Личный хайпометр

      — Кенши? Кенши, какая встреча!       Кенши снился странный сон, о котором он обязательно поведает Джонни позже. Ватные ноги шагали валко и руки болтались по швам. Кенши снились старые образы. И он их видел своими глазами, запоминая каждую заминку на футболке былого бойца, каждую спортивную эмблему с вылезшей ниткой. Он чувствовал себя плохо. Синие человечки с японского светофора твердили, что они каратисты, а красные прыгали на двух ногах и говорили: «Мы боксёры!». Красные типы нападали на синих — «ака» против «ао». Всё как обычно. А потом они превращались в реальных людей, затягивали синие и красные пояса потуже, залезали в защиту, и весь мир превращался в татами. Мир — поле боя, в котором правил придерживаются исключительно каратисты.       Перед зрячими глазами Кенши мелькали разные старые образы: любимые ученики, сенсеи из Окинавы, мировые боксёры, знакомые спортсмены, коллеги прошлые, коллеги нынешние. И Джонни — в компании Кун Лао и Рейдена. У всех троих были мутные лица. Кенши даже сначала не узнал их, приняв за позабытых кохаев, но Джонни отрезвил его, дёрнув за плечо. Выдал: «Такахаши, сенсей? Хэй! Вы видите?!».       Под босыми ногами Кенши провалился татами. А Джонни залился смехом.       Кенши потёр глаза кулаками, сжав челюсти. Нет, нет и ещё раз нет. Мир вовсе не такой. И Джонни, наверное, выглядит не так! Такахаши внезапно начала беспокоить мысль, что он смутно помнит лицо Джонни Кейджа; он помнит его «прошлое» лицо — молодую холёную морду, отполированную гримёрами, с которой дурак-Джон получил Оскар, стал мемом года и съехал с пика славы, как с горки, хотя добирался до вершины долго и усердно. М-да уж. Чем-то они похожи, чем-то они похожи.       Кенши отличил Джонни по габаритам. Он крупный, плечистый, у него плоский живот и узкая талия, плавно перетекающая в сильные бёдра. Джонни был подозрительно молодым в том сне Кенши, потому что именно таким он его и помнил. И Такахаши это не нравилось. Он хотел Джонни нынешнего — с лучиками морщин у глаз, линиями улыбки, смешного, но когда надо серьёзного. Такахаши просто… хотел Джонни, если разобраться.       Сон закончился тем, что Джонни вызвал его на бой, поманив киношным жестом, и сплюнул на землю кровью, помятый другими каратистами. Кенши обозвали финальным боссом карате, и он поморщился. Он? Финальный босс карате? Не смешите его экипировку!       Они сошлись в истинном равном бою. Кенши видел. Он был «синим». Джонни же ухмылялся зрячему сенсею, качая головой. Он был «красным».       — Знаешь, сенсей, если бы ты был зрячим, история бы повернула в другу-у-ую сторону, — сказал молодой голос Кейджа.       Кенши неуверенно поднял взгляд на бойца с «ака»-поясом, защищавшего челюсть в боксёрской стойке.       — Ну, сам знаешь, сенсей… — тем делом продолжил молодой актёр и задира, — ты спросил у меня про этот тупой чай, выпавший из автомата… И, типа, если бы ты не был слепым, ты бы не задал этот вопрос. Следовательно, я бы просто прошёл мимо.       По плечам Кенши прошла волна неприятной дрожи. В последний раз он чувствовал себя так погано, когда на него напали поздним вечером исподтишка, он не смог дать отпор и остался лежать растянутым на асфальте. Бедный синий, синий, синий человечек. Который чуть позже очнулся в больнице и понял, что он больше ни черта в этой жизни не увидит. Синий, «ао». Знак «иди».       И поступил с ним так вовсе не красный человек, не «ака». Напал свой.       Каратист.       Сон отстал от его головы. Кенши увидел своё страшное пыльное прошлое.       Весь мир — поле боя, помните? И асфальт — всё тот же татами. Ноги обуты в кроссовки и талия, увы, не перетянута понтовым чёрным поясом. Кенши такой же человек, как и все остальные. И он ничего не сможет поделать, если каратист с таким же чёрным поясом, сменивший кимоно на простые свитер и джинсы, приложит к его голове увесистый «ака»-кирпич.       — За что?! — крикнул знакомому лицу Такахаши, с красной головой отшатнулся, шокированными глазами вылупившись на предателя.       …И на этом его история была закончена. Вернее, Кенши Такахаши ушёл на хиатус.       Зритель поставил на долгую паузу, неудовлетворённый таким сюжетным поворотом. Никому не нужен был герой, который в один прекрасный вечер совершенно случайно лишился суперсилы. Никому не нужны были страдания Кенши и его матери, обнимавшей его слепую голову. Кенши ушёл из спорта, думая, что он ушёл навсегда. Он еле ориентировался в собственном доме — о каком татами могла идти речь? Гордый Такахаши даже брезговал пользоваться белой тростью, считая это признаком слабости. Мама предлагала ему снова начать жить вместе с ней, уверяя, что в этом нет ничего такого. Это просто… жизнь. А Кенши это злило. С кипящей и бурлящей кровью он просто двигался по Штатам, цепляясь за любой угол пальцами, выживая, в надежде, что на него все забьют.       Зритель решил разморозить старый фильм. Ткнул пальцем на проигрыватель, а там Кенши тошнит от резких движений, стоит на четвереньках и жалуется на японском, что жить так нельзя. В чём вообще смысл его жизни? Нафига он вышел из больницы в тот злополучный день в сопровождении старушки-матери? Кенши потерял самодисциплину.       — Такахаши-сан? Такахаши-сан, здравствуйте.       Кенши лежал на кровати, обняв плоский живот. Телефон просто лежал у его уха, пока слова с другого конца провода еле долетали до его шершавых небритых щёк.       — Такахаши-сан? — с прыгнувшим китайским акцентом.       Кенши поморщился. Он лёг на телефон щекой, пробормотав что-то невнятное.       — Это Лю Кан, — продолжил мужской голос. — Режиссёр. Помните, Вы… давали интервью три года назад, что Вы открыты к… фильмам с Вашим участием?       — Вы не поняли, — промурчал сонный Кенши чуть злобно. — Я боевой художник… Я не актёр.       Лю Кан сухо рассмеялся.       — Не актёр? Что же, хорошо, — слышится звук щёлкнувшей авторучки, слышится звук перелистнувшейся страницы. — Такахаши-сан. Давайте сотрудничать?       Кенши был злым настолько, что замахнулся вялой рукой, державшей телефон, на стену.       — Така…       — Нет. — Кенши цедил сквозь зубы. — Нет желания. И не звоните мне больше!       Слышится звук щёлкнувшей авторучки. Слышится скрип стержня с чернилами по бумаге.       Скрипы, шорохи, царапанье, вздохи, чайник на заднем плане…       Кенши понял — он ориентируется по звукам.       — Расскажите побольше о себе, пожалуйста, — произнёс Лю Кан спокойно. — Ваша личная история мне кажется интересной. Если Вы мне сейчас откажете, я пойму.       Кенши даже услышал, как китайский чёрт режиссёр улыбнулся. Противный звук отлипания зубов от слюнявой внутренней стороны губы.       Матрас скрипнул. Кенши принял сидячее положение, расположив дрожавшие кулаки на коленях.       — Вы что, хотите снять по мотивам моей поганой жизни фильм?       Лю Кан улыбнулся шире.       — И приукрасить. Врагами, неумёхами, выкрученным на максимум азиатским сеттингом и глубинным смыслом карате, дружбы и прочего дерьма.       — Пфф… — Кенши, горько усмехнувшись, низко клюнул головой. — Кто будет это смотреть?       — Мои последователи, ох, то есть, фанаты моего имени. А что?       — Не будут смотреть.       — Почему? — вновь царапнул по бумаге Лю Кан. Прямо как его личный психолог-шизовед.       — Потому что я так сказал.       — Аргумент… — и это зафиксировал.       Кенши похлопал себя по щекам в попытке взбодриться хотя бы немного.       — Если я завтра покончу с собой, — сказал он твёрже, — Вы всё равно снимете этот говно-фильм?       — Не покончите.       — Что?.. Почему?       — Потому что я так сказал.       Кенши из вредности сбросил. Но Лю Кан всё равно ему перезвонил. И Кенши, всё из той же вредности, вновь поднял трубку.       — Алло?! — крикнул он злобно.       — Я буду ориентироваться на Ваше эмоциональное состояние, — опять этот звук улыбки. Фу-у-у! — У Вас есть четыре года. Если не вернётесь на татами за этот срок и будете чувствовать себя всё так же плохо, я вычеркну Вас из списка крутых парней.       — Чёрт… — он взъерошил колючие волосы на своей голове. — Да Вы издеваетесь!       — Поймите. Этот фильм станет шансом не только для Вас рассказать свою историю через киношную призму… Он станет шансом и для других актёров. Я планирую связаться с новичками, а так же с актёрами, которые потеряли свою славу.       — И я здесь при чём? — не понял Кенши. — Мол, такой же, извините меня, лошпед?       — Ха-хах, да.       — Да идите Вы! — Кенши впервые за долгое время засмеялся. — Спорим, Джонни Кейдж сам Вам позвонит?       — О как.       — Он только получил Оскар. Но, сдаётся, скатится в рядовые актёры после громкого хайпа даже слишком быстро.       — Пройдёт столько времени… — зацокал языком Лю Кан. — Вы думаете, такой успешный актёр не удержит громкую славу?       — Семьдесят на тридцать. Не удержит.       Лю Кан вздохнул всё в ту же улыбку.       — Спорим, Джонни Кейдж на Вас клюнет?       Кенши чуть не раздолбал телефон на месте.       — Нет, ну это уже ни в какие, господин Лю Кан, ворота!..       — Да ладно Вам… — он что-то написал на бумаге. Явно что-то нехорошее. — Посмотрим, куда жизнь свернёт.       — Я не посмотрю, — настоял Кенши.       — Во-о-о. Уже сарказм пошёл в бой. Вот видите? Вы излечиваетесь душой!       Кенши неуверенно нажал на кнопку сброса вызова, судорожно вздохнув грудью. Мама спросила, крикнув с кухни, кто это такой звонил её сыну в столь поздний час. Кенши ответил: «Сверху. Господь». Мать чуть не выгнала идиота из дома.       Зритель всё-таки досмотрел фильм. Было неинтересно, но он всё сожрал. Почему? Потому что таков почерк Лю Кана. Сюжеты не сказать что свежие и не сказать что клёвые, но зритель всё равно приходит за добавкой, ибо такова его магия. Зрители защищают его фильмы, называют любимыми, даже если есть произведения и куда лучше. И Лю Кан уверен — его фильм про карате также поселится в сердцах его «последователей». А Кенши Такахаши пусть подавится. Хреновый хайпометр. Всё будет в дорогом бельгийском шоколаде. А если нет, свалит все неудачи на Шан Цунга.       — Ну и сон тебе снился, Кенши, — и вот, Джонни занял место в кинотеатре, притерев свою холёную жопку к своим. — Ещё и во флэшбэк твой перетёк… Мда-а. Не завидую. Я вообще снов не вижу.       — Если ты не видишь сны, значит, ты очень сильно устаёшь, — вздохнув, Кенши сел рядом с Кейджем. — Ну, либо ты очень тупой.       — Ох, попизди.       — Загугли.       — Не буду?       Как они и договорились, пришли на предпоказ вместе. В груди порхало странное чувство тревоги увидеть вовсе не ту картинку, что они ожидали, даже если Джонни лично дал оценку боевым элементам в фильме. Он работал глазами художника-Кенши. А Кенши, взамен, был его личным хайпометром. «Взаимная выгода», — скажете вы. «Это любовь, детка», — поржёт Джонни и обнимет любимого Кенши за плечи.