Отравленные

      В кино во время похорон всегда идет дождь.       От таких сцен Эйден обычно закатывал глаза, ведь солнечных дней в году больше, а люди умирают ежедневно. Вдобавок какой могильщик согласится копать яму, когда землю так размыло?       Но вот он здесь, перед свежевырытой могилой, под черным нейлоном зонта, который Дэниэл заботливо держит над его головой, потому что ему самому плевать, промокнет он или нет. Эйден смотрит в черную бесконечную пустоту и неосознанно снова поправляет белоснежные бинты под подбородком. Он пытается хвататься за слова священника, дабы вылезти из собственной ямы, куда его настойчиво затягивают чувство вины и мысли о сотне вариантов того, как можно было избежать случившегося.       Эйден не скорбит по покойному, он скорбит по самому себе, по тому, каким был он сам до этой внезапной смерти, по тому, каким до этого был Дэниэл, какими они все были всего несколько дней назад. Он тоскует по иллюзии, в которой жил до сих пор, в которой можно было мечтать о беззаботной легкой жизни на побережье Атлантического океана, в которой существовала надежда на искупление и вечная любовь, в которой все обязательно закончилось бы хэппи-эндом.       Он не знает, в какой точно момент эта иллюзия растворилась в аду реальности. Тогда, когда впервые в жизни начал по-настоящему задыхаться? Или когда увидел глаза Дэниэла, в которых не было ничего, кроме ядовитой ненависти и желания уничтожить? Или, может быть, когда мысленно попрощался с ним за секунду до того, как канул в небытие, уверенный, что это конец?       Он содрогался каждый раз, вспоминая детали этого кошмарного Дня благодарения. А была ли хоть минута за прошедшие дни, в которую он бы об этом забыл?       Эйден усилием воли заставляет себя посмотреть на Кристиана, сгорбившегося у закрытого гроба как уродливая кладбищенская горгулья, рев которой безуспешно пытается перекричать гром. От этих звуков кровь стынет в жилах и хочется бежать без оглядки, хоть Крис и стал теперь всего лишь призраком самого себя и бледной тенью своего кровожадного брата. Колени предательски дрожат от вновь накрывающего страха, а все вокруг кажется нереальным.       Он скользит взглядом по знакомым лицам и ужасается тому, насколько невозмутимо могут выглядеть люди, хранящие столь ужасные тайны. Одинаковые ровные губы, сжатые в напряженные линии, сухие глаза и пустые взгляды, белые пальцы, сжимающие изогнутые ручки зонтов.       Эйден понимает, почему его держали в неведении, но легче от этого не становится. Его сводит с ума осознание того, какими извращенными спектаклями были все вечеринки, все посиделки у бассейна, ведь среди них все это время были монстры, и только один Эйден этого не знал.       Делало ли это знание монстров из тех, кто им обладал? Или оно делало из них таких же жертв?       Наверное, ему следовало и впрямь исчезнуть отсюда в тот самый момент, когда за ним закрылись двери частной клиники, из которой его нехотя, но отпустили. Бесчисленные порезы на теле и шрамы, которые останутся после них, — как оказалось, наименьшие из его проблем теперь. Крис, благодетельно хотевший быстро и безболезненно завершить его страдания, нанес ему вред куда более непоправимый. Из-за практически смертельной дозы кетамина печень и почки Эйдена больше никогда не будут функционировать как раньше. А услышать свои диагнозы по психиатрической части он боится еще больше.       Он сжимает зубы и закрывает глаза, чтобы подавить в себе слезы ненависти. К кому? К себе? К близнецам? Ко всему миру? Он вцепляется в ледяные мокрые пальцы Дэниэла, сжимающие его ладонь, с таким отчаянием, будто умоляет о спасении.       Несмотря на ложь, несмотря на боль, Дэниэл все еще кажется ему последним плотом в безбрежном океане. Плот этот сломанный, прогнивший и такой крохотный, но если не вскарабкаешься на него, то пойдешь ко дну. А там ждут лишь бесконечные черные щупальца, такие, какие он видел во время медикаментозных галлюцинаций, такие, какие он теперь видит в каждом кошмаре.       — Ты не виноват. Никто из нас не виноват, — тихий голос, за который Эйден теперь готов отдать душу.       Где-то глубоко внутри он догадывается, что обострившаяся и ставшая почти болезненной привязанность не является здоровой, но ему плевать, потому что он изо всех сил старается не терять надежды на то, что они все-таки найдут этот проклятый путь к свету. Если это поможет ему жить дальше, то почему он должен себе мешать?       Они вдвоем подходят к ведущей в самые недра ада дыре, и Эйден еще раз осматривает тех, кто рядом. Какой-то его части хочется закричать, призвать одуматься и прийти в себя, ведь они все сгрудились и скорбят из-за гребаного маньяка. Но другой его части хочется замолчать навеки и притвориться, что ничего этого не было. Ведь он знает, что день, когда они вновь будут смеяться, ходить на вечеринки и вести привычный образ жизни, не за горами. Возможно, и месяца не пройдет с этого дня, а Ники уже презентует им идею какой-нибудь веселой поездки, Бруклин пойдет на свидание с новым возлюбленным, а Дэниэл… Уголки губ Эйдена неуместно вздрагивают, когда он понимает, что Дэниэл не засияет, потому что он всегда мрачен так, будто кто-то умер.       Эйден прикусывает губу и бросает в могилу пригоршню черной земли. Его тошнит от ощущения мягкого мокрого комка в руке, так едко пахнущего смертью. Он поспешно отворачивается и стремглав бросается прочь, назад, лавируя среди бесконечных надгробных плит, ни одна из которых наверняка не скрывает такой истории, которую скрывает та, что осталась позади. Ноги скользят по грязи и траве, замедляя движение, превращая его шаги в побег из ночного кошмара, в котором убежать невозможно. Но вот он наконец добирается до знакомого черного «Ягуара» и вваливается мешком на переднее сиденье, дрожа всем телом.       Пальцы впиваются в обивку кресла, дышать тяжело, голова кружится. Эйден старается выровнять дыхание, считать до ста и обратно и убедить себя, что он в безопасности. К моменту, когда Дэниэл догоняет его, от вспышки страха остается лишь камнем давящее истощение, поэтому Эйден даже не поднимает глаз, чувствуя, как Дэниэл садится на водительское кресло рядом. Он обеспокоенно берет Эйдена за руку, второй включая обогреватель, потому что тот промок до нитки, пока петлял сюда через все кладбище.       — Что, если бы я никогда не приезжал сюда? — стуча зубами, едва громче шепота спрашивает Эйден. Он столько раз задавал себе этот вопрос, но, догадываясь об ответе, теперь изо всех сил избегал его. Он не хотел слышать правду, он хотел слышать только бесконечные слова Дэниэла о том, что все будет в порядке.       — Не говори глупостей. Это не твоя вина. Все будет хорошо, — в ответ шепчет Дэниэл, и уверенность в его голосе заставляет Эйдена все-таки посмотреть на него, с благодарностью и признательностью.       Через пару минут заднее сиденье бесшумно занимают Ники и Брук. С их появлением запахи сырости и земли становятся лишь гуще, и Эйден вновь чувствует тошноту. Они держатся за руки и намерены точно так же попытаться наконец разорвать эту колючую проволоку кошмаров.       Дэниэл поворачивает ключ зажигания, и раздается приятный рокот, заставляющий сердце Эйдена затрепетать, ведь сегодня тот самый понедельник, когда они, вопреки всему здравому и больному смыслу, без оглядки ринутся к мексиканской границе.       Он закрывает глаза в попытке выскользнуть из этого дурного сна хоть на мгновение, но едва веки смыкаются, как тихий стук заставляет вновь вернуться в реальность.       Когда уже все просто оставят их в покое?       Эйден видит, как рука Дэниэла напряженно дергается в сторону небольшого отсека между сиденьями, где лежит тот самый огнестрел, из которого он размозжил голову Натана. В голове опять вспыхивают чрезмерно яркие образы, по лицу будто бы вновь стекает чужая кровь вперемешку с его собственными слезами, а мир вокруг пытается поглотить тьма. Отгоняя видения, Эйден переводит взгляд на лицо Дэниэла, который настороженно опускает стекло, и его пальцы холодеют, а за его спиной раздается тихий писк Ники, когда он видит того, кто за ним.       — Ты все-таки переиграл меня. Никогда бы не подумал, что ты способен наставить пистолет на члена семьи всего лишь из-за собственных изменчивых чувств. Ты похож на меня гораздо меньше, чем я думал, — ровным безэмоциональным голосом произносит Александр Рэйвен и медленно переводит тяжелый взгляд с Дэниэла на Эйдена, дальше на Николаса и Бруклин. — Я скажу вашим семьям, чтобы не искали вас. — Его взгляд снова перемещается на Дэниэла. — Не возвращайся, сын. Никогда. Не повторяй моих ошибок.       С этими словами мистер Рэйвен бросает на колени Дэниэла несколько записных книжек в нежно-розовом кожаном переплете, на каждой золотым шрифтом выведены четыре цифры того года, который описывается внутри. Из одной книжки выскальзывает фотография со смятым уголком, на которой счастливая женщина держит на руках такого же счастливого черноволосого мальчика примерно двух лет.       Эйден мгновенно догадывается, что это мать Дэниэла, а у нее на руках — сам Рэйвен-младший. Дневники миссис Рэйвен, существование которых мистер Рэйвен отрицал со дня ее смерти. Взгляд Дэниэла задерживается на фотографии, его челюсти крепко сжимаются, но он ничего не говорит, а еще через секунду машина трогается, вынуждая Александра Рэйвена сделать шаг назад и запачкать один из своих дорогих ботинок в болотного цвета луже.