rethinking

ПЕРВОЕ ПИСЬМО

Кому: М…… ……, Бэтчилор От: Гарри Поттера, Тилбери

      Наверное, мне стоило бы начать эту историю с рассказа о себе и своей семье для того, чтобы у тебя появилось целостное понимание той ситуации, с которой мне пришлось столкнуться. Я бы не назвал её особенной, так как уверен, что за долгие годы существования высшего образования сталкивался с ней не я один. И более того – я видел, как такие же маленькие аспиды искали своё место под солнцем. Однако осознание того, что я такой идиот не один ни капли не ослабляло грусть и огорчение, свалившиеся на меня после произошедших событий.       Детство моё проходило обыкновенно – единственный ребёнок из семьи со средним достатком. Тебе это, конечно, не знакомо. Мама была домохозяйкой, а отец продавал элитную недвижимость более богатым людям, в то время как мы жили в районе блокированной застройки и пару раз в неделю ездили в Лидл. Моррисонс посещали только по особым случаям и крайне редко покупали что-то дороже 20-ти фунтов. Повторюсь, мы не были бедной семьёй, и моё рождение пришлось на те осознанные годы родителей, когда взрослые люди давно принимают обдуманные решения и несут ответственность за свои поступки, но я всё же незапланированный ребёнок. Деньги у них были, но явно не на третьего члена семьи, требовавшего огромных затрат, поэтому им пришлось контролировать свои расходы в два раза усерднее, а мой отец до сих пор не выносит вида и запаха макарон. Однако позже они смогли восстановить прежний достаток, и я с уверенностью могу сказать, что мои детские годы были счастливыми. Они копили мне на колледж, а я старался участвовать во всей внеурочной деятельности, которая только попадалась мне на глаза, для того, чтобы меня взяли на полную стипендию. Пускай и уроки я учил кое-как.       Одной такой деятельностью оказался тот самый благотворительный конкурс в поддержку детям с кожными заболеваниями. Мы писали короткие рассказы в журнал для юных литераторов «Kind words», деньги с продажи которого отправлялись в благотворительный фонд. И я его выиграл, меня напечатали. А благодарственное письмо мне и моим родителям вручал сам Принц Уильям. Представляешь мою радость? Нам с материю провели экскурсию в тогда ещё современной больнице для детей и подарили три упаковки желейных младенцев. Пару дней в своей школе в Тилбери я был настоящей звездой, ребята постарше даже здоровались со мной на переменах, но всё быстро улеглось и жизнь потекла своим чередом. Я не знал, что моя победа значила для тебя, но всё равно рад, что маленькому мне удалось побыть главной новостью школы.       Вспоминая твои слова, я хочу уточнить, что не привык жаловаться на родителей и высказывать недовольство методам их воспитания хотя бы потому, что я вырос хорошим человеком, и они многому меня научили, однако даже в самом вкусном наборе сладостей можно обнаружить лакрицу.       В детстве я был… не то, чтобы самым послушным ребёнком. Иногда, бывало, так, что я не мог усидеть на месте и пару минут, будто маленький небожитель в моей голове толкал меня на разные опасные действия, чтобы выбраться из моей разбитой головы, и я носился по комнате, воображая себя пиратом или супергероем. Или я мог забираться на высокие деревья, игнорируя предостерегающие крики матери, или вскакивать во время уроков в школе, доводя молоденькую учительницу рисования до нервного срыва. Счастливое детство из этого и состоит. Ты читаешь о подвигах Геракла и гоняешь по двору соседскую кошку, стреляешь в воробьёв камнями из рогатки и зловеще смеёшься над рыбой, которую мама разделывает на ужин. Смотришь первого «Железного человека», и все твои друзья будто теряют чувство юмора, обижаясь на тупые шутки. Однако для моих родителей и других окружающих меня людей это было проблемой. Не мог нормальный ребёнок вести себя как Гермес в первые дни своей жизни. Ну уж ты-то должен меня понимать. Когда все смотрят на тебя, как на ненормального, а ты просто ну… ребёнок?       Раньше искренне считал, что справляюсь на уроках отлично – что сложного в том, чтобы научиться складывать циферки в числа? Однако, Миссис Браун замечала лишь моё гиперактивное поведение и неопрятный внешний вид (Маму особенно волновал второй факт, ведь из дома я выходил с вылизанной причёской и выглаженными вещами, а по словам Медузы Горгоны, иллюстрировал хлёсткие текста журналистов про детский труд, используемый на производстве брендовой одежды. Учительница никогда не упускала возможности меня отчитать и поставить в угол, но я до сих пор считаю, что это происходило лишь потому, что старой фетишистке нравилось смотреть на плачущих детей, уткнувшихся головой в холодные стены школьного кабинета или в улыбку мальчика с плаката со здоровым питанием, висящим в противоположном углу. В чём-то она была похожа на Скленаржа. Только тот бесился, потому что его полноправно считали идиотом, а она, потому что само существование детей в этом мире злило её до покраснения лица. Она поджимала губы и перебирала цветные карандаши на столе, изредка поглядывая в сторону полей наказаний с маленьким Сизифом, на полу пытающимся переписать кривые цифры в тетради. В общем, меня гнусно оболгали.       И это привело нас к Мистеру Дамблдору, детскому психиатру, который больше походил на корнишон, чем на здорового взрослого человека. Тебе бы он не понравился. Он хитро улыбался и всё время строил глазки моей матери, однако это был лучший врач такого типа у нас в городе. Тилбери – маленький город, и по правде говоря, Мистер Дамблдор был единственным врачом такого типа у нас в городе. Он меня осмотрел, задал пару тупейших, на мой субъективный взгляд, вопросов, и мы поехали домой. Мама тогда показалась мне какой-то угрюмой, хотя Дамблдор ничего толком и не сказал, но в её материнском сердце уже начал разгораться огонь переживаний за своего ребёнка. И этот огонь чаще всего становится разрушающим – в порыве волнений матери часто допускают грубейшие ошибки. В нашей ситуации это проявилось так:       Я сидел на разноцветном пуфике в приёмной Мистера Дамблдора уже во второй раз и это не приносило мне никакого удовольствия. Всё, что радовало меня – это пропуск занятия по математике и бесплатные конфеты, лежащие в прозрачной миске на кофейном столике. За окном счастливые дети играли в мяч на площадке, а моё настроение стремительно падало с каждым новым попаданием мяча в ворота и громкими победоносными возгласами курчавых мальчишек. Очень завидовал.       Зависть заставляла меня дуться и обиженно отбрасывать лимонные конфеты назад в миску. Наверное, именно с того момента эта эмоция начала откладываться в моей душе особенной болью. День стал для меня переломным. Я считал, что с появлением диагноза всё пойдёт в два раза хуже, а я и так был в вечном агоне с Миссис Браун, которая доводила меня до сильнейших слёз и ощущения несправедливости жизни, а Дамблдор своими действиями спонсировал новые изощрённые способы издевательств надо мной, и в тот момент мне было совершенно наплевать, что он просто выполнял свою работу.       В общем, я зло сидел на разноцветном пуфике в больнице и жаловался самому себе на несправедливость жизни, когда дверь кабинета открылась, и оттуда вышла моя взволнованная мама. Она пристально посмотрела на меня. Её руки подрагивали, а дыхание начало сбиваться. Она вышла из дверного проёма, подошла ко мне и сказала, что мы едем домой.       И уже позже я узнал, что у меня нашли обычное СДВГ и выписали риталин, толком ничего не объяснив моей бедной впечатлительной матери. После приёма Дамблдора мы шли домой в абсолютной тишине, а после не разговаривали даже за ужином. Мама не стала давать мне таблетки, выписанные врачом, она слишком хорошо знала, для чего их принимала её сестра, сидевшая на наркотиках. А маленький я даже не стал спрашивать об их разговоре с врачом, ведь если проблему никто не обсуждает – значит её нет. Я стараюсь не винить свою мать в этом поступке, даже несмотря на то, что она могла свозить меня в другой город к другому врачу и попросить назначить другое лечение. История не имеет сослагательного наклонения. Она этого не сделала, но я всё ещё ей за многое благодарен. Лили Поттер – замечательная мать, но в тот момент она сильно ошиблась, и я не могу её в этом винить, но дальше мне было сложно.       Миссис Браун так и не получила официального подтверждения моей ненормальности и не доводила меня сильнее обычного, а уже в пятом классе я перешёл в другую школу, навсегда распрощавшись с живой иллюстрацией гибриса и мерзкой внешности в одном лице. Когда я выпускался из старшей школы, узнал, что Браун посадили за избиение несовершеннолетнего с тяжкими телесными, и вот тогда для всего Тилбери наступил день священного немезиса.       После посещения детского психиатра мама начала вести себя тревожно, она всё ещё была любящей матерью, однако стоило мне что-то вытворить, как она тут же приходила в ярость, беспокойно озираясь по сторонам, и строго шептала мне: «Хватит, Гарри!». Она будто боялась, что кто-нибудь из соседей или прохожих на улице заподозрит в моём обычном детском поведении диагноз и начнёт тыкать пальцами, коря её за то, что она ничего с этим не делает. Меня тогда это раздражало несильно – я привык, что моё поведение всегда встречается с гневным взглядом, но иногда это доходило до крайностей. Однажды я сильно поссорился со своим кузеном Дадли, которого на вечер оставила у нас тётя Петуния, чтобы они с мужем смогли сходить в ресторан, не переживая о сыне. А он, как, впрочем, и ожидалось начал тягать нашу кошку Буклю за хвост. Я её очень любил – у неё была белоснежная гладкая шёрстка, которая не пачкалась из-за её домоседства и чистоплотности, она была очень грациозной и любвеобильной кошечкой, всегда приходила ко мне в моменты грусти.       Дадли дотронулся до неё своими грязными руками, и она зашипела, а он от злости схватил её за хвост и начал трясти из стороны в сторону. Когда я это увидел, у меня перед глазами будто распростёрлась пелена, в руках у меня был учебник по математике и я, замахнувшись, со всей силы ударил им по голове кузена. Тот от неожиданности отпустил кошку и начал реветь как девчонка. Родители увидели лишь плачущего Дадли и меня державшего учебник на весу – нетрудно составить логическую цепочку. Особенно, если я «психически больной», а Дадли миленький пухлощёкий племянник. Просидел я тогда в своей комнате ещё неделю, пропуская осенние каникулы, а родители с тех пор начали смотреть на меня с какой-то новой тоской. Мне казалось, что я сильно их разочаровал, и никаких надежд на меня больше возложено не было, но это лишь размышления обиженного ребёнка. Как ещё должны были отреагировать родители на то, что их сын драчун? Тем более, я даже не пытался оправдаться, только поджимал губы и отводил взгляд от мамы, чтобы не расплакаться.       Иногда не хочу вспоминать о детстве, потому что ты видишь свой одиннадцатый день рождения с пирогом, подарками и весельем, а потом он перекрывается выволочкой от соседа за то, что я испортил его забор своими рисунками. Или радостная покупка кошки Букли уплывает куда-то вдаль, унесённая воспоминанием об этой чёртовой сцене с Дадли. Закономерное явление, доводящее меня до нервного тика. Оно знакомо и тебе? Когда после трудного дня ты ложишься спать в мягкую кровать, одеяло окутывает тебя теплотой, и вдруг Морфей вместо сна насылает кошмарную реальность, и перед глазами проносятся все выволочки от Горгоны за несделанное домашнее задание или очередную выходку в классе.       В старшей школе я учился плохо – прогуливал уроки и не усваивал материал, который остальным ученикам казался простым. Если я появлялся в школе, то только для того, чтобы поиграть в телефоне и пообщаться с приятелями. Лишь перейдя в выпускной класс я решил взяться за голову и начал готовиться к экзаменам, которые успешно провалил, потому что устал сидеть на одном месте несколько часов, не стал перепроверять ответы и получил свои заслуженные BCC.       А потом наступило время поступления в университет. Мы не рассматривали ни Оксфорд (Даже моей самоуверенности не хватит, чтобы я начал рассчитывать на университет, в котором училась Анна Попплуэлл, ни Кембридж – отец плохо отзывался о своей альма-матер, ни Глазго – мама сделала акцент лишь на том, что студентам в Глазго не хватает мест в общежитиях, следовательно, я не поступлю туда лишь по этой причине, и определённо не из-за того, что я слишком тупой, и моей крохи усидчивости не хватит на его программу.       Поэтому мы нашли университет имени Уильяма Янга – крутого викторианского писателя, книги которого мне казались отдельным сортом духоты и бессмысленной тягомотины. Зато он находился в графстве Кент, неподалёку от Эссекса, в котором я жил.       Университет имени Уильяма Янга – на сайте было сказано, что студенты, сокращая название, зовут его УЛЬЕМ – был не самым востребованным среди юных журналистов Великобритании, благодаря чему я имел большие шансы поступить без полной оплаты учёбы или учиться совершенно бесплатно. По университетской легенде его назвали в честь Янга, потому что, находясь в доме своего приятеля Карла Кантвелла, будущего владельца УЛЬЯ, автор написал свою знаменитую книгу «Смерть простого человека», вдохновившись просторами Бэтчилора. Конечно, это всё выдумки самого предпринимателя Кантвелла, который прочитал роман известного писателя и решил нажиться на его успехе, распуская слухи уже после открытия университета, в котором обучались будущие художники, литераторы, филологи, а позднее и журналисты. Но, впрочем, сам Уильям Янг, по-видимому, был не против, ведь УЛЕЙ стоит до сих пор.       Университет показался мне гадским на фотографиях на сайте. Высоким качеством они не отличались, однако было видно, что старые викторианские здания ремонтировались в последний раз при начале правления Королевы Елизаветы, а преподаватели примерно тогда и родились. Выучили одну образовательную программу, существовавшую ещё при Черччиле, и пронесли её через многие года до современных журналистов, чтобы вдалбливать им в умы мысль о том, что раньше дела обстояли по-другому, журналистика ценилась, а о жёлтой прессе никто и не знал. Хотя мальчонка в жёлтой рубашке стебался над селебрити уже в позапрошлом веке.       Однако все минусы УЛЬЯ перекрывались огромной доступностью, которая манила меня и моих родителей медовыми мечтами. И вот в конце июля мы с отцом стояли в Бэтчилоре, пытаясь узнать у прохожих кратчайшую дорогу до университета.       День стоял жаркий и душный. Все окна в машине были открыты, но это не мешало каплям пота стекать с моего лба, и я не понимал, происходило это из-за погоды или из-за стресса, в который меня вводило ожидание поступления. УЛЕЙ не пользовался системой UCAS, и полностью оправдывая свою застоялось, открывал подачу документов уже после получения результатов A-level. Поэтому узнать, зачислен ли ты в этот портал в девятнадцатый век можно только по прибытии в него самого непосредственно. Поездка заняла четыре часа, потому что мой отец был категорически против паромов, а Тилбери и Бэтчилор разделяла Темза. Если бы мы выбрали другой путь, через реку, то приехали бы всего за пару часов, и, возможно, мой отец не был бы таким злым и уставшим. Однако мы этого не сделали, а когда заметили единственного человека на дороге Лидсинг, отец разругался с ним, потому что мужчина как-то не так на него смотрел.       В общем приехали в УЛЕЙ мы под конец их рабочего дня, народу на улице почти не было, но благодаря этому на территории университета открывался прекраснейший вид. Аккуратные кирпичные домики в викторианском стиле с лёгкой плесенью на сколах камней и в щелях между кирпичами, которые покрывал зелёный плющ, доходивший по резным опорам крыльца аж до конца двускатных крыш. Меня ласкало дневное солнце, возле главного корпуса в пруду плескались мелкие рыбки, а рядом с крыльцом цвел можжевельник с хризантемами, гортензиями и.. кажется, этот цветок назывался астильбой. По крайней мере, так мне однажды представила её мама, кружа вокруг нашей домашней клумбы. Вестфилдский лес в это время года казался таким же замечательным, как и моё настроение. Природа будто светилась, и всё вокруг доставляло мне радость одним своим видом. Тебе это должно быть хорошо знакомо, я помню, как мы обсуждали красоту УЛЬЯ, чудом сохранённую через века. Все трещины здесь казались особенными, наделёнными своей собственной историей. Нам нравилось читать заметки, оставленные бывшими студентами в библиотеке за книжками на полках. Они выцарапывали их перочинными ножиками, а мы пальцами проводили по шероховатым краям, ощущая запах дорого парфюма под отголоски песен The Cure. Тогда я пристально всматривался в твоё лицо, ведь именно в такие моменты ты был занят другим – ушедшими эпохами, и сам выглядел при этом как мраморная скульптура, лишь недавно законченная мастером. Мне хотелось прикоснуться и ощутить твои волосы в своих руках. Или провести пальцем по линии твоего подбородка.       Однако в первый день в УЛЬЕ я бы скорее схватил тебя за голову и пару раз сильно приложил об книжный шкаф. Но тебе повезло – мы встретились позже.       Мы с отцом зашли в корпус администрации, и я сразу ощутил терпкий запах вишни. Так пахли духи у девушки, стоявшей за стойкой. Она нервно перебирала бумаги, белые шелковые пряди мешали ей читать, и она легко убрала их за ухо. Несмотря на видные внешние переживания, она казалась невесомой, а бледная кожа ей в этом сопутствовала. Она кусала персиковые губы и взволнованно косилась на время. Кассандра. Она была словно ангел. Отец заметил мою заинтересованность и ушёл в библиотеку под предлогом того, что я должен привыкнуть сам решать свои дела. Так что я подошёл к стойке и напрочь забыл о своей соседке Джоу Чанг, которая тем летом призналась мне в любви. Я вдруг подумал, что мечтать о дриаде, когда у тебя перед носом стоит сама Персефона – глупо. И я улыбнулся ей, а она мне. Я посмотрел в сторону двери, ведущей в библиотеку, чтобы удостоверится в том, что мой отец не решил подслушать. Дверь была закрыта, возле неё стоял только какой-то парень в зелёном свитере, он смотрел в телефон и вряд ли интересовался мной. Я решил действовать.       – Здравствуй, ты мне не поможешь?       – Что тебя интересует? - она отложила бумаги и улыбнулась мне.       Я облокотился на стойку, положил подбородок на руку и посмотрел ей в глаза – Помимо твоего телефона? – я никогда в жизни не кадрил никого так плохо, как в тот день.       – Дай угадаю, ты первокурсник? – но она всё равно посмеялась.       – Вполне мог быть и новым преподавателем, – я отодвинулся от стойки и скорчил глупую рожицу, – Разве, нет? Я не похож?       – Очень похож. На мистера Скленаржа.       – Ужас, что же там за мистер такой.       Она в миг перестала нервничать. Её лицо разгладилось и озарилось весёлой улыбкой. Теперь она больше походила на Кору.       – Ответы на ваши мотивационные письма должны были прийти на почту. В этом году университет впервые использует такие – она закатила глаза и подняла руки вверх – технологии.       – Удивительно, такой большой шаг в прогресс.       – И не говори – она взяла в руку ручку и на квадратном стикере написала свой номер, – Ты скажи потом, как дела с поступлением, – стикер оказался передо мной, и я посмешил положить его в карман.       – Обязательно.       Я открыл приложение почты на телефоне и удивился, пришедшему письму. Всего час назад – меня можно и простить. Я не стал открывать его сразу, сделал вид, что оживлённо борюсь с трудностями современных технологий и присел на кресло, стоящее совсем рядом. Я понял, что сейчас решается моя жизнь: либо я получаю место и стипендию, либо я не прохожу и становлюсь таким обиженным и злым на весь мир, что моё сердце окончательно черствеет, заставляя меня поселиться в Гайд-Парке и кусать прохожих за ноги. Парень, сидевший в телефоне возле входа в библиотеку, очень неумело скрывал свой интерес – точно подслушивал наш разговор. Уже позже я понял, какой глупой и забывчивой была Кассандра – когда узнал, что тем парнем был Итан Беннет, но ты, конечно и так об этом знаешь.       Из библиотеки вышел отец, видимо уставший делать вид, что его резко заинтересовал университетский ассортимент книг.       Я неуверенно нажал на экран и резко вздохнул. Пробежался глазами по тексту. Посмотрел на отца, и тот лишь по моему взгляду понял, что мы сегодня же возвращаемся домой.       Я не прошёл. Появилось ощущение, будто под страшным блевотно-красным креслом разверзлась бездна тартара, в которой я начал безмолвно пропадать, не в силах остановить или замедлить падение.       В УЛЬЕ есть более способный студент. С большим количеством заслуг и превосходной сдачей экзаменов. А ещё его отец спонсирует университет. Мне подумалось, какого хера тогда этот способный папенькин сынок не поехал в Оксфорд? Но свой вопрос я не стал озвучивать. Кто бы сомневался, что в прибежище вранья и жажды денег появится новый властелин.       Мы вышли на улицу. Тогда я не знал, как ты выглядишь, но безумно хотел увидеть аварию с твоим участием, размышляя о самых страшных исходах. Никто никогда не казался мне Самим Злом сильнее, чем ты в тот момент. Я был раскалён, как королевская кузня во время объявления войны.       Я посмотрел на своего отца, стоявшего на крыльце администрации университета имени Уильяма Янга. Подумать только, скольким людям отказывали в праве учиться здесь? Начиная с 19го века и заканчивая эти самым моментом, когда я пишу тебе письмо. Множество людей спускалось с этого крыльца в самых расстроенных чувствах, а кто-то бился в истерике. Но когда я посмотрел на своего отца, на его спокойное лицо с проявляющимися старческими морщинами – я увидел самые печальные глаза на всём свете.

***