rethinking

***

      Через пару недель после произошедшего я стоял в своей комнате в общежитии УЛЬЯ и пытался поверить в происходящее. Комната для двух человек была просторной. Белые стены, деревянный пол пара кроватей и столов со стульями, шкаф для одежды, балки на потолке и две тумбочки. Всё было из дерева на один манер. Бежевые шторы не справлялись с Бэтчилорским осенним солнцем, греющим воздух до невыносимой духоты.       Я прислонился к шкафу, осматривая свой новый дом. Переехав в самостоятельную жизнь, я ощутил невероятную лёгкость и спокойствие, несмотря на то, с чем пришлось столкнуться моим родителям.       Я упоминал, что они копили мне на колледж, однако эти деньги сохранить не удалось. Родители обладают доброй душой, сердечным состраданием и очень плохими друзьями. Мой крёстный Сириус Блэк встрял на большую сумму. Таких денег у него не водилось ещё с тех пор, как он сбежал из дома в шестнадцать и начал жить в семье моего отца. Они друг другу были как братья, знали самые сокровенные секретны, имели общие тайны и делились всем на свете. Нет ничего удивительного в том, что мой отец принял тяжёлое решение и помог другу, но я никогда не прощу Сириуса Блэка за эту отвратительную подставу. Чтобы оплатить УЛЕЙ моей матери пришлось пойти на работу. Хотя здоровье ей уже давно не позволяло такой роскоши, а отец взял кредит — мне сделать это они не позволили.       Ответственность, тяжёлая судьба моя и моих родителей давили на душу, но я не мог перестать радоваться просыпавшейся во мне самостоятельности. Теперь я мог возвращаться домой тогда, когда сам того пожелаю и делать лишь то, чего буду хотеть только я. Я отошёл от шкафа и бросил взгляд на плакат, лежавший на моей кровати. В детстве и отрочестве я увлекался древнегреческой мифологией, смотрел мультики и читал пересказы мифов для детей. Подрос и понял, насколько древнегреческая культура удивительна и разнообразна — я перешёл к нормальным книгам, не скрывающим всей грешной сути богов и людей.       На плакате был изображён Дионис в момент становления Богом. Его решительность и целеустремлённость всегда поражали меня. Без какой-либо помощи божественного родителя добиться высот в жёстком мире насилия и равнодушия.       Я повесил плакат на стену, решая для себя, что сделаю всё возможное, чтобы полностью отбить деньги родителей.Подумал, что мог бы развиваться в сфере документального кино, ездить по злачным улочкам Лондона и снимать сюжеты. А может стал бы популярным интервьюером и спрашивал у звёзд подробности их личной жизни. Вообще-то делать мне это не очень хотелось, копаться в грязном белье — работа для таких же грязных людей, но в тот момент мне казалось, что любой способ заработать большие деньги — это лучший выход.       Мой сосед по комнате Брайан Джексон к тому моменту ещё не объявился, познакомился я с ним значительно позже — на посвящении.       Я отправился на первую лекцию в семестре. Для этого нужно было обойти монкдаунский лес, так называемый дем, заполонённый художниками. На улице стояла ранняя осень, деревья, не успевшие расстаться с листьями, приветливо в такт ветру покачивали своими ветвями, радуясь прибытию новой крови. Трава под ногами казалась мягкой периной, хотелось прилечь на неё, закрыть глаза и отдыхать под тёплым солнцем, забыв об учёбе и жизненных проблемах. Природа пела голосами птиц и журчанием университетского пруда, и не смотря на занятый день, жизнь не чувствовалась такой отвратной. Я любил УЛЕЙ, по-настоящему любил. Он дарил мне чувство невероятного эстетического удовольствия и чувство собственной крепости, будь моя воля, и я бы, наверное, остался там преподавать, но, к сожалению, боги распорядились иначе, и университет отказывался принимать меня за своего. Здешние старые шутки, разные подходы общения с каждым из преподавателей, дождь, начинающийся только тогда, когда я выходил на улицу, и идиотский падающий камень, которым была выложена лестница моего общежития, изрядно подбивали во мне веру в успех здесь.       Первая лекция была вводным курсом в историю города. Я предполагал, что этот курс был добавлен по просьбе местного совета для укрепления патриотического духа и желания остаться в родных краях. Не припомню, чтобы когда-то это срабатывало. Хотя и проблема этого конкретного курса была вовсе не в бессмысленных намерениях. Профессор Скленарж был…эксцентричным? Интригующим в самом плохом смысле этого слова.       Он мог глазеть на тебя всю пару и в какой-то момент спросить: «Вы с нами? Всё хорошо?». Я слышал, что как-то он довёл всю женскую половину группы до слёз колкими замечаниями в сторону их внешности, а потом заявил, что женщин в целом нельзя допускать до образования в высших учебных заведениях. Иногда он подключался к проектору со своего планшета, чтобы показать картины, и среди них проскакивали фотографии его новой куртки или объявлений, висящих возле его дома. Не совсем понимаю, как ему вообще объяснили принцип подключения к проектору, если он не мог создать для лекций отдельную папку в галерее. Но хотя бы по одному такому преподавателю должно быть на факультете, чтобы студенты не расслаблялись и не забывали, какие личности их могут ждать в реальном мире.       На первой нашей с ним паре он рассказывал о культуре города. Говорил он сухо, угрюмо смотря в свой планшет, не отвлекаясь на переговоры и шёпот студентов. Как сказали позже старшекурсники: «Он притаился, чтобы отвлечь ваше внимание. Притворился душным преподавателем, чтобы в один прекрасный момент молния на его маскарадном костюме разъехалась, и из него выскочил Зверь с криками о том, что в аудитории для полного погружения в программу не должно быть ни окон, ни дверей, чтобы студентам некуда было бежать от гранита науки».       — Среди авторов, считавших наше графство домом, были: Дуглас Адамс, Джон Ле Карре, Том Шарп, Джон Роберт Фаулз… — его слова проносились по аудитории.       — А ещё Стивен Кинг и Стефани Майер, ох уж этот Кент, — услышал я позади себя от кого-то из однокурсников.       После занятия я сидел в столовой, смотря на свой скудный завтрак, состоявший из убогого сэндвича с курицей и пресного яблочного сока, и вспомнил об этих словах. Полез в интернет.       Скленарж перепутал графства и с уверенностью рассказывал про Дорсет, имя в виду Кент.В настоящее время я до сих пор поражаюсь тому, что в каждом университете обязательно найдётся местный сумасшедший в преподавательском составе, будто в королевстве недостаточно хороших специалистов.       Следующей лекцией была философия. Она проходила для журналистов, филологов и юристов, поэтому мы теснились в достаточно просторной аудитории (просторной, если бы не три потока студентов, конечно же). Милая пожилая женщина вверяла нам основы древнего предмета. К этому времени с некоторых студентов спал ступор от первой пары, и они начали активно противостоять академическому процессу разговорами. Я решил, что и мне не помешает парочка новых знакомых и повернулся к своему соседу по парте, которого ранее видел на паре Скленаржа.       — Привет, — он обернулся на мой голос — Я Гарри Поттер.       — Том Хансен. Приятно познакомиться.       — Ты не местный?       — Почему же?       — Да почему-то вдруг подумал, — очевидно из-за фамилии.       На этом мои жалкие попытки с ним разговориться закончились, и вдруг, обернувшись, я заметил на себе взгляд. Какой-то парень пялился на меня.       — Это Том Риддл, журналист-стипендиат, — сказал Хансен.       Стипендиат.              Я почувствовал, как внутри меня разгорается пламя. Обида, о которой я забыл под впечатлениями от самостоятельной жизни, начала поглощать меня, заполняя собой даже внутренние органы. Я знал, что рано или поздно мы с ним встретимся, что нам придётся контактировать или чего хуже –разговаривать. Я готовился к этому, но надеялся, что столкновение с моей главной проблемой произойдёт не так скоро.       И теперь все вроде как складные черты лица Тома Риддла казались мне уродливой насмешкой, твердившей: «Посмотри, я во всём лучше тебя». Я сжал кулаки, ногти больно царапали ладони, но я считал это единственным способом справиться с неконтролируемой агрессией. Я вновь посмотрел на Риддла, стараясь вложить в своё выражение лица как можно больше неприязни, закатил глаза и отвернулся.       Тебе моё поведение покажется смешным и жалким, я знаю. Но я ничего не мог с собой поделать. Я винил во всём его, хотя в глубине души и понимал, что единственный мой враг — это я.       — …например, цикличность. Кто-нибудь знает, как называется змей, поедающий свой хвост? — внезапно преподаватель обратилась к нам.       — Уроборос, –ответил Том.       — Ёрмунганд, –выкрикнула кучерявая девочка.       Выскочки.       Я знал ответ, но все слова преподавателя проносились мимо меня с неимоверной скоростью, и я решил, что лучше мне продолжить её игнорировать.       После лекции я решил пообедать возле пруда на старенькой скамейке. Достал салат, купленный в магазине возле общежития, снял упаковку и начал рассматривать людей вокруг. Интригующее занятие. Заметил парня, который в конце лета стоял вместе со мной в приёмной комиссии, он болтал с девушкой, поразительно похожей на него, в руках у них были футляры для скрипок. А потом к ним подошёл Том Риддл, и я гневно начал искать других людей для слежки.       На траве под тенью деревьев мило беседовала с рыжим парнем та самая кучерявая девочка с лекции. Вообще-то я её знал — мы вместе состояли в чате поступающих в УЛЕЙ в твиттере. Довольно интересно наблюдать, как те люди, с которыми ты собирался вместе учиться всё-таки оказываются тут. Возможно, я бы обзавёлся парочкой приятелей ещё до поступления, если бы не агрессивный настрой по отношению ко всем, кто мог занять моё место. Кто же знал, что настоящий виновник агрессии Гарри Поттера об этом чате даже не слышал.       Кудрявая девочка, Гермиона, была одной из тех, кто готовит себе наряды на всю следующую неделю в вечер субботы, а учебную программу зазубривает в день поступления. С девства знала, чем будет заниматься по жизни. Всё распланировано и подготовлено. Каждый шаг просчитан наперёд, а место учёбы было определено задолго до выпуска из школы. Помню, другие студенты интересовались, почему не Оксфорд — были бы у них её амбиции и мозги, они бы выбрали его и обязательно поступили. И в ответ на этот вопрос Гермиона постаралась вложить всё своё профессиональное рвение. Она считала, что ты можешь просидеть в бодлианской библиотеке хоть пол жизни, листая биографии великих журналистов, но никогда не узнаешь, что такое реальный мир, с которым приходится сталкиваться большинству жителей Англии, и вдобавок будешь задавлен напором людей с золотой ложкой во рту (забавно было слышать это от дочери обеспеченного стоматолога). Когда талантливость сталкивается с богатством и связями — проигрывают всегда умные и способные, потому чтоих родители не успешные бизнесмены со своими строительными компаниями.       Я это понял тогда так: на вашем фоне я самоутверждаюсь, потому что вы все тупые. Но вообще-то она имела в виду именно то, о чём и говорила. Это у меня была пагубная привычна интерпретировать слова хороших людей о себе как хвастовство и лишать себя отличных знакомых. И сейчас мне скорее кажется, что при всём своём упорстве она просто не смогла расстаться с атмосферой УЛЬЯ, приехав туда на школьную экскурсию пару лет назад. Ей хотелось прочувствовать, какого это — быть студенткой местного университета с малым количеством потенциала, но с миловидными пейзажами, встречающими тебя с утра по пути на лекции. Вообще-то она там по-настоящему прижилась. В отличие от нас с тобой, конечно, но на всё свои причины.       Расправившись с салатом, я решил подойти познакомиться — тогда меня мало волновало, насколько она прекрасный человек и друг, скорее меня привлекала возможность списывать у неё на общих экзаменах или не сидеть в одиночестве диким зверем смотря на всех своих однокурсников, что давно объединились в компании. Подойдя ближе, я понял, что своим появлением мешаю зарождению студенческой любви, но из-за собственной неуверенности Кассандре я так и не позвонил, поэтому решил, что, если я несчастлив, значит кому-то придётся побыть несчастным из-за меня пару минут.       — П-привет, — прозвучало не очень уверенно, — Я Гарри Поттер, мы ходим вместе на философию.       — Здравствуй! — Гермиона разгладила складки на блузке и указала на парня, сидящего рядом, — Это Рон Уизли, а я Гермиона Грейнджер.       Рон поднялся с травы и помог встать девушке.       — Вы с юридического? — я выдвинул предположение исходя лишь из того факта, что все студенты, которых я встречал одетыми в блузки и рубашки обсуждали молодую преподавательницу права, и вряд ли оно входит в программу музыкантов. Хотя Рон был одет в серый свитер при том, что на улице, как мне кажется, было достаточно жарко.       — Только Гермиона, а я из школы искусств, — ответил Рон.       — Ого, художник?       — Ну да, — он как-то вяло вздохнул и почесал затылок, видимо эта тема доставляла ему неудобства, — Я так-то из династии врачей, но это скучно — вот мой врач-брат, а вот мой врач-отец. Мне захотелось чего-то другого.       — Добавить красок?       — Ха, да. Вроде того. Я не особо в этом всём разбираюсь, в портфолио вложил какую-то мазню, сказал, что это сюрреализм и добавил про трудную жизнь всеми непонятого художника в многодетной семье, но на стипендию всё-таки не взяли.       — В УЛЬЕ нас таких много, не переживай, — вопреки тому, что «всеми непонятному» художнику следовало посочувствовать, я думал: «А на что он надеялся с таким отношением?», но вдруг понял, что я сам с таким отношением отнёсся к поступлению, и из-за меня родителям пришлось увязнуть в долгах. Стало не по себе, захотелось снять с себя мишень ненависти и направить её на кого-то другого. Кого-то конкретного.       — А ты…? — Гермиона обратилась ко мне.       — Журналистика.       Она сочувственно посмотрела на меня, наверняка пытаясь показать, что понимает это чувство, намертво засевшее в моей голове, но мне в тот момент захотелось исчезнуть.       — Да, чувак. Том Риддл не оставил вам и шанса в этом году, — Рон похлопал меня по плечу, и к этому я точно не был готов.       Я посмотрел на свои наручные часы, пытаясь придумать подходящее оправдание, чтобы уйти.       — Может прогуляемся? Если ты никуда не торопишься, — Гермиона была вполне милой, несмотря на мои поспешные представления о ней как о заучке-выскочке, но я уже был достаточно раздражён, чтобы сослаться на головную боль и уйти, — Мы с Роном расскажем тебе о флоре и фауне университета, ты явно не местный, а так будет проще понять, с чем имеешь дело.       Отказываться от возможности обсудить с кем-то Тома Риддла, желательно в негативной форме, я не мог.       Мы неторопливо шли около третьего корпуса– прибежища юристов и любителей бухгалтерии. Слева от нас, прямо напротив корпуса, журчала вода в пруду. Я до сих пор завидую Гермионе, которая большую часть учёбы наблюдала за внутренним двором университета, пока сидела на парах, в то время как журналисты и другие маратели бумаги любовались на пыльную дорогу, по которой все добирались в УЛЕЙ. Поистине неравномерное распределение Бэтчилорских красот.       Всего в УЛЬЕ было восемь факультетов– журналистика, филология, издательское дело, экономика и менеджмент, юриспруденция, художественные и музыкальные искусства. Последних двух сокращали до «Школы искусств».       Как я уже упоминал ранее, при въезде на территорию университета первым делом открывался вид на здание администрации, в котором также была расположена библиотека, несколько преподавательских комнат и общая столовая. За администрацией красовался пруд, справа от которого стоял третий корпус– его серые кирпичи овивали насыщенные зелёные плющи, будто в нём учились не будущие офисные планктоны, а садовые фейри.       Позади пруда, вдоль широкой дороги, было видно первый корпус– самый большой из всех. В нём обитали журналисты, филологи и издатели. Напротив него разросся хвойный лес, на окраине которого можно было заметить второй корпус (школа искусств), небольшое кирпичное здание, раскрашенное всеми возможными узорами. Ну и чуть поодаль от него стояли два студенческих общежития. В первое светлое общежитие поселили все факультеты с первого корпуса и юристов. В другом жили остальные факультеты. Фасад второго общежития был больше похож на детскую раскраску чем на здание, принадлежащее государственному университету. Наверное, именно по этой причине юристов и подселили к нам– они не отличались терпимостью к подведению студентов со школы искусств.       Преподавателям общежитие не выделялось, поэтому они каждое утро приезжали с города, уставшие и раздражённые. Но я считал, им не на что жаловаться– столовая находилась прямо перед их носами, и им не нужно было в кусачий мороз шататься по улице, чтобы поесть (если, конечно, они находились в преподавательских комнатах). Ну и для голодных студентов возле первого общежития стоял небольшой магазинчик, который закрывался после восьми вечера.       Меж тем, мы с Гермионой продолжали разговаривать.       Я предполагал, что узнаю, какую-то душещипательную историю о том, какой Риддл чудесный мальчишка и как же тяжело ему живётся в своём трехэтажном доме, что, конечно же, побудит меня ещё сильнее воротить от него нос. Но как оказалось, по словам Гермионы, ему помимо жизни в Бэтчилоре, больше не на что жаловаться. Вот бедняжка.       — Том, если честно, не такой уж плохой, — донёсся до меня голос Гермионы.       Я заторможено повернулся к ней, отлипая взглядом от птиц, игравших в воде.       — Я заметила, как ты на него отреагировал после слов Рона.       — Просто он меня обошёл, — слова, давшиеся мне с трудом, — но в остальном я к нему отношусь так же, как и ко всем однокурсникам, — это была наглая ложь.       Она вздохнула и пожала плечами, узкая блузка поднялась в след за ними и опустилась чуть ниже своего первоначального положения, приоткрывая обзор на декольте. Рон покраснел и отошёл от нас под предлогом звонка родителям. Я проводил его хмурым взглядом.       — Рон тоже бесился…       — Я не бешусь.       — …но вскоре понял, что должен был прикладывать усилия, а не давить на жалость.       — Сам понял или ему кто-то доходчиво объяснил? — я улыбнулся, подмигивая ей, и она посмеялась.       — Гарри, ты бы знал, через что пришлось пройти мне, когда он не получил стипендию, — Гермиона прикрыла глаза рукой, стараясь при этом выглядеть более драматично, — Столько телефонных звонков посреди ночи и одинаковых тем на прогулках. Я не могла этого больше выносить!       — Я тебя понимаю, — только мне пришлось переживать этот сценарий с другой стороны, — Ты хорошая подруга.       — Ох, спасибо, — она улыбнулась, — Ну а что до Риддла… Можно подумать, что он просто папенькин богатый вредный сынок, но у них не очень хорошие отношения с отцом. В смысле, не то, чтобы я с ним дружу и всё про него знаю, но это сразу бросается в глаза — Том почти никогда не посещает официальные встречи с отцом, а если делает это, то с таким недовольным лицом, что к нему страшно подойти поздороваться, — девушка, по всей видимости, решила побыть в роли его адвоката, прекрасно объясняя выбор своей профессии.       — А ты ходишь на все эти…официальные встречи?       — У моих родителей частная стоматологическая клиника, я вроде как, в понимании некоторых, тоже «выскочка богачка», хотя понятие «богатство» довольно растяжимое — у нас достаточно денег, чтобы проводить отпуск у моря, но купить пентхаус в Нью-Йорке мы себе позволить не можем. В общем, я купаюсь в деньгах и веду себя как заучка только в глазах тех подростков чьи родители оказались достаточно глупы, чтобы завести ребёнка, не задумываясь о его безбедном будущем, — мы подошли к кромке воды, и Гермиона прервала свою речь, в то время как я почувствовал себя немного уязвлённым — Что-то я заговорилась.       — Ну ты правда не похожа на стервозную девушку, которая только и умеет, что тратить деньги родителей — сказал я после того, как она посмотрела на меня в ожидании комментария, но я не смог придумать что-то нормальное — Риддл-старший плохой?       — Я бы так не сказала, — она на минуту задумалась, будто подбирая слова, — Скорее ветреный? Понимаешь, мама Тома очень любит Бэтчилор, и они не переезжают только, потому что она не хочет. Хотя, очевидно, Мистера Риддла ждал бы большой успех, занимайся он брокерством в более крупных городах, но увы — Меропа обожает родной дом. Мне однажды довелось с ней поболтать об этом. Она довольно милая.       Я понимал, что Гермиона по какой-то причине хотела убавить во мне степень ненависти к Тому Риддлу, но всё, что я почувствовал после её речи — усиливающееся раздражение, подбирающееся к горлу, чтобы надавить на гланды и выдавить едкое: «Да сходил бы он уже нахер!».       — Прости, но всё, что слышу я это: «бедный Том, его папа такой заботливый муж, что на сынулечку без слёз не взглянешь».       Возможно я не понимал причины их плохих отношений, потому что Гермиона обладала лишь половиной информации, а возможно, потому что для меня сильная любовь отца к матери не кажется чем-то необычным.       Гермиона нахмурилась и громко вздохнула, по всей видимости, приготовившись оспаривать моё мнение, но её прервал оглушительный всплеск и вода, окатившая наши ноги холодным потоком по щиколотки.       — Это что такое? — воскликнул я от неожиданности.       — Дэвид Дворжак! Он поспорил с нами, что прыгнет в пруд, если у него не получится выиграть в карты Антонина, — ответил парень, которого я видел чуть раннее с Риддлом, — я, кстати, Итан, приятно познакомиться, — он протянул мне руку.       — Гарри, — я пожал её.       Гермиона всё ещё прибывая в оцепенении из-за внезапного душа проговорила:       — С Дэвидом не общайся.       Я улыбнулся и повёл её к Рону, оставляя Итана и Дэвида позади разбираться с разозлённым дворником.

***