dodder

***

      Они шли до рассвета. Визерис не помнил, как двигались ноги. Как переставлял их, как обходил препятствия, как дышал. Тело работало на автомате, пока сознание переваривало то, что случилось у стены.

Поцелуй.

      Он касался пальцами губ, снова и снова, будто надеялся стереть ощущение. Не получалось. Оно въелось в кожу, в память, в душу, в самые глубины, куда Визерис боялся заглядывать.       Дрого шёл впереди. Молчал. Не оборачивался. Визерис смотрел на его широкую спину, на то, как напряжены плечи, как сжаты кулаки. Мужчина не был спокоен — это читалось в каждом движении, в каждом шаге. Но он не говорил ни слова. Не оправдывался. Не объяснял. Просто вёл их вперёд, прочь от лагеря Петира, прочь от того, что случилось.       К пяти утра Визерис начал падать. Не в переносном смысле — ноги подкашивались, он спотыкался на ровном месте, несколько раз едва не рухнул лицом в потрескавшийся асфальт. Дрого наконец заметил. Или просто решил, что достаточно. — Стой, — бросил он и свернул в ближайший подъезд.       Внутри пахло мочой и прелыми обоями. Лестница была завалена мусором. Дрого поднялся на второй этаж, проверил ближайшую квартиру — дверь оказалась незапертой. Внутри — пустота, перевёрнутая мебель, разбитое окно в одной из комнат. Но было сухо. И относительно чисто. — Отдыхаем, — сказал Дрого и опустился на пол, прислонившись спиной к стене.       Визерис сел напротив. Не рядом — именно напротив, чтобы видеть лицо мужчины. Чтобы понимать, чего ждать. Он ждал продолжения. Ждал, что Дрого скажет что-то о поцелуе. Объяснит. Или ударит. Или сделает что-то ещё — то, от чего у Визериса снова пересохнет в горле. Но ничего не произошло.       Дрого просто закрыл глаза и, кажется, уснул. Или притворился. Визерис не стал проверять. Он сидел, сжимая колени руками, и смотрел на мужчину. Рассматривал. Впервые без страха, без желания отвернуться. Или нет — страх все же был. Но другой. Не тот, когда ждёшь удара. А тот, когда ждёшь… чего-то ещё. Новый фокус, который может выкинуть этот непредсказуемый человек.       Дрого был не особо привлекательным. Слишком грубые черты, шрамы, тяжёлая челюсть. Но в этом было что-то настоящее. Не фальшивое, как у людей из прежней жизни. Не купленное за деньги. Простое. Животное. Живое. Визерис поймал себя на мысли, что не отводит взгляд. И испугался.

***

      Он проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Грубо и настойчиво, будто пытаясь вытрясти всю душу. — Вставай, — голос Дрого звучал глухо, будто издалека. — Стемнеет скоро.       Визерис открыл глаза. Сквозь разбитое окно лился серый свет — день клонился к вечеру. Он проспал несколько часов. Или больше — трудно сказать.       Дрого уже стоял на ногах, натягивая рюкзак. Лицо спокойное, собранное. Никаких следов ночного безумия. Будто не было ни поцелуя, ни слов «ты мой». Будто Визерису всё приснилось. Но губы помнили. — Есть хочешь? — поинтересовался Дрого, протягивая ему сухарь.       Визерис взял. Пожевал. Проглотил. Знакомо не чувствуя вкуса.       Они снова шли. Молча. Тени удлинялись, смог сгущался, воздух становился плотным и липким. Визерис смотрел под ноги, стараясь не думать. О поцелуе. О том, как дрожали руки Дрого, когда он прижимал его к стене. О том как он почему-то ответил.

Он ответил.

      Эта мысль возвращалась снова и снова, как больной зуб, который не вырвать. Он ответил. Не оттолкнул. Не закричал. Не вырвался. Приоткрыл рот. Позволил языку Дрого войти внутрь.

Почему?

      Визерис перебирал варианты. Страх? Да, он боялся. Но не настолько, чтобы парализовало. Шок? Возможно. Или… или то самое гадкое чувство, которое он отказывался признавать.       Он вспомнил, как возбудился тогда, в квартире, когда Дрого бил его ремнём. Как было стыдно. Как мерзко. А сейчас стыда почти не осталось. Осталась только пустота — и в этой пустоте что-то шевелилось, расправляло крылья.       Визерис ускорил шаг, поравнялся с Дрого. Почти впервые за несколько дней. — Зачем ты это сделал? — его голос прозвучал хрипло, но ровно.       Дрого не ответил. Продолжал идти, глядя прямо перед собой. — Дрого. — Не сейчас, — отрезал мужчина. — А когда? — Визерис не знал, откуда в нём взялась эта наглость. Может быть, от бессонницы. Может быть, от отчаяния. — Ты целуешь меня, говоришь, что я твой, а потом делаешь вид, что ничего не было. Я имею право знать.       Дрого остановился. Резко, так, что Визерис едва не врезался в него своим плечом. Мужчина повернулся — медленно, будто собирался с силами. Глаза — тёмные, уставшие, но внутри них всё ещё горело то дикое, ночное. — Ты хочешь знать, зачем? — спросил он тихо. — Я сам не знаю. Я увидел, как этот… как он на тебя смотрел. И всё. Сорвался. — Сорвался? — Визерис не верил своим ушам. — Ты просто сорвался? — А что ты хочешь услышать? Что я влюблён? — Дрого усмехнулся. Криво, горько. — Не дождёшься. Ты не она. Ты даже не женщина. Ты — напоминание. Которое бесит. Которое я не могу выкинуть из головы.       Визерис почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Напоминание о Дейенерис?       Дрого промолчал. Но молчание было ответом. — Ты… Делаешь все это лишь потому что я похож на неё? Все эти взгляды, касания… поцелуй. — Голос Визериса дрогнул, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Да, — сказал Дрого. Просто. Без оправданий. — Поэтому. Визерис отшатнулся. Словно получил пощёчину, хотя пощёчины от Дрого были привычнее. Они хотя бы не оставляли таких ран. — Ты больной, — выдохнул он. — Возможно, — согласился Дрого. — Но это не меняет того, что ты идёшь со мной. И будешь идти, пока я не приведу тебя к ней. — К ней. — Визерис рассмеялся истерично и нервно. — Ты приведёшь меня к сестре и что? Скажешь: Дейенерис, прости. Я трахал твоего брата, потому что он напоминает мне тебя?       Дрого двинулся на него так быстро, что Визерис не успел даже испугаться. Сильная рука схватила за ворот куртки, приподняла, прижала к стене ближайшего дома. — Я не трахал тебя, — прорычал мужчина. — Пока не трахал. И не смей говорить о ней. Ни слова.       Визерис смотрел в эти бешеные глаза и почему-то не чувствовал страха. Только злость. Только горечь. Только желание сделать больно — так же, как больно ему. — А хочешь? — спросил он тихо. Губы кривились в усмешке. — Хочешь трахнуть меня? Прямо здесь? Чтобы было на что подрочить, когда вспоминаешь её?       Дрого болезненно вздрогнул и замер, словно статуя. Визерис видел, как борются внутри мужчины противоречия. Как сжимаются и разжимаются пальцы на его куртке. Как ходят желваки и темнеет взгляд. — Ты не знаешь, что говоришь, — прохрипел Дрого. — Знаю. — Визерис вдруг осознал, что говорит правду. Он знал. Знал, что провоцирует. Знал, что рискует. Знал, что Дрого может ударить. Может задушить. Может сделать то, от чего потом будет тошнить. И всё равно продолжал. — Ты хочешь меня. Не её. Меня. Потому что я здесь. Потому что я под рукой. Потому что больше никого нет.       Дрого отпустил его. Резко, будто обжёгся. Отступил на шаг. Два. Три. Будто ища спасительную дистанцию. — Ты ничего не понимаешь, — сказал он. Уже спокойнее. Устало. — Тогда объясни. — Нечего объяснять. — Дрого развернулся и пошёл дальше. — Идём. Скоро ночь.       Визерис стоял, глядя ему вслед. Потом медленно сполз по стене, сел на корточки и закрыл лицо руками. Он только что сам предложил себя. Добровольно. Не из страха. Не из подчинения. А потому что… потому что хотел увидеть, что будет. Хотел проверить — насколько Дрого готов зайти. И насколько сам Визерис готов за ним пойти. Ответ оказался страшным.

Он был готов. Не важно как далеко это зайдет.

***

      Дрого не смотрел на него остаток дня. Визерис брел следом, чувствуя себя раздавленным и пустым. Не от голода — от всего сразу. От слов, которые сказал. От реакции Дрого. От того, что не получил ни удара, ни объяснений, ничего, что могло бы поставить точку. Неопределённость была хуже любого насилия.       К ночи они нашли убежище — полуразрушенный гараж с ямой в полу, затянутой ржавым листом железа. Дрого проверил углы, забаррикадировал дверь и сел в дальнем углу, подальше от Визериса.       Юноша сел напротив. Как в прошлый раз. Только теперь между ними было не молчание ожидания, а молчание войны. — Ты злишься, — бросил Визерис. — Нет. — Злишься. Потому что я сказал правду. — Ты сказал чушь, — поправил Дрого. — Ты ничего не знаешь о моих чувствах. И о том, что я думаю. — Тогда скажи. — Зачем? Чтобы ты снова начал играть в жертву? Или в соблазнителя? — Дрого усмехнулся. — Ты не умеешь ни в то, ни в другое. Ты просто напуганный мальчишка, который не знает, чего хочет. — А ты знаешь?       Дрого замолчал. Визерис ждал его ответа. Секунда. Другая. — Нет, — сказал мужчина наконец. И это «нет» прозвучало тяжелее любого признания. — Не знаю. Я думал, что знаю. А теперь… — Он провёл рукой по лицу, — теперь я не уверен ни в чём. Кроме того, что должен доставить тебя живым. Остальное — неважно. — Неважно? — Визерис не поверил своим ушам. — Ты целуешь меня, говоришь, что я твой, а потом говоришь, что это неважно? — Я сказал «неважно» по сравнению с твоей жизнью, — устало ответил Дрого. — Всё, что между нами происходит — или не происходит — вторично. Первично — чтобы ты не сдох.       Визерис хотел спросить, что если он сам не против чтобы… между ними что-то произошло. Но не спросил. Потому что ответа на этот вопрос он не знал. И боялся узнать.

***

      Визерис лежал на спине, смотрел в потолок и слушал, как Дрого ворочается в двух метрах. Тишина давила на уши, на виски, на грудную клетку. Где-то за стеной выли ходоки. Или собаки. Или ветер. Или здравый смысл.       Он думал о том, что будет, когда они доберутся до карантинной зоны. Увидит ли он Дейенерис? Что скажет ей? Что скажет Дрого? Сможет ли он смотреть в глаза сестре, зная, что целовался с мужчиной, который любит её? Сможет ли он смотреть в глаза Дрого, зная, что тот видит в нём только тень?       Визерис повернулся на бок, свернулся калачиком. Он не хотел быть тенью. Он хотел быть собой. Тем, кого видят. Тем, кого… хотят. По-настоящему. Не из-за сходства. Не из-за отчаяния. А просто потому, что это он. Но в этом мире, где не осталось ничего, кроме выживания, такие желания казались роскошью. Слишком дорогой. Слишком опасной. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось.

Губы все еще горели.