равновесие

Солнце бултыхается в рваных парусах облаков, когда обросший мальчишка, Люциус, с деланной скукой на лице опирается на перила рядом с Иззи. — Как думаешь, он очнётся? — Понятно, о ком он, непонятно — с чего вдруг волнуется. Люциус изменился — разве не все они? — и неожиданно, так, что больше не хотелось звать его мальчишкой. Прошёл настоящее боевое крещение — бой с людьми никогда не сравнить со сражением против моря, один на один. Иззи казалось, он всегда будет блаженным идиотом, отирающимся возле Боннета, с мутным взглядом и вечно алыми зацелованными губами, расплывающимися в надменно-лукавой улыбке, с перепачканными углём пальцами. Кто б знал, что можно скучать и по такому. Сприггс — пожалуй, по фамилии думать о нём проще — теперь смотрит на всех упрямо, сжав зубы, с тщательно замаскированным под равнодушную злость страхом. Глядел бы исподлобья, но слишком дылда. Неизвестно, когда он теперь возьмёт в руки журнал и уголь. Наконец, сторонится всех, даже своего обожаемого бойфренда. Но почему-то — приходит к Иззи. Наверное, как все, видит в нём одноногую собачку, жалкую мокрую псину, которую можно пинком сбросить с палубы, а можно и приласкать, подманив гнилым куском мяса. А у Иззи пока нет сил вцепиться в глотку. — Для всех нас и для него самого — лучше бы нет, — наконец отвечает он. Бешеных зверей, обезумевших от ран, принято из милости добивать. Иззи никто не сумел пристрелить, а сам он не смог добить Эда — как бы на его счёт ни заблуждались, милости к Чёрной бороде, который въелся и врос в Эда, да и к самому Эду в нём не было ни на йоту, — но, может, тому ещё повезёт. Ебучий Боннет не вытащит его со дна, и любовь никого не спасёт — она не молоток и не доски, которыми можно заколотить пробоины — так зачем мучиться? Иззи кажется, корабль не выбрался из шторма. Палуба шатается каждый раз, как он ступает на неё наскоро выструганной деревяшкой. Тело ведёт в сторону, и он цепляется — за перила, за канат, за трость. Борт дрожит и поскрипывает. Облака завихряются и тянутся к беспомощно трепещущим парусам. Пистолет выпадает из разжатой руки. Холодная вода заливает рот, уши и нос, и если он ещё не захлебнулся — значит, зачем-то старательно плыл, глядя, как его несёт к эпицентру. Иззи вместо человека полюбил морское чудовище — ясно дело, ему не выбраться из шторма, и не так важно, выживет чудовище или нет. — Если расскажешь, как это было, станет легче, — Сприггс разрезает молчание, поднимает бровь, и сквозь злость и упрямство почти прорывается прежний мальчишка. Наверное, стоило бы порадоваться, если бы Иззи помнил как. Он не отвечает, бездумно глядя на рябь волн, и Сприггс продолжает болтать: — Мне вот, к примеру, помогло, когда я рассказал, как мы всей командой, ну, не последней, а ещё третьей, ловили альбатроса, эту ебучую белую птицу, а потом… — он осекается. — Ладно, понял, не сейчас. Иззи поворачивает голову и устало глядит на него. Разговоры мир не спасают, это он уже проверял. — Я бы рассказал, но легче не станет, — выдавливает он из себя и смеётся, а кажется, будто откашливает воду из лёгких. Сейчас он продолжит, и Сприггс тоже прыснет со смеху. — Я больше не могу ненавидеть Боннета. И Эда ненавидеть не могу. Никогда не смогу, получается. Сприггс поднимает бровь и говорит, не сразу: — Не переживай, с этим я справлюсь за тебя. — И щерится, но кривой оскал быстро превращается в улыбку — почти прежнюю, в общем-то не злую, лукавую. — Если будет повод для бунта, только позови. Корабль вдруг качает, Иззи хватается за перила — но Люциус оказывается рядом быстрее и поддерживает за плечо. Сразу отстраняется и, улыбаясь, морщит нос. Иззи впервые чувствует равновесие.