Жизненно важный

Было почти не больно. А может, больно, не знаю. Хуже всего было странное, до паники неприятное чувство, что во мне чего-то не хватает. Как будто вырезали какой-то жизненно важный орган. Я смог открыть глаза. Оказалось, что я был уже не в полуразрушенном вестибюле, а в больничном крыле школы. — Профессор, он очнулся, — взволнованно произнес женский голос. Я повернул голову и увидел склонившуюся надо мной МакГонагалл, которая обеспокоенно вглядывалась мне в лицо. Она выглядела значительно лучше, чем в прошлый раз — мантия снова целая и опрятная, аккуратная прическа без выбивающихся локонов, щеки приобрели розоватый оттенок, прогоняя бледность. Значит, все уже закончилось? Все хорошо? Позади нее стоял профессор Дамблдор, который увлеченно перебирал конфеты из какого-то маленького пакетика. Увидев, что я на него смотрю, директор заулыбался и положил пакет на тумбочку, на которой не было свободного места от изобилия различных сладостей. — О, мистер Малфой! Рад, что ты, наконец, очнулся. Как себя чувствуешь? — Вроде бы нормаль… И тут я понял, чего мне так остро не хватает. — Где Поттер?! — едва ли не закричал я. В голове была звенящая пустота. С заднего фона исчез легкий шепот чужих мыслей, который стал за это время настолько родным и привычным. Неужели он… неужели… — Все в порядке, — поспешил успокоить меня Дамблдор, присаживаясь на край кровати. — Мисс Грейнджер смогла найти отличный ритуал, который мы усовершенствовали и провели, пока вы были без сознания. — И он… жив? — уточнил я, не веря. — О, да, мистер Поттер благополучно вернулся в свое тело и чувствует себя прекрасно. Он очнулся практически сразу. А вот твое тело было немного повреждено, поэтому тебе потребовалось чуть больше времени на восстановление. Вернулся в свое тело. Живой. Я готов был разрыдаться. Живой, мой. И мы скоро увидимся! Вживую! И я смогу… обнять его. Наконец-то прикоснуться. Наконец-то быть абсолютно счастливым. Пришлось торопливо взять себя в руки, обуздывая чувства. Я оглянул свои руки. От недавних порезов остались лишь красноватые полосы. А вот на запястьях были какие-то совсем свежие порезы в виде каких-то рун. — Это было необходимо для ритуала, — пояснил Дамблдор, увидев, куда я смотрю. — Все сложилось как нельзя лучше. Ритуал можно было проводить только когда тело ослаблено, тогда душу легче изъять, по сути, она сама готова выйти. Все прошло более, чем удачно. — Но как мы выжили после Авады? — спросил я, стараясь отвлечься от мыслей о Поттере. — Альдин Картц, — вдруг вмешалась в разговор профессор МакГонагалл. — Он стоял недалеко от тебя и смог оттолкнуть от проклятия. — И он…? — Мистер Картц в порядке, — улыбнулась женщина. — Он оказался очень везучим. Я усмехнулся. И тут меня осенила еще одна мысль. — А как… — я запнулся. — Поттер смог вернуться в свое тело? Ну, то есть… его ведь похоронили? — Верно, — кивнул Дамблдор. — Но сразу после его смерти я излечил все травмы и наложил на тело мистера Поттера заклинание стазиса. Поэтому оно не было повреждено, если ты об этом. Я нахмурился. — Сразу после его смерти? Погодите, то есть, вы знали, что он выживет?! Заранее? Тут даже профессор МакГонагалл обернулась к старому магу, с трудом скрывая свое любопытство. Директор вздохнул. — Я не знал. Но я догадывался и надеялся, что это может произойти. — Как? — удивленно спросил я, требуя объяснений. — Душа Гарри была поделена надвое, — все-таки решился рассказать директор. — Одна часть принадлежала ему, а вторая — Воландеморту, как тебе известно, это был его крестраж. Я кивнул. — Но Её Величество Смерть строго следует своим правилам. Одно умершее тело — одна душа. И она забрала душу Воландеморта, а душу Гарри отвергла. Она вернулась, но войти в уже мертвое тело не смогла. Я задумался. «Не знал, что у Смерти имеются какие-то правила», — по привычке мысленно усмехнулся я. Но мне никто не ответил. От этого в сердце больно ёкнуло. Я понимал, что нужно радоваться, но я уже так привык постоянно чувствовать его рядом, всегда знать, в каком он настроении, что чувствует. Ощущать его поддержку. — Но почему тогда именно я? — тряхнув головой, я переформулировал вопрос. — Почему он вселился именно в меня? Дамблдор как-то лукаво усмехнулся. — Душе нужна была какая-то привязка, чтобы иметь право вселиться в тело. Чаще всего это очень сильные эмоции. — Но в тот момент очень многие испытывали к нему сильные чувства, — продолжал не понимать я. — Его друзья очень сильно сожалели о его смерти, взять хотя бы Гермиону, которая ходила как тень. Да и многие ученицы была в него без памяти влюблены. — Дружбы, печали, сожаления, а уж тем более легкой влюбленности было недостаточно, — помотал головой маг. — Здесь необходимо было что-то гораздо, гораздо сильнее. Что-то осознав, профессор МакГонагалл едва слышно хихикнула, смущенно прикрыв губы ладонью. Сначала я непонимающе смотрел на нее, но потом до меня все-таки дошло. Но неужели уже тогда мои чувства к нему были настолько сильными? Настолько, что перевесили их многолетнюю дружбу и невероятно глубокую печаль Гермионы? Видимо, да. — Тогда я еще не был уверен, получилось ли бы у нас отделить душу Гарри от его носителя, но, к счастью, мисс Грейнджер решила этот вопрос, — улыбнулся Дамблдор. — Спасибо ей за это. Что ж, ну а сейчас мы с профессором МакГонагалл тебя оставим. Тебе нужно хорошенько набраться сил, так что отдыхай. О, и попробуй те шоколадные конфеты у тебя на тумбочке. Они просто восхитительные. Он встал и вышел из палаты, что-то напевая себе под нос. Профессор МакГонагалл тоже хотела пойти за ним, но у самой двери обернулась и открыла рот, будто хотела что-то сказать, но тут же передумала. Она улыбнулась мне, но, кажется, с какой-то легкой горечью. — Поправляйтесь, мистер Малфой, — наконец, сказала она и вышла. А у меня остался привкус какой-то недосказанности от всего разговора. *** Я ждал его. В этом я мог честно самому себе признаться. Пожалуй, Поттер научил меня быть искренним, хотя бы с самим собой. И с ним тоже. Но он не пришел. Ни на этот день, ни на следующий. Это меня немного удивило и даже обидело, но я чувствовал, что не имею на это права. Да и не следовало мне так много думать о нем, хотя это было очень сложно. Мы несколько месяцев были вместе двадцать четыре часа в сутки, связанные настолько, насколько это вообще было возможно. Разумеется, я не мог не думать о нем. Он стал частью меня самого. Ко мне приходили Панси и Тео, заглядывал один раз Блейз и еще несколько слизеринцев. И каждый раз я нервно вздрагивал, когда дверь открывалась, ожидая желанной встречи. Которой все не происходило. Под вечер второго дня ко мне пришла Грейнджер. — Привет, Драко, — робко улыбнулась она, заходя внутрь. Я инстинктивно заглянул ей за спину, не стоит ли за ней темноволосый гриффиндорец, но она пришла одна. В ее руках был пакет из Сладкого Королевства. — Вот, принесла тебе тут всякого. Она несмело положила пакет на тумбочку, где и так было много всякого. Почему-то каждый приходящий ко мне считал своим долгом принести что-нибудь сладкое. Кажется, Грейнджер чувствовала себя максимально некомфортно, но я не мог понять, почему. Поттер бы сказал, он знает ее досконально. Все-таки я безумно к нему привык. И ужасно скучал. — Спасибо, — я слабо улыбнулся ей в ответ. Она замялась, не зная, что еще сказать, и нервно перебирая волосы. — Как ты себя чувствуешь? Уже лучше? — наконец, выпалила она. — Грейнджер, в чем дело? — я не выдержал, спросив грубее, чем следовало бы. Девушка совсем поникла. — Драко, мне нужно рассказать тебе кое-что, — произнесла она, не глядя мне в глаза. — Но тебе это не понравится. — Говори, — кивнул я. — Переживу. Она выдохнула и зажмурилась. — В общем, Гарри, он… Драко, он ничего не помнит. — Что? — нахмурился я. — Как это? Вообще ничего не помнит? — Ну, из того, что происходило, когда он был в тебе, — она все еще не смотрела на меня. — Его последнее воспоминание при пробуждении — момент его смерти. А дальше ничего. Драко, мне жаль. Осознание пришло не сразу. Я нахмурился, глядя на то, как она тяжело дышит и взволнованно заламывает пальцы. Почему ее это так расстроило? Что в этом такого? А потом до моего сознания дошло. Не помнит. Он. Ничего. Не помнит. Ни наших споров. Ни наших шуток. Ни наших разговоров обо всем на свете. Ни то, как он меня поддерживал. Ничего не помнит обо мне. Не помнит, как говорил, что я нравлюсь ему изнутри. Не помнит меня настоящего. Не помнит о моих чувствах. Не помнит наших обещаний. Не помнит, как хотел быть рядом со мной. Нашего признания друг другу. Не помнит слияния наших сознаний и победы над Воландемортом. Ничего не помнит. Эта мысль пронеслась в голове пожаром, сжигая всё дотла. Всё, что было там хорошего и светлого. Я отвернулся от девушки, одновременно запирая этот пожар глубоко в подсознании и сжимая до боли челюсть. Ничего. Я это переживу. Наверное. — Драко, прости, — Гермиона почти плакала. — Я пыталась с ним поговорить, но он помнит лишь то, как вы были недругами, поверь, ему тоже трудно перестроиться, все осознать. Возможно, со временем он… — Все хорошо, — я повернулся к ней и даже смог улыбнуться. — Не помнит и не помнит. Мне-то какая разница? Девушка опешила. — Драко, не говори так, — всхлипнула она. — Вы же… Ты… Я все видела, и не ври мне. Я знаю, что между вами происходило. Ну, то есть, только, догадываюсь, конечно, но это было видно! Не делай вид, что все хорошо! — А что ты мне предлагаешь? — грубо спросил я. — Плакать в подушку? Бежать к нему, умолять, просить вспомнить? Что? Девушка потупилась. — Но должен же быть выход. Драко, не сдавайся! Я отвернулся к окну. Я больше не хотел ее слышать. Просто хотел, чтобы меня оставили в покое. Немного потоптавшись у кровати, Гермиона неловко попрощалась и, не дождавшись ничего в ответ, тихо вышла. Весь оставшийся день я старался не думать об этом и скрыться за привычной маской безразличия, но мою нервозность заметила даже мадам Помфри, которая запретила остальным посетителям приходить ко мне и дала на ночь какое-то снотворное. Но даже оно не помогло. Я ворочался в кровати, проклиная себя за слабость, за доверчивость, за дурацкую привязанность. О чем бы я ни думал, все мысли сводились к одному и тому же. И каждый раз, когда разум делал мне небольшое послабление, и я готов был вот-вот уснуть, я по привычке пытался нашарить его сознание и заглянуть в его сны, как обычно делал перед сном. Не найдя его, я начинал паниковать и снова просыпался, и все повторялось по кругу. Выбесившись окончательно, я со злостью кинул подушку в стену, встал на ноги и подошел к окну. Наверное, мне было бы легче, даже если бы он просто умер. Я боялся возвращаться к учебе. Боялся увидеть его на занятиях, в большом зале, в коридорах. Увидеть, отвести глаза, сделать вид, что ничего не было, пройти мимо. Видеть его взгляд, непонимающий или даже презрительный. Это было бы выше моих сил. Столько лет не позволять себе даже мечтать о нем, даже неправильно мыслить в его сторону, потом внезапно обрести, попробовать, начать верить, надеяться, думать о том, что имеешь, наконец, на него право и… потерять окончательно. В сто раз хуже, чем просто мечтать, представлять себе. Потому что тогда ты хотя бы знаешь, что этого на самом деле не было. Но я знал, что было. Увидел, как бы это могло быть. Я прислонился лбом к ледяному, запотевшему стеклу. И что есть сил закричал. От стихийного выброса магии стекло лопнуло, разлетевшись на сотни осколков. Точно так же, как и мое сердце.