dodder

***

      Они шли уже неделю. Или две. Или месяц. Визерис перестал считать дни после того, как часы на его руке остановились — старые «Касио», подарок отца на шестнадцатилетие — теперь просто бесполезный кусок пластика на тонком запястье. Он не выбросил их. Почему-то не мог заставить себя снять ремешок, хотя стрелки замерли на отметке 11:47 уже неизвестно когда.       Они все еще шли молча. Это молчание стало их новым языком — тягучим, вязким, как тот смог, что спускался с холмов к вечеру. Визерис научился читать Дрого без слов. Напряжённые плечи — опасность рядом. Сжатые кулаки — он о чём-то думает, и мысли эти невесёлые. Короткий, резкий взгляд в сторону — проверь, не отстал ли.       Мужчина больше не смотрел на него так, как тогда, у стены. Тот дикий, голодный взгляд исчез, спрятался куда-то глубоко, под маску спокойного профессионализма. Иногда Визерису казалось, что Дрого вообще забыл о поцелуе. Или сделал вид, что забыл. Но Визерис не забыл.       Губы помнили. Пальцы помнили — те, что беспомощно цеплялись за серый бетон. И ещё кое-что помнило — то самое, что заставляло его краснеть по ночам, когда он лежал в темноте и не мог уснуть. Ненависть к себе стала привычной.       На восьмой день — если считать с того утра, когда они сбежали от Петира — дорога привела их к разрушенному мосту. Река внизу была чёрной, маслянистой, с радужными разводами на поверхности. Химия. Или что-то похуже. Визерис поёжился, глядя, как медленно плывут по течению обломки дерева и… кажется, трупы. Он предпочёл не всматриваться. — В обход, — сказал Дрого, даже не раздумывая. — Километра два на север, там есть пешеходный переход. — Откуда ты знаешь? — спросил Визерис. Голос прозвучал хрипло — он почти не разговаривал последние дни. Лишь пара дежурных фраз по дороге. — Был здесь раньше. До всего этого.       До всего этого. Визерис не стал спрашивать, когда именно — до апокалипсиса или после. Не хотелось слышать голос Дрого, когда тот говорит о прошлом. В этом голосе всегда появлялась странная, непривычная мягкость, которая пугала больше, чем крики.       Визерис кивнул на предложение идти в обход. Кажется, ему было уже все равно, лишь бы переставлять ноги. Лишь бы быстрее куда-то дойти. Дорога тянулась вдоль берега, мимо обгоревших машин и перевёрнутых лодок. Воздух пах гарью и чем-то отвратительным, может быть, разлагающейся органикой.       Дрого шёл быстро, но Визерис уже привык к этому темпу. Ноги болели, но не подкашивались. Он научился терпеть боль. Научился не ныть. Научился делать то, что велят, не задавая вопросов. Дрого выбил из него дурь. Или не выбил, а загнал внутрь, где она копилась, росла, превращаясь в тёмное и опасное. В обиду, которая требовала выхода.

***

      К вечеру они нашли заброшенную заправку. Магазин при ней был разграблен, но Дрого всё равно обошёл полки, собирая то, что могло пригодиться — несколько банок тушёнки с погнутой крышкой, пакет соли, зажигалку без кремня. Визерис сидел на полу у кассы, прислонившись спиной к стойке, и смотрел, как мужчина двигается между стеллажами.       Он заметил это не сразу — Дрого стал чаще смотреть на него. Короткие, быстрые взгляды, которые юноша ловил краем глаза. Раньше мужчина проверял, на месте ли он, не отстал ли, не случилось ли чего. А теперь — нет. Теперь он смотрел иначе.       Оценивающе. Изучающе. Он уже видел этот взгляд. Уже знал. На него смотрят как на вещь. Или как на добычу. Разницы нет. Только новая порция отвращения, заглушающая последние всхлипы глупой надежды.       Визерис отвёл взгляд первым. Он не хотел знать, что означают эти взгляды. Странные игры в которые пустился Дрого после встречи с Петиром — уже надоели. Хотелось покоя. И как только казалось, что наконец все встает на свои места, Визерис опять замечал чужой интерес.       Ночью он привычно не спал. Лежал на спальнике — тонком, почти прозрачном от старости — и слушал, как ветер гуляет в разбитых окнах заправки. Дрого устроился у входа, как всегда, подперев плечом косяк.             Ходоков поблизости не было. Это казалось странным, непривычным. Будто весь мир замер в ожидании чего-то. Возможно, еще более страшного, чем полчища "людоедов". Возможно, Визерис сам приблизил это, не в силах вынести мучительное ожидание. — Дрого, — тихо позвал Визерис. — Что? — Ты спишь? — Нет.       Визерис помолчал. Слова ворочались на языке, как живые — скользкие, тёплые, опасные. Он знал, что не должен их говорить. Знал, что это спровоцирует, что Дрого может взбеситься. Но внутри закипало что-то, что требовало выхода. Злость. Обида. Отчаяние. Желание показать, что Дрого тоже может быть всего лишь чье-то тенью. — Я думал о Петире, — наконец выдавил Визерис и замер, испугавшись собственных слов.       Тишина была настолько плотный, что ее можно было пощупать. — Зачем? — Голос Дрого звучал ровно, но Визерис услышал — в нём что-то щёлкнуло. — Он знал, чего хотел. — Визерис говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Он смотрел на меня и видел меня. Не кого-то другого. Не напоминание. Меня. — Заткнись, — тихо сказал Дрого. — Что? Это правда. Он предложил остаться, сказал, что у них хорошо. Может быть там впереди уже нет никакого карантина, может быть мы просто идём в никуда? А я уже устал от неопределённости, Дрого. — Визерис почувствовал, как губы кривятся в усмешке. — Может, я зря ушёл? Может, стоило…       Он не договорил. Потому что Дрого оказался рядом быстрее, чем Визерис успел моргнуть. Тяжёлое тело навалилось сверху, прижимая к полу. Рука сжала горло — не сильно, но достаточно, чтобы перекрыть дыхание. — Ты что, хочешь, чтобы я тебя убил? — прошипел Дрого, в темноте его глаза блестели — дико, бешено. — Нет, — выдавил Визерис. — Я хочу, чтобы ты понял. — Понял что? — Что я не она. — Голос Визериса дрожал, но он продолжал. — Я никогда не буду ей. Я — это я. И если ты хочешь меня — то хочешь меня, а не её отражение. А если нет… если я для тебя просто кусок мяса, который напоминает о том, кого ты не получил… — он сглотнул, — то, может, Петир был бы лучше.       Дрого замер. Визерис чувствовал его дыхание на своём лице — горячее, прерывистое. Пальцы на горле чуть ослабли, но не отпустили. Мужчина смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде было всё — ярость, боль, голод, отчаяние. — Ты не знаешь, что говоришь, — прохрипел Дрого. — Ты понятия не имеешь… — Тогда докажи, — перебил Визерис. Сердце колотилось где-то в горле, но он не отступал. — Докажи, что я не ошибся. Сделай что-нибудь. Что угодно. Только перестань смотреть на меня как на ее призрак.       Это была последняя капля. Дрого позволил себе сорваться.       Он не помнил, как это началось. Одно мгновение он сжимал горло Визериса, стараясь удержать себя в руках, а в следующее — рвал куртку юноши, сминая тонкую ткань в кулаках.       Визерис вскрикнул — коротко, испуганно, попытался оттолкнуть, кажется наконец осознав то, что натворил. Но Дрого был тяжелее, сильнее, злее. Он прижимал его к полу, не оставляя пространства для движения. — Ты хотел этого, — прорычал он, нависая сверху. — Ты сам этого хотел.       Визерис не мог дышать. Не от руки на горле — Дрого убрал её, переключившись на одежду. От страха. От того, что происходило. От того, что он сам спровоцировал, сам попросил, сам…       Ремень. Треск ткани. Холодный воздух на голой коже. Визерис зажмурился, когда услышал, как расстёгиваются штаны Дрого.       Это было больно. Очень больно. Не так, как пощёчины. Не так, как ремень. По-другому. Глубже. Визерис вцепился ногтями в пол, закусил губу, чтобы не закричать. Слёзы текли по щекам, но он не издал ни звука.       Дрого тяжело дышал — над ухом, в волосы. Каждое движение было грубым, резким, без намёка на нежность. Он не целовал Визериса. Не смотрел на него. Просто брал — то, что сам же запрещал кому-либо брать.       Визерис чувствовал, как что-то внутри него ломается. То, что ещё теплилось там, глубоко. Последняя надежда на то, что Дрого видит в нём человека. Кажется, это было ошибкой. Никто не видел в нём человека. Все видели лишь надоедливый сорняк, который почему-то не выдернули. Визерис устало закрыл глаза и отключился.

***

      Он очнулся от холода. Лежал на боку, свернувшись калачиком, и не мог пошевелиться. Каждое движение отдавалось тупой болью внизу живота, в пояснице, в бёдрах. Одежда была порвана, но натянута — кто-то попытался привести его в порядок. Не из заботы. Из практичности. Нельзя, чтобы замёрз.       Дрого сидел в углу. Он непривычно съёжился, будто пытался исчезнуть из этого мира. Визерис не сразу его увидел — темнота скрадывала очертания. Но дыхание выдавало. Тяжёлое, прерывистое. Не такое, как у спящего человека. Такое бывает после долгого бега. Или после того, что не можешь выкинуть из головы. — Ты в порядке? — спросил Дрого. Голос его сел, сорвался на хрип.       Визерис не ответил. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как по щеке скатываются слезы. Он не вытирал их. Не было сил. — Визерис. — Не называй меня так, — прошептал он. — Как? — По имени. Ты не имеешь права.       Дрого замолчал. Надолго. Так надолго, что Визерис подумал — ушёл. Или уснул. Или умер. Ему было всё равно. — Я не должен был, — сказал мужчина наконец, глухо, будто в стену. — Я знаю. Я… — Ты хотел этого, — перебил Визерис. Голос не дрожал. Только губы. — Ты сам этого хотел. Это твои слова, Дрого.       Мужчина ничего не ответил. Визерис закрыл глаза. В голове крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка. Он сам это спровоцировал. Сам сказал «докажи». Сам предложил себя. Сам. Но это не делало боль меньше. И не делало Дрого менее виноватым.

***

      Утром они не смотрели друг на друга. Визерис собрался молча — натянул рваную куртку, застегнулся, как мог. Болело всё. Каждый шаг отдавался тупой пульсацией внизу спины. Но он шёл. Потому что выбора не было.       Дрого шёл впереди. Как всегда. Только теперь плечи его были опущены, а шаг — тяжелее обычного. Он не оборачивался. И Визерис был благодарен за это. Он не знал, что будет дальше. Не знал, сможет ли смотреть в глаза этому человеку.       Внутри него, там, где раньше жил стыд и ненависть, где в глубине начинало трепетать что-то нежное — теперь зияла пустота. Холодная. Чёрная. И в этой пустоте не осталось места ни для чего — ни для страха, ни для ненависти, ни для надежды. Только боль. И тишина.