от жары, а выдул он только что полбутылки лимонада. — Хочешь быть, как они? — наехал я, борясь со страхом поссориться. — Ничё не хочу.       Ему правда было всё равно, даже если припомнить больное. В таком случае говорить не страшно, но без толку. Хоть отбирай бутылку, но я не решился, о чём пожалел очень скоро. — А меня... Прикинь, Маша бросила! — Почему? — оживился я, давя внутреннюю радость. — Я её укусил, — сказал он и заржал. — До крови. — Нихуя... — Случайно! — заорал на всю улицу Вадим. — А может нет. Ну это ж типа... Страсть? — Капец ты дундук.       Я ткнул его в бок. Разморенный Вадим не удержался и покатился вниз — заорал, схватил меня за руку.       Мат и хруст костей было слышно не хуже поезда. Я отбил всё на свете, но именно рука заболела так, словно в неё врезался острый камень. — Ай-и-и, с-с-сука!       Стоило потрясти, как непонятные клешни отпустили. — Вот так укусил. Не смертельно же, не отвалится!       Я понял, что сделал Вадим, и захотел его ударить, но тот вдруг надел на меня свалившиеся очки. На такое и пощёчиной не ответишь. — Гений. А вдруг отвалится? — Давай спиртом обработаем.       Пока мы поднимались за бутылкой, я начал думать, что Вадим ведь не каждого может укусить... Если в числе них Маша, то далеко не каждого. А тем более посоветоваться насчёт силы укуса.       Прижжённый дерьмом из бутылки, я сидел с подорожником и шипел от боли. Вадим скакал по рельсам. Послышался гудок. — Поезд! — испугался я. — О, значит играем в русскую рулетку! — Чего?! — не понял я. — Ну-ка иди сюда! — Не, так ещё веселее.       Вадим стал перепрыгивать с одной стороны путей на другую. — Ты долбаёб?! — я не успел докричать, потому что он запутался в ногах и упал. И я тоже упал у себя внутри. Умер моментально, не дожидаясь тех минут или секунд, что остались ему. — А-а... Ну ладно. Прощай, — произнёс он пьяно и совершенно спокойно. Всё вокруг заледенело от этого спокойствия. Воздух стал вязким, как во сне, когда очень хочешь бежать, но не можешь. Я дёрнулся и закричал, чтобы прорвать эту пелену.       Две секунды. Два рывка. Сначала он лежал, как бревно, потом лениво приподнялся, и мы покатились с насыпи. Комом, словно в драке. Я прижимал его к себе и каждый миг проверял, вместе ли мы летим, вместе ли... Сердце билось так, что он мог почувствовать.       Другая сторона оказалась мягче. Я спружинил об Вадима, и в воздух поднялись белые парашютики одуванчиков. — А-а, помогите! Ты мне всё отдавил, — простонал он. — Где мой кроссовок? — Вадим. — Где кроссовок? — он огляделся и остановился на мне расфокусированным взглядом. — Никогда. Так. Больше. Не делай. Слышишь? Никогда! — выдохнул я, пытаясь унять пульс. Последнее слово утонуло в грохоте: над нами проехал поезд. — Видишь? Я бы сто раз успел встать.       Домой Вадим ехал на мне. Полусонный, с разутой ногой и моей олимпийкой на плечах. Под уличными фонарями никого не было, и при виде нашей тени я сначала отшатывался от испуга, еле удерживая ношу.       А он бы вытащил меня с рельсов? Если когда-нибудь лягу под поезд — разве я не похож на суицидника? Может, Вадим просто поддержал бы моё решение, составил компанию... Или нет, скорее толкнул бы сам, считая это очень весёлым.       Он отказывался идти домой. Категорически. Просил "высадить" в соседнем дворе, но я был упрям как никогда. Домофон не работал — пришлось только надеяться, что он доберётся от подъезда до квартиры. Предусмотрительно не забрал олимпийку.       Сегодня нашёл Вадима спящим в ней. Его постелью была глухая дыра между гаражами с единственным выходом сверху. Спрятанная под ветками, она обычно служила помойкой: вокруг Вадима битые сьёкла и лужа блевотины, которой вчера я не видел. Во сне он улыбался. ***       Мы сидели на гаражах втроём: Коля, Артур и я. Вадим уехал на дачу к Маше. Сказали, что на последней неделе до школы оторвутся...       Осень не приносила облегчения и не отнимала силы заранее — она просто была. Я просто знал, что теперь к червякам, медленно выедающим мне мозг изнутри, прибавятся птицы, которые будут долбить его снаружи. Знал, что Лариса Борисовна перестанет закрывать глаза на прогулы: если Вадим больше не "свой" человек, то я тоже, ведь я — просто его хвостик.       Парни оказались крутыми. Зря я когда-то гнал на них: без Вадима никто даже не дрался, и я легко нашёл к ним подход. Мы играли в карты или в Бравлку по сети. Артур угощал нас лепёшками по семейному рецепту, а Коля дал попробовать Катин вейп: с тех пор, как она бросила учебу и вернулась домой, он брал у нее курево почти каждый день. Это хорошо — мне понравилось больше, чем обычные сигареты.       Казалось, без Вадима прошла не неделя, а как минимум месяц, и ещё больше — внутри меня. Папа говорил: в моём возрасте год за два идёт, так что я должен был постареть. Стать злым, как бабульки на лавках. По мнению всех взрослых уже стал.       Однако морщин не было. Я смотрел на своё отражение в луже и видел мальчика — хорошего мальчика. Он хмурился, сам недовольный зрелищем, но хмурился как зануда, осуждающий друга, что побежал на красный. Он неделю не мыл голову, напялил батины треники и даже сосал электронку, а в лице был таким же маменькиным сынком.       «Кем ты стал?» — спрашивали глаза мальчишки, и я ответил — плюнул ему в рожу. Опомнился.       Рядом никого не было, глянул в сторону: Коля и Артур шли во двор. Кажется, они попрощались, но я не слышал. Зато и они моей шизы не услышали.       Я свесил ноги с крыши и допил пиво, которое обычно брал Вадим, чтоб отдохнуть от «настоящего» алкоголя. На вкус как моча. ***       Он вернулся загоревшим и даже слегка возмужавшим. Могло ли это произойти за неделю — не знаю, но я впервые так долго не делал фоток.       На первой прогулке даже курить не хотелось: я прилип к камере. Впрочем, никто не хотел, кроме Вадима. — Да ну! Мало ли, что она делала этим ртом. — Ты уверен, что хочешь? Я к ней, блять, прикасаться не хочу! — А был бы у неё парень, вы б сосали после парня? — усмехнулся Вадим.       Повисла тишина, а потом его смех и гул негодования остальных. Среди них металась искра, готовая разгореться — игра в горячую картошку. Или в собачку, потому что я снова не догонял. — А в чём дело?       Коля набычился и специально проигнорировал вопрос. — Это Катина, — кивнул на электронку Артур. — А она лесбуха. — Колян её вещи теперь не трогает. Боится, что заразится и случайно даст мне в жопу, — съязвил Вадим и тут же прыгнул вниз, предчувствуя последствия.       Я вдруг вспотел. Почувствовал себя вором на беседе о пропавшем кошельке.       Драки не было. Коля чуть-чуть побегал за шутником, но спуститься пришлось нам всем. Дальнейший разговор я слушал на земле в оба уха.       Артур что-то слишком заинтересовался: — Может, это не так передаётся, а по генам? От отца к сыну, от сестры... — Заткнись! Не неси чушь. Она мне вообще больше не сестра. — Легко ты семьёй разбрасываешься, — заметил Вадим. — Чуть что — и в бан. С друзьями так же?       Коля растерялся. — Ну нет, конечно, если ты не... — Если? — нахмурился Вадим. — А без «если» никак, да? — Да! — выпалил Коля. — Слушай, я бы не стал лизать жопу и бегать за бухлом мамашке-алкашке, которая к тому же шлюха: очередной Лёша свинтил, теперь какой-то Валера...       Он не договорил — получил под дых так, что чуть не упал. Хотел дать сдачи, но Вадим хорошо уворачивался, успевая пинать по ногам и бить в лицо. Наконец Коля толкнул его — Вадим оказался на земле и с улыбкой, своей фирменной хищной улыбкой, набросился снова. Не боясь огромных кулаков, плевав на разбитый нос и размазанную по всем щекам кровь.       Коля был растерян. И не он один: казалось, на этой волне мести, перетёкшей в азарт, его скоро оставят без глаз. — Эй, хорош! — Артур, обычно любивший наблюдать за драками, тихо взял Вадима за капюшон и отвёл. Я же стоял, как столб.       Хорошо, что мы больше не на гараже. Иначе Вадим бы нашёл в себе силы скинуть эту тушу головой об асфальт...       Коля дал ему очередную пощёчину, как вдруг застыл с занесенной в воздух ладонью: в руке Вадима блеснул нож. — Извинись. — Извини...       Он махнул лезвием в сантиметре от кожи и рассмеялся, когда Коля резко спрятал руку в карман.       Не к месту я вспомнил сцену из фильма, где герои полоснули друг другу ладони, чтобы скрепить рукопожатие кровью. ***       Мы гуляли втроём. Точнее мы с Артуром шли отдельно от него — делали вид, что нам противен дым сигареты. — Да, моя мать такая. Но я от неё не отрекаюсь. Не наезжаю и другим не позволю, — медленно и чётко объяснял Вадим. Его голос доходил до нас сзади. — Мне всё равно, кто она. Она — моя мать, — говорил он почти равнодушно.       Мы сели на лавку. Он тоже — стало не по себе. — И всё равно, кто вы, — отчеканил Вадим. — Разве не в этом суть? Дружбы, семьи, вообще чего-то....       Он фыркнул, словно сам не до конца понимал сути. Артур молчал. — Вообще всё равно? Ты бы с лесбухой дружил? — осторожно уточнил я. — Да хоть с маньяком! — Вадим сглотнул. Повисла неловкая тишина.       Я успокаивал в себе себе фейерверки и пытался уложить в какой-то фундамент, взрастить из них мысли, снять с них слова. Это непросто. Непросто сказать человеку, что втайне фотографируешь его каждый день и собрал уже целый альбом, подписанной буквой «В»: с кадрами, где он идёт, висит на турнике, спит под кустом пьяный. Сталкер — это почти маньяк. Он сказал, что примет и маньяка, но я мог бы признаться, только если б фотографировал другого человека. Как говорить, если он смотрит тебе прямо в глаза, а ты бесстыдно смотришь на него каждую ночь, под всеми ракурсами, и это стало зависимостью?       Если б я ещё просто смотрел...       Может, тогда бы решился. Но так — нет, даже когда ушёл Артур. Быстрее бы со стыда сгорел, чем промямлил хоть слово.       Но удивительно, что мне вообще пришло в голову сказать: день назад казалось, что за такое точно толкнут под поезд. А оказалось, что кто-то легко простит тебе то, с чем ты сам так и не смог смириться. Или не простит — насколько это страшно? Поговорить с кем-то было нужно: прощупать почву. Я готовился всю дорогу до дома, продумывал вопрос и как буду увиливать в случае чего. Лучше перед ужином или после? Наверное, после. Но я зашёл в гостиную до того, позвала мама, потом поискал в спальне. — А где папа? — В деревню уехал. Сказал, ночевать там останется. Уж не знаю, зачем... — Да ё-о-олага-палага-палага! — прорвало меня. — А что такое? — Спросить хотел одну вещь. — Так спроси у меня, — мама посмотрела на меня, и я опустил взгляд: она никогда не вызывала у меня доверия. Никогда не хотелось подойти к этому человеку за советом: либо вид ее не позволял, либо советы сыпались раньше просьбы.       Я помыл руки и взялся за гречку с котлетой. Ел увлечённо и старательно — видишь: ничего нет сейчас важнее, не смей отвлекать! Она села напротив, поставив руку под щёку, и всё время, что я ел, выжидающе смотрела. От этого и без того сухая еда застревала в горле.       А вдруг получится? Я хотя бы узнаю, стоит ли вообще... Только для неё вопрос надо перестроить.       Задать его невзначай и при этом не подавиться. Я глотнул чаю. — Мам, а правда что Катя Азимова — лесбиянка? — Кто-кто? — она нахмурилась, но ответила быстрее, чем я повторил. — Господи! Не уберёг ты его от этой заразы... Где услышал только? — В школе, — я не стал называть конкретных ребят. — Рано вам ещё знать такое, рано... Это ж дорога в ад! — Почему? — Не спрашивай! — взвизгнула мама. — Чем больше об этом говоришь, тем больше люди думают, что это нормально — окно Овертона! Всем промыли мозги... Забудь это слово, и девчонку забудь. Когда Иисус вернётся на землю, он покарает ее в первую очередь! А вернётся он скоро, потому что мир сходит с ума.       Я не понял, закончила ли она, но поторопился к выходу, как только в потоке слов возник промежуток. — Хорошо... Спасибо за ужин!       Было ощущение, что мозги промыли мне. Хотелось вжаться в угол от страха и заржать, рассказать Вадиму и смеяться вместе до поросячьего визга. Он бы потом долго шутил об этом и с каждым разом делал шутку ещё смешнее...       Если б я поговорил с папой, никакой шутки бы не было. Наверно, он снова сказал бы про критическое мышление.       Пытаясь прекратить смех, я задумался: вспомнил кучу просмотренных фильмов и несколько книг, которые прятал за шкафом — если их найдут, я точно попаду в ад.       Но я всё равно в него попаду, потому что таскаю со столов первоклашек булочки для Вадима и выворачиваю им карманы, когда он просит. Только плевать на всё это, когда я люблю малолетнего уголовника. Плевать, если он — парень.