Отравленные

      Эйдену не хотелось открывать глаза — он боялся обнаружить, что все происходящее — реальность. Старался дышать ровно и глубоко, ни о чем не думать, не чувствовать, как немеют пальцы от крепкой судорожной хватки Дэниэла. Но сердце все равно слишком быстро разгоняло кровь, и телу становилось все жарче с каждым его ударом. Затекшие в неудобном положении ноги начинало покалывать, но он все равно не шевелился, как не шевелился и Дэниэл рядом с ним.       Сквозь тяжелое дыхание Осени Эйден слышал неровное — Дэниэла, сквозь ее горячий травянисто-цветочный запах он улавливал прохладный аромат его кожи. Он не мог и не хотел объяснять себе свое поведение. Если он так недолюбливал Дэниэла, разве не стоило бы, наоборот, чувствовать удовлетворение от наблюдения за его страданиями? Но Эйдену хотелось, чтобы они прекратились как можно скорее.       Он думал о том, что может сказать, но в голову лезли только глупые банальные фразы. Обычно его не беспокоило, что он не умеет поддерживать других людей, когда тем это нужно, но сейчас он был в шаге от того, чтобы в отчаянии спросить у Дэниэла: «Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?»       — Спасибо, — услышал он тихое бормотание Дэниэла, тихое настолько, что даже засомневался в том, что это был не просто похожий на слово выдох.       Рэйвен-младший ослабил хватку, и Эйден почувствовал, как хлынула кровь в успевшие похолодеть пальцы. Он сжал и разжал их несколько раз, разминая, но так и не выпустил руку Дэниэла. Ему не хотелось разрушать возникшую между ними сейчас странную хрупкую связь, хоть он и чувствовал, как она постепенно слабеет вместе с возвращающимся к Дэниэлу привычными равнодушием и холодностью.       — Было бы за что, — прошептал Эйден больше для себя, чем для Дэниэла.       Он наконец-то открыл глаза и украдкой взглянул на переплетенные ладони. На мгновение ощутил, будто смотрит на всю сцену со стороны, в ужасе вопя, но не имея сил как-то повлиять на происходящее. Будто его душа раскололась надвое, и одна часть все еще протестует против любой близости с Дэниэлом, беспомощно паря вне тела, пока вторая начинает жаждать этой близости все больше.       Он нервно сглотнул, поерзал, пытаясь сесть поудобнее, разрушая вневременной кокон еще больше. Его пугало и будоражило, что, несмотря на возвращение в реальность, Дэниэл не отпускает его.       — Ее зовут Осень, — уже чуть громче произнес Дэниэл, сталь в его голосе превратилась в податливое серебро. Он поднес руку Эйдена к теплому бархатному лбу лошади и непривычно мягко прижал к нему его ладонь. Осень отозвалась тихим фырканьем и едва ощутимым толчком навстречу.       Раньше Эйден видел лошадей только издалека, да и то пару раз, всегда отделенный от них забором. А еще он ни разу не видел лошадей лежащими. Кажется, он был уверен, что они всю жизнь проводят на ногах.       — Привет, Осень. — Эйден мягко погладил короткую шерсть, напоминающую цветом сливочную карамель. Огромные карие глаза доверчиво посмотрели на него, и он не смог не улыбнуться.       В то же мгновение в сердце защемило от воспоминаний о том, что именно всего несколько минут назад сказал ему ветеринар. Уголки губ предательски опустились, когда он начал ласково прочесывать гриву Осени пальцами. Несколько прядей были заплетены в тонкие косички с розовыми ленточками на концах.       Эйден бросил на Дэниэла быстрый взгляд, представив, как тот сидит и заплетает их. Картина была настолько несуразной и так не вязалась с тем, каким представлялся Эйдену Рэйвен-младший все это время, что он не выдержал и издал сдавленный смешок.       — Ты чего ржешь, Саммерсет? — Дэниэл прищурился, и Эйден, почувствовав возвращающиеся к тому враждебность и закрытость, успокаивающе замахал рукой. Меньше всего ему хотелось, чтобы Дэниэл опять натянул на лицо ледяную маску высокомерия.       — Ты сам заплетал их? — поспешил спросить Эйден, подавляя смех. Дэниэл кивнул, а Осень, будто бы в подтверждение его слов, издала тихое ответное ржание и уложила голову на его колени.       Еще несколько минут они сидели в почти полной тишине. Эйден завороженно наблюдал за тем, как тонкие пальцы Дэниэла отделили три прядки соломенного цвета и ловко, но медленно переплели их, давая возможность проследить за каждым движением. Потом он поднял на Эйдена выжидающий взгляд, который тот уловил не сразу, но, уловив, придвинулся чуть ближе и попытался повторить манипуляции Дэниэла. Спустя несколько неловких и безуспешных попыток у него все-таки получилось какое-то подобие косы, и он гордо усмехнулся.       Осень теперь дышала ровно, и ее тело больше не было так напряжено, как в момент, когда они только вошли в конюшню. Сейчас Эйден бы и не подумал, что с ней что-то не так. Он чувствовал благоговение оттого, что такое большое и величественное животное позволяет ему заниматься какой-то ерундой, прикасаться к нему, особенно когда оно в уязвимом состоянии. По большей части он связывал это с присутствием Дэниэла, который явно давал ей ощущения безопасности и комфорта.       Эйден расплел все свои неудачные попытки и снова провел пальцами по шелковистой гриве. Шерсть тех лошадей, которых он видел в далеком детстве на ранчо, вообще не казалась такой же нежной и ухоженной, как шерсть Осени. Наверняка все это было заслугой Дэниэла.       Он вспомнил слова то ли бабушки, то ли кого-то из учителей, сказанные ему очень давно. Слова о том, что человек, любящий животных, не может быть плохим. Конечно, тут дело еще и в том, что конкретно Осень — очень особенное для Дэниэла животное, но тем не менее не вспомнить эту фразу он не мог.       Эйден вернулся мыслями к просьбе ветеринара поговорить с Дэниэлом и убедить его отпустить Осень и почувствовал, как холодеют его конечности. Когда следом пришла мысль о том, что даже если он будет молчать, лошадь все равно умрет довольно скоро, ему стало еще холоднее. Он не хотел, чтобы из жизни Дэниэла исчез последний лучик, способный осветить ту сторону его натуры, о существовании которой Эйден если и догадывался раньше, то только в самых темных глубинах подсознания. Пусть он все равно считал Рэйвена-младшего придурком, пусть он считал, что его мнение на этот счет непоколебимо, хоть и само слово «придурок» из едкого оскорбления давно превратилось во что-то иное, Эйден не хотел видеть, что случится с Дэниэлом, когда Осени не станет. А способов это предотвратить, увы, не было.       — Кто-нибудь еще знает? — спросил Эйден, даже не уточняя, о чем он, ибо что-то внутри подсказывало, что Дэниэл и так все поймет.       — Нет конечно. Ники придумает сто идиотских способов помочь мне, а Брук его поддержит. Не то чтобы я был против их методов, просто… это сложно. Легче будет рассказать им, когда все произойдет. — Дэниэл продолжал смотреть вниз, на свои колени, где Осень блаженно закрыла глаза, наслаждаясь эффектом обезболивающих и возможностью вздремнуть.       Эйден растерянно заморгал, не ожидав такого честного ответа. Он попытался вспомнить, говорил ли Дэниэл ему хоть когда-нибудь такую длинную фразу, не добавив в нее оскорбление или хотя бы не произнеся ее с раздражением. Кажется, нет.       — Тогда почему?.. — Эйден запнулся. Технически Дэниэл ничего ему не рассказывал. Возможно, даже и не планировал. Эйден просто стал случайным свидетелем. Но ведь если Дэниэл привез его сюда, чтобы зачем-то познакомить с умирающей Осенью, то это явно имело какое-то особое значение, да?       — Ты правда не понимаешь или притворяешься? — в тон Дэниэла просочилась привычная едкая язвительность, но в комбинации с тем, как он приглушал голос, будто боясь разбудить Осень, звучало это скорее как искреннее недоумение. Эйден пожал плечами, не желая высказывать свои догадки, боясь, что они окажутся ложными и он опозорит себя. Дэниэл вздохнул, потер переносицу и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты знаешь, как будет правильно. Но сделаешь так, как скажут тебе твои дурацкие эмоции. Вот и все.       Эйден открыл рот, чтобы возмутиться насчет эпитета «дурацкие», но ничего не сказал. Ведь Дэниэл был абсолютно прав. Эйден знал, что для всех в этой ситуации будет лучше, если Осень усыпят. Лошадь не будет страдать еще неизвестное количество дней и ночей, Дэниэл не будет из раза в раз сдирать корки со старых ран, приходя сюда и видя сцены, похожие на сегодняшнюю, в конце концов, он элементарно перестанет постоянно пропадать здесь, будет больше времени проводить среди людей и постепенно скорбь отойдет на второй план.       Но в этом случае не учитывались нынешние чувства Дэниэла, его нынешняя привязанность и к Осени, и к матери, которая будто бы незримо присутствовала рядом с ним в эти моменты, не учитывалась сама жизнь лошади и то, что она тоже имеет ценность.       Неужели Ники и Брук действительно были бы за первый вариант? Он не брал в расчет ни близнецов, с которыми Дэниэл явно не был так же близок, как с этими двумя, ни обоих Рэйвенов-старших, которым просто некогда было разбираться с такими вещами. Наверное, Дэниэл понимал, о чем говорит, в то время как от Эйдена будто бы ускользала сама суть. Разве Ники и Брук не были самыми близкими для него людьми? Конечно были. Но почему-то именно в этом вопросе он им не доверял.       Эйден внимательно наблюдал, как на лице Дэниэла боролись несколько разных эмоций: от раздражения до решительности. В конце концов, закатив глаза, он решил объяснить Эйдену чуть больше.       — Когда отец целенаправленно решил отдать тебе на растерзание комнату мамы, чтобы я якобы перестал страдать, Ники и Брук сказали, что так будет лучше для меня. Я разозлился, но тоже ничего не сделал. — Он снова посмотрел Эйдену в глаза так пронзительно, что тот едва удержался, чтобы не отвести взгляд. — Если бы на нашем месте был ты, ты бы устроил истерику, но хотя бы попытался отстоять свое право на сохранение чувств и воспоминаний, даже если они делают тебе больно. Так понятнее?       Эйден молча кивнул. Навалившейся на него информации было слишком много. Ники и Брук не просто выросли в доме, где хладнокровные и расчетливые решения главы семьи не ставятся под сомнение, но и привыкли подчиняться, даже если это идет вразрез с их собственными интересами. Дэниэл был таким же, вот только его раны были свежее, чувства ярче, а темперамент агрессивнее, что Эйдену доводилось познать не раз на собственной шкуре.       Ники и Брук уже давно потеряли всякую привязанность к прошлому, в частности, к родной семье. Более того, они желали забыть и своих родителей, и свои корни, и свое прошлое, всецело приняв то, что им дал мистер Рэйвен. Конечно, с их точки зрения было правильным сорвать влажный пластырь воспоминаний и дать ране подсохнуть и затянуться на свежем воздухе, потому что они сами пытались применить к себе этот способ. Но Дэниэл не хотел отпускать и забывать, потому что воспоминания о матери были самыми светлыми в его жизни.       Интересно, неужели до своей смерти миссис Рэйвен не заботилась таким же образом о Ники и Брук? Или ее забота была для них просто очередным болезненным напоминанием о том, что их матери такими не были?       Эйден резко вдохнул, осознав, что на полминуты перестал дышать. Он ведь тоже жил с теплыми, пусть и оказавшимися ложными, воспоминаниями о родителях в своем сердце. Вот только его никто насильно не заставлял прощаться с этим, говоря, что все это делается ради его же блага.       — Я должен нормально извиниться, — продолжил Дэниэл, видимо, решившийся наконец выложить перед Эйденом все свои слабости, — за тот унизительный поцелуй на свадьбе и за то, что вместо объяснений продолжал вести себя так, будто ничего не было. Я вообще удивлен, что после этого ты позволяешь мне к себе приближаться.       — Держи друзей близко, а врагов еще ближе, — ляпнул Эйден, нервно усмехнувшись.       Сказать, что сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке, было равносильно тому, чтобы не сказать ничего. Каждое слово Дэниэла отпечатывалось в его памяти так отчетливо, что во всех деталях проигрывать этот разговор в голове на протяжении следующих дней, а то и недель, не составит труда. Но при этом его мозг категорически не соображал, что следует говорить Дэниэлу в ответ, формируя или полную бессмыслицу, или полную тупость. Именно последнюю он сейчас и выдал.       — Все твои достоинства, как всегда, перекрывает безграничный идиотизм, — вздохнул Дэниэл, но Эйден заметил, как всего на секунду уголки его губ дрогнули явно не от раздражения.       Дэниэл осторожно подвинулся ближе, стараясь не потревожить Осень, и до этого немного успокоившийся жар в груди Эйдена снова начал набирать силу. Он захотел, чтобы Дэниэл поцеловал его, но ни за что в жизни не собирался сам этот поцелуй инициировать. Он все еще не был готов так открыто признавать, что ему этого хочется не меньше. Было намного проще делать вид, что он просто не сопротивляется. Жаль, что он не помнил, как жадно поцеловал Дэниэла вчера ночью, но вот Дэниэл запомнил это прекрасно.       Хоть после этого разговора Эйдену и стало яснее, почему вдруг Дэниэл относится к нему таким образом, все же до конца его мотивов и желаний он не понимал. Он до сих пор не исключал варианта, в котором Рэйвен-младший просто затеял какую-то извращенную игру.       Эйден рефлекторно облизнул пересохшие губы и только потом понял, как именно это движение можно истолковать. Он замер, когда Дэниэл взял его за подбородок большим и указательным пальцами; его зрачки расширились, когда он посмотрел Дэниэлу в глаза. Мгновенно захотелось заморгать, но он сдержался. Он был уверен, что сейчас Дэниэл наклонится ближе и наконец сделает то, чего хотелось им обоим, но тот лишь усмехнулся, прежде чем хрипло прошептал:       — Полагаю, именно благодаря этому в тебе столько бесстрашия. Знаешь, никто раньше не осмеливался называть меня в лицо ни ублюдком, ни идиотом, ни любым другим из тех слов, что есть в твоем словарном запасе. А то оскорбление про маму… Я до сих пор хочу сломать тебе за него пару костей, но понимаю, что сам же потом буду дежурить у твоей больничной койки, — Дэниэл произносил слова медленно и тихо, приближая лицо к Эйдену дюйм за дюймом. И хоть сами слова казались угрожающими, его голос звенел и трескался от эмоции, которую Эйден назвал бы нетерпеливым отчаянием. — Но в какой-то момент я понял, что мне нравится то, что ты плевать хотел на мою фамилию и на статус моей семьи. Если ты считаешь меня высокомерным придурком, то ты и думать не будешь перед тем, как сообщить мне об этом. Мне нравится, что в твоих глазах отражаюсь всего лишь я, а не способ вскарабкаться повыше по социальной лестнице.       Эйден молчал, не зная, что и говорить. Голос Дэниэла просачивался сквозь поры под кожу и глубже, мозг словно отключил половину своих функций, для того чтобы записать все услышанное.       Не выдержав, Эйден все-таки моргнул. Но за эту долю секунды Дэниэл не исчез, висевшее в воздухе эхо его слов — тоже. Глаза Эйдена медленно блуждали по лицу напротив, стараясь нигде не задерживаться надолго. Выходит, что именно своими попытками выразить крайнюю неприязнь он вызвал у Дэниэла интерес? Ему это казалось странным, потому что в его мире ненависть означала только ненависть и ничего больше. В его мире нельзя было влюбиться в того, кто ежедневно пытался тебя унизить. Но ведь и он сам нарушил это правило, так?       В любом случае он не собирался рассказывать Дэниэлу в ответ о происхождении собственных чувств. Пожалуй, даже не потому, что не хотел, а потому, что и сам понятия не имел, как так вышло. Дэниэл просто медленно, но верно захватывал его мысли, и Эйден даже не мог точно определить момент, когда появилось что-то еще кроме враждебности.       Но почему? Возможно, он подсознательно считывал различные невербальные знаки, посылаемые ему Дэниэлом на протяжении всего этого времени, и накапливал их до тех пор, пока, тоже подсознательно, не сделал вывод о том, что Дэниэл подходит для того, чтобы начать что-то к нему чувствовать. Это объяснение было для Эйдена сложным, но тем не менее единственным более-менее правдоподобным.       Они провели на ипподроме еще несколько часов, разговаривая друг с другом очень мало и в основном о чем-то обыденном. Лимит искренности и откровенности на сегодня был исчерпан, а болтливостью и умением поддержать разговор не отличались оба. Они больше не касались ни темы болезни Осени, ни темы своих взаимоотношений.       Дэниэл показал Эйдену, как расчесывать Осень, и позволил ему покормить ее свежей хрустящей морковью. За это время Ники написал больше десяти панических сообщений в их общий чат, пытаясь выяснить, почему они не дома и где они тогда вообще, но потом резко прекратил, поняв, что ответов не будет. Позже уведомления от него с разницей в полторы минуты пришли отдельно сначала Эйдену, потом Дэниэлу.       Эйден только мельком взглянул на всплывший прямоугольник с началом текста и снова убрал телефон в карман. «Эйден, у вас все нормально? Если он будет делать что-то странное, то…» — было написано на полупрозрачном фоне.       О том, что делать в случае «чего-то странного», Эйден решил узнать как-нибудь в другой раз. В конце концов, Дэниэл уже очень давно делал что-то странное, но пока что он справлялся с этим без чьих-то советов. Он догадывался, что хоть этот день, возможно, и изменит некоторые вещи между ними, его магия разрушится, как только они вернутся в Лейк-Освего, поэтому не хотел тратить ни минуты на то, чтобы зависать в соцсетях.       Естественно, невыносимый характер Дэниэла никуда не денется, как и сомнения Эйдена в том, стоило ли вообще ввязываться во все это, но наслаждаться мгновениями спокойствия без желания друг друга убить было прекрасно.       Когда они возвращались с конюшни, солнце разливалось по их спинам ярко-оранжевым закатным теплом, делая их тени невероятно длинными, а пейзажи вокруг отдаленно напоминающими луизианские. Эйден смотрел под ноги на утоптанную грунтовую дорожку и очень много думал, практически не слыша ничего вокруг.       Дэниэл ведь на самом деле не перестал его раздражать, не перестал быть тем, кого он вынужден просто терпеть и хотел бы избегать. Один разговор и один день не способны ничего в корне изменить, а все эти поцелуи — просто временное развлечение и еще один способ выражать накрывающие их обоих сильные эмоции.       Представить себя в каких-то романтических отношениях с Дэниэлом Эйден не мог совершенно, и причин этому у него было хоть отбавляй. Во-первых, никто из них двоих никогда не скажет нужных для этого слов, никогда не предпримет более решительных действий. Вторую причину Дэниэл сам озвучил сегодня: он не привык и, возможно, даже не умеет противостоять своему отцу, а тот уже женил его на Брук. Третьей причиной были бесконечные американские горки, в которых они оба скатывались с вершин наслаждения в пучину конфликтов, а потом поднимались обратно. Ну и, в конце концов, Эйден просто боялся боли, потому что, несмотря ни на что, понимал, что нельзя что-то чувствовать к такому, как Дэниэл, и не поплатиться за это разбитым сердцем. Слишком много тайн и недосказанностей окружало его самого и его семью.       — О чем думаешь, Саммерсет? — спросил Дэниэл, когда они сели в машину и отъехали от ипподрома. В этот раз Эйден все-таки разместился на переднем сиденье, хотя почти сразу пожалел об этом, ведь здесь нельзя было скрыться от взглядов Дэниэла так же легко, как на заднем. Ему не нравилось чувствовать, как тоска сдавливает его ребра, и осознавать, что это отражается и на его лице, и в его позе.       — Ни о чем. Я устал и хочу спать, — пробурчал он в ответ, старательно глядя в окно на то, как природа медленно начинает смешиваться с цивилизацией по мере их приближения к городу. Ему и в самом деле хотелось упасть в постель, но не для того, чтобы уснуть, а для того, чтобы бесконечно прокручивать в голове сегодняшний день, который даже сейчас уже начинал напоминать сон.       — Я забыл кое-что, — произнес Дэниэл ровным тоном, и Эйден ощутил, как машина начала замедляться. Наверное, Дэниэл оставил в конюшне что-то важное вроде телефона или ключей, возможно, забыл отдать какие-то распоряжения относительно Осени. Но, тормозя, «Ягуар» плавно скатился на обочину, вместо того чтобы развернуться.       Эйден повернулся к Дэниэлу, удивленно поднимая брови. Его желудок скрутило от очередного предчувствия чего-то неладного, как и в тот момент, когда он понял, что Дэниэл привез его не домой. Сердце забилось быстрее, и он подумал о том, как он устал не понимать, чего ждать от Рэйвена-младшего в тот или иной момент.       Дэниэл отстегнул ремень безопасности и наклонился к Эйдену, запечатлевая на его губах долгожданный поцелуй. Все мысли вновь провалились в бездну, и Эйден с едва слышным вздохом подался навстречу, дабы Дэниэл не прервал поцелуй слишком рано. Несмотря на то что рациональность говорила ему не сметь продолжать ввязываться в это, он не хотел прекращать. Только собственный ремень безопасности сдерживал Эйдена от того, чтобы потянуться к Дэниэлу всем телом, и он был благодарен, что тот не решил отстегнуть и его.       Когда воздуха стало по-настоящему не хватать, они оторвались друг от друга, и Дэниэл, как ни в чем не бывало, снова положил руку на руль, а второй плавно потянул за рычаг передач.       Эйден жадно дышал, стараясь не открывать рот, чтобы не показать, насколько тяжело ему это дается. Он все больше и больше начинал зависеть от этих поцелуев, каждый раз ему хотелось еще и еще, а Дэниэл будто бы знал это.       Эйден даже не успел толком прийти в себя, когда раздался тихий писк электронного ключа, и машина вкатилась по уже знакомой гравийной дорожке на передний двор Рэйвенов. Всю дорогу он смотрел только за окно, в очередной раз пытаясь осмыслить происходящее. Кто знает, изменили бы его мысли направление, если бы он увидел, с какой горечью и беспокойством поглядывал на него Дэниэл?       Едва машина притормозила, как Эйден пулей выскочил из нее и почти побежал в дом, ведь ему не хотелось, чтобы кто-то обратил внимание на то, что они с Дэниэлом приехали вместе. Магия рассыпалась, а на плечи опустилась тяжелая реальность.       У входной двери он бросил взгляд через плечо, секунду понаблюдав за тем, как Дэниэл отгоняет «Ягуар» в гараж. Ощущение дежавю появилось у него в момент, когда дверь открыла миссис Хорн и приветливо улыбнулась, но теперь эта улыбка будто была еще искреннее, чем в тот самый первый день его пребывания здесь. Она точно так же вытерла руки сияющим белизной фартуком и сообщила, что Белла уже заждалась его, а ужин давным-давно остыл, поэтому им с Дэниэлом она накроет отдельно. Он почувствовал хлынувший к ушам жар и отказался ужинать в компании Дэниэла, сославшись на то, что не голоден, хотя за весь день успел только выпить утром чашку чая и съесть яблоко, предназначавшееся для угощения лошадей.       По неведомой причине ему казалось, что абсолютно все знают о том, что происходит у него с Дэниэлом, хотя это было невозможно. Поэтому, быстро спросив у Норы, где сейчас Белла, и услышав в ответ, что полчаса назад она поднялась в свою спальню, он поспешил тоже удалиться на второй этаж.       Слишком многое произошло за то время, что они не виделись, а он даже не успел решить, что именно ей расскажет. Конечно, кузина будет требовать выложить все новости, а потом точно так же во всех деталях расскажет о своих. Сейчас, идя по коридору к ее спальне, он даже начал чувствовать радость от их встречи и осознавать, что удивительно по ней соскучился, хотя в их луизианском прошлом практически всегда старался ее избегать. Все-таки Белла продолжала быть его островком безопасности здесь, и он даже подумал, что, возможно, ему стоит извиниться перед ней за все те разы, когда он трепал ей нервы своим поведением.       Его лицо посветлело, а на губах даже появилась легкая улыбка, когда он постучал в дверь ее спальни и приготовился держаться, когда она вылетит к нему с расспросами. Его глаза расширились от изумления, ведь открывшая ему дверь Белла оказалась тихой, бледной и обеспокоенной. На ее лице не было ни тени радости от встречи, но, тем не менее, она все равно коротко прижала Эйдена к себе и поспешно заволокла в комнату. Он заметил, что ее губы искусаны, а пальцы подрагивают. Он не привык видеть ее такой, поэтому, усадив ее на кровать и сев рядом, успокаивающе сжал ее плечи.       — Что случилось? Бенджамин обидел тебя? — серьезно спросил он. Первое, что пришло ему в голову — это то, что причиной ее состояния был ее новоиспеченный супруг. Мало ли какие причуды могли быть у человека из этой странной семейки. Бенджамин только на первый взгляд мог казаться приятным и адекватным. Эйден бегло изучил ее лицо, руки и ноги. Не обнаружив нигде синяков и ссадин, он немного успокоился.       — Нет, Бенджамин ничего не делал, — почти шепотом ответила она. Ее взгляд был опущен на руки, в которых она вертела резинку для волос. — Я не знаю, как рассказать тебе об этом, но… будь осторожнее с близнецами.       — Что он рассказал тебе? Или ты сама что-то узнала? — Эйдена резко затошнило, ему не нравилось, куда все идет. Он до сих пор так и не рассказал Белле всей правды о близнецах, и чем больше времени проходило, тем меньше ему хотелось об этом говорить. В его представлении это мало что меняло, но Белла была слишком впечатлительной, и он не хотел тревожить ее знаниями, без которых она вполне могла бы жить. Сейчас же он полагал, что каким-то образом ей стало что-то известно об их прошлом.       — Мне кажется, у них какие-то серьезные проблемы с законом, — она говорила тихо и наклонилась к нему, будто выдавала какую-то тайну, будто стены могли услышать ее, — а Александр покрывает их. Бенджамин сказал мне не беспокоиться, сказал, что ничего страшного и необычного, что близнецы часто попадают в какие-то мелкие передряги из-за своего образа жизни и Александру приходится вносить за них залог. Но он так эмоционально разговаривал с ним по телефону, я никогда не видела его таким. Я сидела в машине, а Бенджамин вышел, поэтому я не слышала ничего конкретного, но… когда он вернулся, он выругался с такой яростью, что я испугалась. Нам даже пришлось отменить наши планы на сегодня. А еще он рассказал мне, что близнецы — родные дети Александра. Но ведь относится он к ним совсем не так, как к Дэниэлу, хотя вечно твердит о важности семьи…       Эйден растерянно хлопал глазами, внимая тому, что слышал. Хоть Белла говорила не о страшном прошлом близнецов, его все равно настораживало то, насколько она была этим взволнована. Конечно, он знал, что она часто испытывает более сильные эмоции, чем следовало бы, но ей было слишком уж не по себе от произошедшей сцены. Да и сам Эйден знал Бенджамина как исключительно уравновешенного человека, от которого не слышал ни единого грубого слова, поэтому тоже был бы ошарашен, увидев того разъяренным.       И почему близнецы скрыли от него, кем именно они приходятся мистеру Рэйвену? Может, они и сами не знали? Или думали, что это как-то повлияет на его отношение к ним? Или сам мистер Рэйвен не хотел, чтобы эта информация просочилась за пределы семьи? Как бы там ни было, выходило, что Натан и Крис — кровные братья Дэниэла.       Эйден потер переносицу, складывая в голове всю эту Санта-Барбару. Честно говоря, он не был удивлен, что у близнецов до сих пор были проблемы с законом, но этот факт будто бы беспокоил его сейчас меньше всего. В конце концов, он точно знал, что все дети Рэйвенов употребляют запрещенные вещества, так что как минимум один повод быть задержанными полицией у близнецов был всегда. Естественно, он не будет рассказывать об этом Белле, иначе ее паника только усилится. Но все-таки что-то здесь было не так. Разве можно было так сильно разозлиться из-за одной только «Пыльцы», тем более если это происходило регулярно и Бенджамин к этому привык?       — Эйден, я знаю, что ты сблизился с близнецами, но… я бы хотела, чтобы ты общался с ними поменьше. Или хотя бы был бдителен и не позволял им втягивать себя во что-то незаконное, чем бы это ни было. — Белла наконец подняла глаза и посмотрела на него своим самым строгим взглядом, который практически перекрыл нервозность.       — Вот она, обратная сторона богатой жизни. — Он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку и дать понять Белле, что переживать на самом деле не о чем, хотя он и почувствовал, как в какой-то момент ее тревога ненадолго передалась и ему. Эйден решил, что сделанные им выводы относительно того, что именно в жизни близнецов было вне закона, верны, поэтому тугой тревожный узел в животе чуть расслабился. Когда он только увидел лицо Беллы, то был уверен, что дело кошмарно серьезное, но сейчас ему уже так не казалось.       — Эйден, я серьезно, — ее голос все еще был строгим и требовательным, но теперь уже его расслабление передалось ей, и цвет ее лица стал почти здоровым.       — Хорошо, ладно, я не дам втянуть себя ни в какие незаконные вещи и буду вести себя правильно, — он поднял ладонь так, будто давал клятву, потом, скрестив руки на груди, продолжил: — Но я не думаю, что здесь есть какие-то реальные поводы для беспокойства. Вряд ли мистер Рэйвен стал бы покрывать какую-то откровенную жесть. Зачем ему это? Скорее всего, там что-то незначительное вроде пьяной потасовки.       — Ты правда думаешь, что переживать не стоит? — Белла уже практически успокоилась, начав осознавать, что в чем-то Эйден точно прав.       Он знал, что в силу их не слишком большой разницы в возрасте кузина все равно принимает во внимание его мнение, не считая его совсем уж детским и неправильным. Поэтому он старался изо всех сил заверить ее, что все в порядке, дабы она, чего доброго, не решила попытаться что-то раскопать. Эйдену совсем не хотелось становиться свидетелем ее истерики по поводу его прошлого, ведь тот разговор с близнецами был последней вещью, к обсуждению которой он хотел бы возвращаться.       — Да, я думаю, что там нет ничего страшного, а Бенджамин вспылил просто потому, что это происшествие нарушило ваши планы. Он ведь любит тебя, хочет проводить больше времени вместе и все такое. — Эйден неловко улыбнулся, ему было непривычно успокаивать Беллу, которая в подобных ситуациях обычно звонила подружкам, но тут решила не выносить семейные скелеты на всеобщее обозрение.       Естественно, сам Эйден решил, что попробует узнать о незаконных делах близнецов и их крайне близком родстве с Дэниэлом чуточку больше, потому что ему не нравилось, что, рассказав все об их совместном прошлом, они что-то скрыли о настоящем. Возможно, там и в самом деле нет ничего необычного и стоящего внимания, но, черт возьми, если они скрыли один факт, то что мешало им скрыть еще с десяток?