Сандро. Ровно пять лет и один день

      Тысячи фотографий: анфас, три четверти, сзади, сбоку, издалека. За партой, под кустом и на лестнице. Лицо, руки, подкачанный пресс — как только не спалил? Он повис на турнике, и майка задралась выше пупка, а я притворился, что делаю селфи. Я был безумцем. Час ушёл, чтобы просмотреть всё и отправить в корзину.       «Удалить без возможности восстановления? — Да»       Я нажал кнопку и заплакал. Стёр всё хорошее, что в нём было — остался только образ убийцы с ножом.       «это не я ты че совсем???» — стучался он в личные сообщения. Двадцать три раза написал. — Это какой-то больной, — говорила мама со слов соседки.       Значит не он. Разве Вадим больной?         Коля не говорил ничего. Я и не спрашивал. «Друг в беде не бросит, Лишнего не спросит...»       У нас была образцовая дружба, ничего лишнего: каждый день я звонил в квартиру номер 12 и спрашивал, выйдет ли Коля. Ровно через 10 минут он спускался и спрашивал «Как дела?». Я отвечал «Нормально» и спрашивал, как щенок. Когда щенка отдали соседям в частный дом, наши разговоры стали в разы короче... Но в его семье даже скандала не было: отдали и всё! Когда говорить стало не о чем, Коля начал звать меня играть в приставку. Правда, в июле выходило раз в неделю, если повезёт. А если не повезёт — шли выгуливать мелких: пока садик не работает, хрен приведёшь ты друга в свободную комнату.       В августе стало лучше. И тема для разговоров опять появилась: кто-то зарезал женщину и выкинул труп в реку. — Папиного друга знакомый говорит, что видел его. Говорит, лет пятьдесят, лысый. У гаражей где-то мешок нёс. Так что поаккуратнее с лысыми.       Мама распереживалась так, что не хотела пускать гулять. — Хоть бы школу не открыли, Господи Боже мой...       Ещё чуть-чуть, и она собралась бы водить меня туда за ручку, если бы маньяка не поймали в соседнем селе. Это успокоило мою маму. — Слава Христу! Он и в Перьёвке летом собак кипятком обливал. Пусть гниёт в тюрьме, подонок!       «В Перьёвке, значит...» — думал я, и облегчение спадало.Да... Никогда ещё мне не становилось легче от того, что именно по нашему городу бродит старый лысый маньяк.   Это он — это не он, он — не он... — Ты с чего это взял вообще, что я? — спросил Вадим, встретив меня на улице. — Про шаурму я пошутил. Не думал, что ты так обижаешься на чёрный юмор... Даже сказать ничего нельзя! — А кто тогда? — Хуй в пальто! Лысый, конечно. Тебе все говорят!       «Лысый» стало уже кличкой. Ото всюду слышалось «Лысый то, Лысый сё». Дома я прочитал все новостные сводки: видимо реально живодёр. Все писали, что до человека у него было много «мелких» жертв. Правда, упоминались разные места: то Масленск, то Перьёвка, то Хухарино...       «Прости. Я понял, что это не ты. Я...» «Люблю» — подсказал Т9, и я замер с пальцем над клавиатурой. Что дальше делать с этой любовью? Я уже научился жить без него. Теперь опять? Опять мучиться вдвойне, когда он рядом, но сосётся с Машей? Легче вообще не видеть, чем так.       Рано или поздно Вадим бы заметил. Или я бы проговорился, потому что не могу больше! Так и вижу, как он спрашивает: «Полезли за яблоками?», а я хочу ответить «Давай!», но говорю «люблю тебя»... Или он просит зайти за бухлом, потому что я выгляжу старше, но я опять ошибаюсь, не могу выдать «нет», когда хочется кричать «Люблю тебя, люблю!»       Какое там «нет» — я и сам теперь хочу выпить. Хорошо, что не начал на постоянной основе: было бы как с сигаретами. Вадим сделал меня лютым курильщиком. От меня несёт за два метра, я извожу папин одеколон, а он думает, что я познакомился с девочкой. У меня уже есть нормальный друг. Который почти не пьёт, не курит и не оскорбляет меня, когда ему вздумается. Коля бы меня не принял, правда — ну и что! Как он узнает? Я же не в него влюблён по уши. Если б влюблённость была заметна со стороны, он бы уже знал. Либо знает и тактично молчит.       На первое сентября мы пошли с Колей. Линейки не было. В качестве мер безопасности каждый класс шёл к своему времени — сказали, что так будет и весь год. — А я на перемене пойду вирус рассаживать! — смеялся Коля. — Дебильные правила, всё равно уже никакого карантина нет.       На входе в класс я завис перед первой партой, не зная, что делать, но Коля схватил за руку и потащил к себе, в третий ряд. Объявившийся Вадим, конечно, заметил пересадку.       Этот взгляд нахального голубя надо было видеть: он прищурил один глаз, а вторым смотрел с наигранным офигеванием. Лохматая чёлка торчала во все стороны из-под берета, в котором он теперь гулял.       Какой милый, я сейчас умру...       Вадим сделал нормальное лицо и, как ни в чем не бывало, сел за парту перед нами. Коля тихо ругнулся.       Пока классная мялась и вспоминала, что говорить после «Вот вы и перешли в восьмой класс, уже совсем взрослые...», Вадим повернулся ко мне и с улыбкой протянул карандаш, зажимая остриё в руке. Я не стал брать: явно какой-то подвох. Он картинно надул губу и положил карандаш мне на парту. — Это зачем?       Мрачный Коля совсем не смущал Вадима: он говорил со мной так, будто нас тут двое. — Вон какой острый, им даже краску отколупать можно! Ой, дневничок, дневничок дай посмотре-еть!       Он повернул страницу к себе и посмотрел, как пишется слово «геометрия». Коля зашипел от злости, а я вспомнил, что с тех пор как встретил Вадима, ещё никогда не был так долго без него...       После классного часа он пошёл к воротам за школой и сел в какую-то машину. У мамы Вадима не было прав — кто это? Теперь и не спросить.       Через несколько дней я понял, что загнал себя в ещё большую ловушку: он снова рядом, но больше не впускает в свою жизнь. Я лишил себя права спрашивать, с кем он гуляет, и обижаться, что не со мной — лишил по собственной глупости. Если б не эта ситуация, если б я ничего себе не додумывал... Было бы лучше? Почти всю осень длилась эта мука: я смотрел на его улыбку издалека, перебрасываться парой фраз и понимал, что мы больше не будем близки как прежде. Он вёл себя как обычно: Гусев шутил про Холокост, Гусев нассал в мыльницу, Гусев... Я даже не знал, как подступиться к тому Вадиму: который засыпал у меня на плече, дыша спиртом; который улыбался не во весь рот, а еле-еле кончиками губ, только после того, как мы помолчим вместе.       Кому он теперь молчит под забором, не сумев купить коньяка? Видел ли кто его руки и нож? Поднимет ли его кто-то с рельсов?..         Мне было неспокойно. Всё стало наоборот. В школе гора с плеч сделала, как только увижу: пришёл. Этого более чем достаточно. Дома же не мог себя чем-то отвлечь — вспоминал, скучал, представлял лучшее и худшее... Богатая фантазия меня когда-нибудь убьёт. Моя любовь перестала требовать что-то взамен. Я был готов не только отдавать, но и просто наблюдать — больше ничего не сделаешь. В моём случае это лучше всего.   — Пап, а как ты познакомился с мамой? — О-о... Я когда поступил в техникум, она была единственной девчонкой в группе. Никогда не думал, что они в точных науках вообще что-то соображают. А Оля-я... Года три за ней бегал. Сидел под окном ночами. Она гнала, а я ж упрямый! Последняя электричка до деревни придёт — мать за голову схватится: меня нет. Потом тряпкой по голове била. Чего смеёшься? Щас фонтан из носа будет! Смотри, подрастёшь — так же бегать начнёшь... — Не, пап, не начну, — хотел сказать я, но от новой волны смеха подавился. — Ой, кулёма! — он похлопал меня по спине и дал салфетку. — Так вот, через три года она меня выбрала. Говорит: от остальных отбилась, а ты самый настырный был! — То есть просто отбиться не смогла? — Нет же... Полюбила меня за это, глупый. Упрямство — хорошая черта! — А ты её за что? Папа замялся. — Ну... Она одна тут была. Других девушек я не знал. У нас на деревне их было, дай Бог, десять: все страшненькие какие-то. — И всё? Просто потому что других не было? Полюбил от безысходности? — я всё больше ёрничал, смеялся от этого и опять тянулся за чашкой. Папа отодвинул её. — Ну семью-то хотелось! — С кем попало? — Ой, дурак ты ещё, Сашка! — он взял мою чашку и убрал совсем.       На подоконник ложились первые хлопья снега. Говорили мы тихо, потому что мама уже легла спать. И вдруг звонок в дверь. — Эт ещё кто?       Десять вечера. Папа пошёл открывать, но быстро вернулся. — Иди, там твой друг вроде. — Друг?       Коля вечером сидел дома: в эти часы по расписанию компьютер его.         На пороге Вадим прижимал к голове капюшон, слетавший от ветра. Его ноги как слиплись. Он дёргал ими, словно пытался разлепить, и только тогда я понял, отчего он так жмётся: Вадим был в шортах. — Мне негде ночевать, — пролепетал сквозь зубы он. — Можно?