Отравленные

      Эйден ощутил, как замедлилась машина близнецов, сворачивая на одну из второстепенных улиц спального района Белвью, и его внутренние органы сделали сальто не меньше пяти раз, когда он прочитал ее название на табличке. На каждый медленно проплывающий за окном дом он смотрел с содроганием, ожидая, что они остановятся возле него, и Натан объявит о прибытии. Каждый из этих домов он пытался узнать, но не узнавал.       Вдобавок он старался угомонить свои беспокойство и подозрительность по отношению к близнецам, убеждая себя, что просто слишком сильно впечатлился выпуском передачи на радио. Если отмести его, если сделать вид, что он ничего не слышал, то…       Ай, к черту. Он переживал, и все тут. Разве можно отключить переживания по щелчку пальцев? Он уже не раз пытался это сделать в других ситуациях и понял, что это невозможно. Наверное, будет проще сказать об этом вслух и увидеть, как близнецы пошутят по этому поводу и смеха ради сделают вид, что предположение Эйдена — правда, лишь бы посмотреть на его ошеломленное лицо.       Солнце уже полноценно взошло, но улица, по которой они ехали, все еще была пустынной, что неудивительно, ведь сегодня у всех и в этом квартале, и в соседних выходной в честь Дня благодарения, а значит, можно выспаться и переместить завтрак ближе к обеду.       Эйден взглянул на экран телефона, но его сообщение Дэниэлу все еще не было прочитано, а ему так хотелось, чтобы тот прочитал и напечатал в ответ что-то успокаивающее. Хотя даже не в глубине души, а на самой ее поверхности он знал, что Дэниэл не напишет ничего приятного, а взорвется сметающим все гневом. Он не исключал даже, что Дэниэл начнет звонить близнецам и требовать, чтобы они отвезли его обратно прямо сейчас. В такие моменты ему казалось, что он марионетка в руках Рэйвена-младшего, решения и поступки которой всегда корректируются его вмешательством. Но, если уж быть до конца честным, ему нравилось, куда в итоге привело его это регулярное вмешательство.       Ему было страшно от того, насколько изменится его жизнь в ближайшие дни, но вместе с тем это захватывало, как какое-то невероятное приключение. Он никогда не рисовал в своем воображении ничего подобного, но это явно было во много раз лучше, чем до конца своих дней застрять в Слайделле.       — Мы приехали, ребенок, — бесконечно довольный, подрагивающий от возбуждения голос вырвал его из фантазий о беззаботной жизни на острове.       Эйден заморгал, и перед расфокусировавшимся ненадолго взглядом материализовался двухэтажный дом, выкрашенный в оттенок лимонно-ванильного мороженого, с белоснежными оконными рамами и низким забором вдоль газона. В сочную, коротко стриженную траву был воткнут столбик с объявлением о продаже и контактами риелтора. Классический домик из классической «американской мечты».       У Эйдена это вызвало легкое недоумение и разочарование. Нет, он не ожидал увидеть тут замок вроде рэйвеновского или какую-то жуткую рухлядь, всем своим видом транслирующую свое кошмарное прошлое, но все же абсолютно журнальный вид домика оказался не тем, что он себе представлял. Он всматривался в здание и не чувствовал ничего, потому что не узнавал этого места, оно не пробуждало в нем воспоминания. С таким же успехом близнецы могли бы притормозить у любого другого дома, и он бы даже не заметил подвоха.       Он уже собрался выйти из машины, чтобы рассмотреть дом получше, как «Кенигсегг» вновь тронулся.       — Припаркуемся подальше, чтобы к нам не приставали соседи, пока мы будем предаваться воспоминаниям, — объяснил Натан, направляя машину в самый конец улицы, где дорога сворачивала обратно к трассе, а обочины превращались в бесконечный пустырь, заросший высокой травой. Жутковатый контраст с идеальными пряничными домиками позади них.       Близнецы съехали с дороги и остановили автомобиль под раскидистым дубом, от листвы которого осталось лишь несколько бурых пятен.       — Почему соседи должны приставать к нам? Вдруг мы просто рассматриваем дом, который хотим купить, что в этом такого? — спросил Эйден, выкарабкиваясь из машины и поеживаясь от ноябрьской прохлады. Он надеялся, что после этой небольшой экскурсии они заедут в кофейню и немного согреются.       Осмотревшись, он снова удивился, насколько все-таки пустынна улица в это время. В Слайделле, кажется, в любое время и в любой день, даже самый праздничный, по улице обязательно кто-то сновал. Но в Слайделле, по крайней мере, в районе, где жили Эйден с Беллой, почти никто не мог позволить себе полноценно уйти на выходные во время праздников.       — Мы хотим пробраться внутрь, ребенок, — заговорщически прошептал у его уха Натан, незаметно подкравшийся сзади. Он сжал плечо Эйдена и направил его обратно по тротуару к желтому домику, стоявшему практически в самом центре улицы.       — Отчасти это незаконно, но так как дом пока что никому не принадлежит, мы подумали, что это знак свыше и мы просто обязаны войти внутрь и узнать, насколько он изменился, — продолжил Крис, не дав Эйдену возразить. — В конце концов, мы не собираемся ничего там воровать или устраивать разбой. Просто посмотрим. Если планировку сохранили, покажем тебе все комнаты.       Эйден сконфуженно молчал, предчувствуя недоброе.       Опять близнецы с такой легкостью говорят о прошлом, будто в этих комнатах не произошло ничего ужасного, но теперь и он не дрожал от страха, как в тот момент, когда все вскрылось. Теперь он чувствовал необъяснимое любопытство, будто приоткрывает завесу над чем-то, чего никогда не должен был увидеть. Ему не нравилась идея незаконного проникновения в дом, но вместе с тем она будоражила.       Если их поймают, будет очень неприятно и стыдно, но мистер Рэйвен их отмажет, так ведь?       Думать о влиянии Александра Рэйвена тоже не доставляло удовольствия, но факт оставался фактом: тот обязательно прикроет своих детей. Вот только… Эйден его ребенком не был. Более того, мистер Рэйвен хотел бы, чтобы Эйдена и вовсе не было в их семье и в их жизни, потому что он посягнул на самое ценное для Рэйвена-старшего: на идеального наследника. А что, если вся эта поездка — какой-то таинственный план, в котором Эйдена, например, должны упечь в тюрьму за незаконное проникновение в чужое помещение?       Он закатил глаза от собственных мыслей, ведь это казалось слишком мелким для Александра Рэйвена. Если только он не поручил близнецам создать ему проблемы, из которых он не выпутается, а дальнейший сценарий близнецы придумали сами.       Он вновь вернулся мыслями к тому выпуску на радио, но никакого внезапного прозрения не ощутил, лишь медленное складывание пазла. Белла, обеспокоенно рассказывающая ему, что близнецы замешаны в чем-то противозаконном. Дэниэл, бесящийся каждый раз, когда он собирался остаться наедине с близнецами, и утверждающий, что им нельзя доверять, что они даже опасны. Мистер Рэйвен, постоянно оказывающийся там, где произошло убийство. Ники и Брук, на лицах которых не изменилось ничего, когда совсем рядом убили их соседа по общежитию, хотя обычно оба демонстрировали эмоции довольно ярко. Тот день, когда Ники так яростно тянул его в сторону кафе-мороженого, чтобы он не смотрел туда, где активно работали криминалисты. И такое яркое прошлое Натана и Криса, которое было плодородной почвой для возникновения желания мстить и уничтожать.       Эти детали красными нитями соединялись в его голове в одну цельную картину, в центре которой были близнецы, а сейчас там же находился и он сам. Теперь его идеи перестали казаться бессмысленной паранойей, ведь близнецы, даже не желая ему навредить, были бы вынуждены взяться за любое поручение Александра Рэйвена, если тот и в самом деле был их покровителем.       Его затошнило, и он решил, что должен наконец высказать свои опасения вслух. Если близнецы все еще считают его семьей, они смогут договориться.       Эйден начал говорить одновременно с тихим щелчком вскрытого замка задней двери лимонно-желтого дома, и Натан, все это время сжимавший его плечо, наконец разжал хватку.       Но Эйден успел произнести лишь одно слово, когда ощутил, как на его голову накинули что-то темное, как его лицо плотно облепил полиэтилен, как исчезла возможность вдохнуть, потому что каждая попытка вдоха сопровождалась лишь химическим привкусом на губах и усиливающимся давлением непроницаемого пластика.       Страх на мгновение сковал его тело, но тут же сменился паникой и желанием жить.       Вначале Эйден схватил запястья рук, стягивающих пакет на его голове все настойчивее, затем попытался разорвать его в месте, где натяжение было наиболее сильным, но его руки тут же были резко опущены чужими обратно. Он начал судорожно дергаться и вырываться, не понимал, кричит ли, издает ли хоть какие-то звуки, способные привлечь внимание соседей или кого угодно еще.       В голове Эйдена не проносилась вся его жизнь, не мелькали образы дорогих и любимых людей, не всплывали сожаления о том, чего он не успел. Под твердой коркой его черепа конвульсивно билась лишь мысль о смерти, о нежелании умирать, о том, что его жизнь не может закончиться так, о том, что воздуха катастрофически не хватает, о том, насколько он жалок и беспомощен, и о том, что он не должен прекращать бороться.       Эйден перестал понимать, кто убивает его, где он находится, да и кто вообще такой он сам. Он попытался лягнуть стоящего позади него, так уверенно его душащего, попытался прокусить скользкий черный полиэтилен, попытался согнуть колени и упасть, чтобы заставить напавшего случайно ослабить хватку от неожиданности.       Отчаянно, дрожа от ужаса, Эйден осознал, что не может разогнуть колени обратно, а земля под ним превратилась в гладкий лед, и ничего нельзя сделать, кроме как позволить своему телу распластаться на нем. Изнутри о его легкие будто кто-то тушил окурки с завидной методичностью и упорством, оставляя болезненные пульсирующие ожоги. Чернота перед глазами заполнилась крошечными сверкающими точками, появлявшимися то тут, то там.       Чувствовать, как ты сам силишься вдохнуть, но лишь делаешь пустоту внутри своих дыхательных путей более концентрированной, пока твой организм изо всех сил пытается спокойно умереть, страшно до предела.       Эйден думал, что знает, что такое страх.       Эйден еще никогда так не ошибался.       

***

      Как приятно ощущать бьющееся в руках беспомощное тело этого милейшего ребенка. Как сладко видеть его отчаянную, но обреченную на провал борьбу за жизнь. О, каков будет его шок, когда он придет в себя и сообразит, что происходит.       Мы долго спорили о том, следует ли сделать все быстро или гораздо приятнее будет насладиться мучениями, и я в пылу вдохновения даже пообещал моему Крису, что не буду продлевать страдания этого нежного котенка, хотя я всегда был за второй вариант. Ведь мне было больно, нам с моим Крисом было больно, тогда почему ему не должно быть так же сильно больно?       Мы нашли компромисс, нечто среднее между моим желанием бесконечно долго наказывать ребенка за то, что он едва не разрушил наше божественное единство, и желанием моего Криса перечеркнуть его жизнь одной молниеносной линией, дабы устранить проблему как можно скорее и вновь вернуться к нашей любви.       Смогу ли я удержать себя в рамках нашей договоренности?       Я не уверен, потому что прямо сейчас, стягивая пакет на его голове и ощущая всем своим существом затихающую пульсацию на его шее, я чувствую такую сильную жажду, какой не чувствовал никогда ранее. Эта жертва не просто вернет все на свои места, эта жертва сделает нас еще сильнее.       Мы не догадывались, но наше вознесение сдерживалось именно этой жалкой маленькой жизнью, плотно связавшей нас с нашим прошлым и сковавшей наше будущее.       Я замираю, ощутив, как тело в моих руках окончательно обмякло, и через мгновение убираю черный полиэтилен с его головы, ведь мне нельзя дать ему умереть так быстро.       Завитки шоколадного цвета спадают на влажный от пота, бледный лоб ребенка. Сейчас, на грани жизни и смерти, он впервые так сильно мне нравится.       Я провожу пальцами по линии его челюсти и осторожно щупаю пульс. Все в порядке, артерия мягко трепещет в ответ. Я выдыхаю, мне хочется восторженно рассмеяться, ведь все идет по плану. Сколько часов наслаждения уготовлено сегодня нам с моим Крисом, знаю только я один.       Я заботливо подхватываю бесчувственное милое тело на руки, кажущееся таким легким, хотя по комплекции оно едва ли меньше наших. Его голова безвольно откидывается назад, обнажая нежную шею со свежим следом от жадного поцелуя. Сердце ласково сдавливает в тиски осознание, как сильно этот ребенок любим, настолько, что ради него влюбленному не жаль сломать свою жизнь.       Честно ли отбирать такое сокровище? Меня не волнуют подобные вопросы.       Я поднимаю взгляд на моего Криса. На его лице заметно беспокойство, но оно моментально скрывается под обворожительной улыбкой, когда он замечает, что я смотрю на него. Он делает шаг, и его губы касаются моих в легком коротком поцелуе.       Ему ведь всегда нравилось то, что мы делаем, так почему же в последние месяцы меня терзает ощущение, будто он пересиливает себя ради меня? Оно наверняка порождено этим отвратительным расколом, этим уродливым швом, которым мы поспешно вновь пришили себя друг к другу. А кровь этого ребенка станет бальзамом, который заживит этот рубец.       Мы входим в открытую заднюю дверь. Мы уже знаем, что планировка здесь не изменилась, ведь алтарь для сегодняшнего действа пришлось готовить заблаговременно. Где все началось — там и завершится. В маленькой детской комнате с цветочными обоями. Да, стены тут и впрямь до сих пор украшены цветами, хоть и иными, сменившими те самые голубые уже несколько раз. Теперь они такие же солнечно-лимонные, как и стены снаружи, но мы обязательно украсим их. Красный ведь отлично сочетается с желтым. Эта мысль вызывает легкую ухмылку на наших губах, хоть мой Крис и надевает ее с небольшой задержкой.       Я заплетаю изощренные узоры из веревок вокруг запястий, лодыжек и коленей ребенка, крепко приковывая их к ножкам и спинке стула, пока мой Крис удерживает его тело в нужном положении. Он все еще без сознания, поэтому норовит свалиться на пол как тряпичная кукла с тяжелой фарфоровой головой. Закончив с узлами, я проверяю их на прочность и прислушиваюсь к хриплому дыханию нашей игрушки, нашей жертвы, нашей погибели. Несмотря на болезненные сухие шорохи, раздающиеся из его горла, он дышит ровно и глубоко, поэтому я без единого сомнения заталкиваю в его ротик кусок красной ткани.       Мы с моим Крисом в некотором роде эстеты, поэтому каждый элемент сегодняшнего действа должен идеально вписываться в общую картину. Предвкушение клокочет в моей груди, когда поверх красного лоскута я приклеиваю полоску черной клейкой ленты. Возможно, его бы и так никто не услышал, но если есть хоть малейший риск быть прерванными, нужно об этом позаботиться.       — Любовь моя, может, нам все-таки стоит сделать это быстро? — тихо спрашивает мой Крис, подходя ближе. Я чувствую, как его руки обвивают мою талию, как он кладет свой подбородок мне на плечо и еще тише шепчет: — Я не могу получить удовольствие от этого. Просто не могу.       — Чш-ш, — я успокаивающе провожу кончиками пальцев вдоль его позвоночника, наслаждаясь любимым податливым изгибом. — Ты слишком сильно переживаешь, любовь моя. Ты ведь уже согласился. И ты прекрасно понимаешь, что он причина наших проблем.       — Я не… — Я слышу, как мой Крис сглатывает комок в горле и прижимается ко мне еще крепче. — Я не уверен, что причина в нем. Но если это сделает тебя счастливым, я поддержу тебя. Ведь я люблю тебя, Натан. Больше себя самого.       Почему я снова чувствую боль, когда он признается мне в любви? Так не должно быть, не должно. Боли быть не должно. Вся наша жизнь и наша любовь — это поиск наслаждения и избегание боли. Иначе в чем смысл?       Мои трагичные мысли прерываются тихим мычанием, а в груди мгновенно разгорается восторг. Я разворачиваюсь, выскальзывая из объятий моего Криса, и наблюдаю, как ребенок приходит в себя, как дрожат его ресницы, когда он пытается открыть глаза и сфокусировать взгляд.       А ведь он наверняка никогда в жизни не терял сознание, его никто никогда не пытался придушить, не пытался причинить ему настоящую боль, не пытался изувечить… Да-да, кроме того происшествия двенадцать лет назад, той далекой ночью Дня благодарения, но и тогда именно мы не дали его отцу сделать ему больно, именно я нанес первый удар.       Значит ли это, что у меня есть моральное право причинить ему боль сейчас? О да, еще как значит…       Я облизываюсь и присаживаюсь на корточки перед его стулом, ожидая, когда он все-таки очнется до конца и узнает меня. Жаль, что эту комнату он не узнает, ведь она так сильно изменилась. Я поглаживаю его щеку, аккуратно приподнимаю лицо за подбородок. Он все еще смотрит в пустоту, но вот-вот увидит в ней нас. И я предвкушаю это мгновение сильнее, чем дети предвкушают утро после Рождества, когда смогут наконец-то распаковать свои подарки.       Пространство вокруг превращается в застывшее прозрачное желе, и я вижу каждое изменение в этом на первый взгляд невинном лице, в этом юном слабом теле. Глаза цвета молодой весенней листвы очень-очень медленно расширяются, наполняясь вначале недоумением, затем удивлением, после страхом и паникой. Плечи и голени напрягаются, и на лице отражается осознание собственной неподвижности, невозможности ударить и убежать. Он начинает дергать по очереди руками и ногами в бессмысленной попытке освободиться, но с каждым рывком лишь убеждается в прочности и качестве моих узлов. Я чувствую, как мои губы сами по себе растягиваются в восхищенной довольной улыбке, я вижу, как меняется его взгляд, как он начинает метаться между мной и моим Крисом, безмолвно задавая вопрос. Но мы еще подумаем, давать ли на него ответ.       

***

      В течение нескольких секунд Эйден был уверен, что его сердце разорвется от ужаса. Он чувствовал во рту какую-то тряпку, мешающую ему дышать и не дающую сомкнуть челюсти, отчего нижняя уже начинала болеть. Он чувствовал жесткие веревки, впивающиеся в запястья и горячо натирающие кожу каждый раз, когда он пытался пошевелиться. Точно такие же веревки, хоть и не так болезненно, обвивали его лодыжки и колени. Но самым страшным была не эта боль, не эта невозможность нормально дышать, не полная неподвижность.       Самым страшным был безумный оскал на лице близнеца, чье лицо он увидел перед собой, едва пришел в себя. Этот оскал говорил все о его намерениях и планах. От всепожирающего страха и беспомощности хотелось разрыдаться, хотя Эйден последний раз плакал лет в семь. Он почувствовал, как обжигающие слезы и в самом деле потекли по его щекам, и замотал головой, пытаясь переключить эмоции в сторону злости. Если он расклеится сейчас, если покажет свою слабость, то он однозначно не сможет даже попытаться выбраться отсюда.       Эйден продолжал судорожно и абсолютно бесполезно биться в нейлоновых объятиях веревки, еще не понимая, насколько в этом нет смысла. После попытки удушения у него жутко болело горло, легкие жгло, будто кто-то плеснул кислоты в его дыхательные пути, а череп раскалывался надвое, как яичная скорлупа. Эйден не мог сказать точно, сколько минут извивался на этом твердом неудобном стуле, пока вконец не обессилел, а из способов сопротивления не остался один только протестующий злой взгляд. Он ощущал себя преданным, и от этого саднило под ребрами, ведь до последнего он был уверен в лояльности близнецов к нему, в их заботе и в их искреннем желании выстроить по-настоящему семейные отношения.       Когда Эйден прекратил дергаться, он наконец смог осмотреться и увидеть хоть что-то кроме этих двух лиц, которые всего за секунду из приятных и близких стали ужасающе далекими. Узнавания не произошло, но по размерам помещения он догадался, в какой именно комнате этого идеального дома находится. Он тихо, отчаянно застонал, не понимая, почему это происходит, ведь он не давал никаких поводов для ненависти.       Но, с другой стороны, если близнецы были теми самыми сумасшедшими портлендскими маньяками, в их действиях не следовало искать привычную Эйдену логику. Больной разум легко выстроит убедительную для себя цепочку из не связанных друг с другом фактов и так же легко в нее поверит. Эйдена гораздо больше сейчас должен волновать вопрос о том, есть ли у него в этой цепочке хотя бы крохотный шанс получить помилование или его судьба решена окончательно. Его единственной задачей стало выжить.       — Наконец-то ты пришел в себя, ребенок, — слащавым голосом, неотличимым от самого обыденного для близнецов, протянул Натаниэль, хищно улыбаясь. В его глазах полыхало безумие, и Эйден не мог поверить, что не замечал этого раньше. — Наверное, тебе интересно узнать, как же так вышло?       Крис молча стоял рядом с братом, наблюдая за происходящим с такой же улыбкой.       Стоп. Нет. Не с такой же.       Его улыбка явно не была такой же искренней и натуральной. Он подражал брату, но его маска трескалась, превращая радость и наслаждение в пародию.       Эйден сосредоточил все свое внимание на Кристиане, увидев в том брешь, через которую можно попытаться пробиться к свету. Если его предположение не было всего лишь игрой испуганного воображения, то Крис не особо хочет участвовать в происходящем. Возможно, как-то повлияв на него, Эйден сможет освободиться.       Но Крис не смотрел на него в ответ, он не сводил глаз с Натана, глаз, полных сожаления и боли, но и безграничной любви и преданности. Эйден начал терять едва возникшую веру в спасение, когда ощутил ласковую, но сильную хватку Натаниэля на своем подбородке. Тот резким движением заставил Эйдена переключить внимание на него, белки его глаз уже наливались кровью.       — Прекрати смотреть на него, — прошипел Натан, наклонившись так близко к лицу Эйдена, что тот ощутил вишневый запах блеска для губ. — Ты ведь здесь именно поэтому, чертов щенок. Именно потому, что посмел встать между нами, посмел исказить нашу любовь, посмел вмешаться в нашу идеальную жизнь. Но мы все исправим… Ты все исправишь. Своей кровью.       Эйден попытался сглотнуть, но ткань была запихнута так глубоко, что его едва не стошнило от ее противного прикосновения к глотке. Скосив глаза вниз, он увидел во второй руке Натана кинжал и снова забился в попытках освободиться. Никуда не исчезавший все это время страх нахлынул с новой силой, и он жалобно то ли застонал, то ли заскулил, догадываясь, что смысла в его действиях практически нет.       Вдруг он ощутил короткую вибрацию смартфона в кармане джинсов, оповещавшую о том, что ему пришло сообщение. Он взмолился о том, чтобы это был Дэниэл, угрожающий приехать и сломать ему, эдакому придурку, челюсть.       «Сломай хоть все мои кости, но приедь. Пожалуйста», — мысленно умолял он, чувствуя, как глаза снова печет от соли. Он почувствовал огромную благодарность самому себе за то, что догадался написать Дэниэлу адрес, за то, что Крис дал ему дослушать выпуск радиопередачи, который и вызвал у него параноидальные, но оказавшиеся правдивыми подозрения, и благодаря которому он все-таки сообщил о своем истинном местоположении.       Он не знал, успеет ли Дэниэл добраться сюда до того, как этот кинжал будет всажен в его горло или грудь, ведь до Белвью от Лейк-Освего даже на самой большой скорости и по пустынной дороге ехать не меньше двух часов. Да и что Дэниэл сможет сделать против вооруженных близнецов?       — Ох, ну прекращай реветь, ребенок, что ты как маленький? Можно подумать, что в твою милую головку не закрадывались мысли, что именно мы наказываем этих похотливых животных в Портленде. — Натан прижал кончик кинжала к щеке Эйдена так, чтобы подцепить на него слезу, и на мгновение залюбовался тем, как она стекает вниз к рукоятке. — Любовь моя, расскажи ему все, не стой в стороне, а то я подумаю, что тебе не нравится происходящее. Тем более ты мастер по части рассказывания историй.       — Эйден, — тихо пробормотал Крис, подняв на него печальный, но бескомпромиссный взгляд, — мы не хотели, чтобы все закончилось именно так, правда. Мы видели в тебе семью и хотели воссоединения, но…       — Что ты несешь, любовь моя?! Не оправдывайся, не извиняйся перед ним! Черт возьми, он разрушил нас, развалил нашу жизнь, заставил сомневаться во всем, во что мы верили, а ты… — глаза Натана расширились, когда он начал выкрикивать эти слова, но его голос почти мгновенно опустился до шелестящего дразнящего шепота, когда он вновь переключил внимание на Эйдена и приблизил к нему свое лицо. — Ребенок, ты виноват. Ты сломал нас, но ты все искупишь. Будет больно и долго, но не дергаться все равно в твоих интересах.       Эйден попытался закричать, но выходило лишь несуразное мычание. Он попытался вырваться, снова, но сил стало значительно меньше после всех предыдущих попыток. Он все еще не мог поверить, что близнецы хотят и могут причинить непоправимый вред его здоровью и даже его жизни. Но каждой секунде неверия он упорно противопоставлял то, что они едва не придушили его, хотя тут же вклинивался истеричный обнадеживающий голос, твердивший, что если бы хотели задушить, то сделали бы это. Поверить, что ему уготованы долгие часы пыток и мучительная смерть, казалось шагом в никуда, который определенно заставит его потерять рассудок.       Эйден пытался позвать Криса, который снова старательно отворачивался, но из глотки раздавалось все более хриплое шипение. Натан стервятником кружил вокруг Эйдена, с притворной нежностью касаясь его плеч, поглаживая макушку его головы, вытирая пальцами его слезы. Дрожащим голосом, срывающимся то на громкий смех, то на тихое хныканье, он будто исповедовался перед Эйденом, рассказывая обо всех грехах, совершенных им и Крисом, но при этом не испытывая ни капли раскаяния.       От ужаса и нереалистичности происходящего у Эйдена кружилась голова, по позвоночнику стекал холодный пот, а волоски на всем теле вставали дыбом. Он чувствовал, как щупальца безумия опутывают его, как, будучи эфемерными, они пробираются внутрь под кожу и обвивают его сердце, мозг, желудок. Такое не может происходить в реальной жизни, просто не может.       Эйден, уже осознавая бессмысленность этого, но не зная, что еще может предпринять, снова попытался мычанием привлечь внимание Криса, продолжавшего отстраняться и отключаться от происходящего. Тот посмотрел на него пустым взглядом и коротко помотал головой, но этого было достаточно, чтобы Натан вновь вскипел злобой. Он приставил обжигающе острый кончик кинжала к горлу Эйдена, к мягкому месту под подбородком, и легко надавил, без труда разрезая кожу, как тонкую бумагу.       От боли комната перед глазами Эйдена затерялась в белом тумане, а тело перестало ему принадлежать, когда все существо сосредоточилось в этом красном пульсирующем сгустке страдания. Стало невероятно тяжело дышать, а мучительный, едва слышный крик прервался в момент зарождения, когда голосовые связки захлестнуло кровью. Воздух наполнился железистым запахом, и в глазах зверей, почуявших кровь, загорелись красные пугающие огоньки.       Казалось, боль длилась вечно, казалось, он умирал и воскресал несколько раз, пока Натан, издевательски хихикая, наслаждался происходящим. Эйден больше не мог кричать, не мог даже шептать, потому что любая попытка издать звук провоцировала волны невыносимой боли, от которой кричать хотелось еще сильнее. Беспомощность пугала больше всего остального, невозможность вырваться, невозможность хоть что-нибудь изменить.       Натан наносил небольшие порезы по всему его телу, разрезая при необходимости мешающую ему одежду. Где-то на самом краю сознания Эйден понимал, что от этих ран быстро не умрет. Жизнь вместе с кровью будет капля за каплей покидать его тело, пока он не обессилеет и не потеряет сознание. Не исключено, что болевой шок отключит его еще раньше. В каком-то смысле такая смерть была милосердной, но он все еще не понимал, почему должен умирать.       Он беззвучно содрогался от плача, потому что ничего больше не оставалось. Это все просто какое-то безумие, и он все еще может проснуться где-то в реальности. В это хотелось верить больше всего.       — Прости, ребенок, но его счастье для меня важнее, — услышал он тихий шепот и сфокусировал взгляд на втором лице, которое все это время было где-то в отдалении, но теперь оказалось так близко, наклоняясь к его уху. — Я позабочусь, чтобы тебе было не так тяжело и чтобы это закончилось поскорее, но я не могу спасти тебя, — с этими словами Эйден ощутил, как в сгиб его локтя вошла длинная игла, как Крис начал вводить ему в вену какой-то препарат и как Натан со злостью выбил из его руки шприц и взорвался разочарованными криками, ведь это явно не входило в его планы.       Эйден попытался посмотреть на Кристиана с мольбой, ведь он и в самом деле уже почти потерял желание жить, хотел забыться и перестать чувствовать, как по его коже стекает его собственная горячая кровь, как все тело превращается в комок боли, как он больше не ощущает своих конечностей. Он почувствовал, как его сзади сильно дернули за волосы, не давая голове безвольно упасть на грудь, и заставили смотреть перед собой. Какие-то нелепые бессмысленные слова прорывались сквозь вату в его ушах, призывая его то вспомнить, то раскаяться, а то и вовсе превращаясь в поток странных образов.       Эйден больше не мог думать, его тело стало куклой, которую дети беспощадно разбивали об асфальт, резали ножницами, топили в ванне. И хоть воля к жизни все-таки пыталась пробиться наружу, он уже не мог даже попытаться ей поддаться. Эйден начал видеть странные образы вокруг себя, близнецы на его глазах начали превращаться то в чудовищ с щупальцами, то в многорукое двуглавое существо. В груди все обледенело, и этот холод стремился растечься по всему телу.       Были ли это руки самой смерти, уже примерявшейся к нему?       Внезапно Эйден услышал громкий хлопок, такой оглушительный, будто что-то взорвалось прямо у него в голове, расплескав его мозги по внутренней стенке черепа. Голоса, шепчущие и кричащие ему со всех сторон, затихли мгновенно. Щупальца вокруг продолжали извиваться, но Эйдену уже было плевать, ведь пальцы на его волосах разжались, и он смог наконец-то свесить голову и тут же отключиться.       За секунду до тьмы, на крохотное мгновение, ему показалось, что среди вспышек безумия он увидел знакомые пепельные глаза, полыхающие адским пламенем. Но сейчас он даже не смог вспомнить, кому они принадлежат.       

***

      Я замираю, и весь мир, кажется, замирает вместе со мной.       Я смотрю перед собой и вижу только злобу, ненависть, презрение в глазах человека напротив, человека в дверном проеме, которого всего секунду назад я не мог видеть из-за перекрывавшего мне обзор Натана, из-за моей сосредоточенности на нем и на ребенке в наших руках. Узнавание длится вечность, и я медленно осознаю, что передо мной Дэниэл — наш кровный брат, который никогда не был нам по-настоящему близок. Еще медленнее ко мне подбирается понимание, чем именно был этот оглушающий взрыв, прервавший длинную речь Натана.       Это был выстрел.       Меня накрывает дереализация, и я пошатываюсь. От падения на колени меня не спасает попытка схватиться за стену, за спинку стула, за что угодно, потому что тело двигается так отвратительно медленно. Я не могу дышать, в груди разверзается дыра, будто кто-то поджег лист бумаги с середины, и он стремительно тлеет до самых краев.       Этот выстрел предназначался не мне. Эта пуля предназначалась Натану. И она достигла своей цели. Без слов, без предупреждений, без угроз и без попыток договориться. Дэниэл спустил курок, не думая ни секунды. Дэниэл ненавидит нас, потому что мы уже во второй раз хотим отобрать у него самое ценное. Он имеет на это право, хотя он и его чувства всегда были последним, о чем мы думали.       Я пытаюсь посмотреть на Натана, на мою единственную любовь, на глубоко укоренившееся во мне существо, без которого я погибну. Я не вижу его. Я вижу…       Спазмы сводят желудок, и я не могу сдержать тошноту. Черная кровь, желчь, яд выходят из меня прямо на бывший раньше светлым ковер этой крохотной комнаты. Внутренности горят огнем, и я, кажется, не могу двигаться. Я снова пытаюсь посмотреть в ту сторону, вначале останавливая взгляд на постепенно утопающем в крови кинжале с маленькой буквой «Н» на рукояти. Дальше пальцы и ладони, которые я так любил целовать и которые вряд ли когда-нибудь коснутся меня вновь. Лицо…       Где его лицо?       Я так хочу увидеть его лицо еще раз, я так хочу вспомнить, каким оно было, хочу поцеловать эти губы, пусть даже они будут ледяными, но… шея Натана больше не завершается головой, она завершается мясным фаршем, обломками костей и зубов, свисающей на желтоватом сухожилии нижней челюстью, пучками ярко-красных волос.       Мое горло разрывается от крика, но я не слышу себя самого. Я не должен был никогда увидеть этого, я должен был лишиться зрения хотя бы за секунду до. Это не Натан, нет. Натан не может умереть, не может покинуть меня. Может, умер я сам, а не он? Может, это я оказался в аду? Но запах слишком сильный, ощущения слишком яркие, а Дэниэла и Эйдена быть в аду не должно.       Я снова кричу, еще громче, еще надрывнее, меня душат слезы, меня душит густой кровавый дух, стоящий в воздухе. Натан всю жизнь твердил, что мы не просто люди, и сейчас я в этом почти уверен, ведь человеческое существо не способно вынести столько боли.       Я протягиваю руку в попытке подползти ближе, коснуться его и почувствовать, как пальцы проходят насквозь, ведь это не может быть ничем, кроме невероятно реалистичной иллюзии. Мой крик переходит в вой, когда Дэниэл с ненавистью пинает тело Натана в мою сторону, и я наконец ощущаю, что оно существует в материальном мире.       Я разваливаюсь на части и чувствую, как запускается обратный отсчет до моей собственной смерти.       В какой момент все пошло не так? И был ли шанс хоть что-нибудь исправить?       Я виню себя, я виню весь мир, но у меня нет сил, чтобы наброситься на того, кто только что уничтожил меня полностью. Я как жалкий пес смотрю вверх на Дэниэла, беззвучно умоляя его о прекращении моих страданий, ведь бороться я не могу. Я как лишившийся ног воин, я как безрукий художник, я как глухой музыкант. Я лишен самого необходимого для своего существования, так есть ли теперь смысл хоть в чем-то?       Дэниэл холоден, он не говорит ни слова, он даже не смотрит на меня, ведь он знает, что я ничего из себя не представляю без Натана.       Натан бы бросился на него и разорвал его зубами и ногтями, если бы он причинил мне вред, но я тряпка, я предатель, я жалкое ничтожество, которое само во всем виновато. Причина раскола всегда была во мне и в моем желании изменить так идеально устроенную Натаном жизнь, в моем страхе быть собой. Я не заслуживаю жалости, я не заслуживаю мести, я не заслуживаю ничьей крови.       Натана больше нет, я не чувствую его присутствия ни здесь, ни где-либо еще в этом мире. Эта пустая оболочка — не он, а лишь скорлупа, над которой можно лить слезы, как над мемориалом.       Я наблюдаю, как Дэниэл развязывает идеально заплетенные Натаном узлы на запястьях Эйдена, последнее, что могло бы напоминать мне о нем, как он отбрасывает веревки в сторону, как берет Эйдена на руки.       Я ввел Эйдену не всю дозу кетамина, потому что Натан помешал мне. Эйден придет в себя, хоть и успеет увидеть смерть очень близко.       Но мне плевать, я больше не чувствую ничего к этому ребенку, ведь все мое существо отныне чувствует только боль, и как жаль, что единственным способом вернуть всю мою любовь тому, кто ее заслуживает, оказалась смерть.       Я прижимаюсь к еще теплому телу, утыкаюсь лицом в грудь, внутри которой больше никогда не забьется мое любимое сердце. Я тону в крови и хочу утонуть и не всплыть никогда. Но я знаю, что отец вытащит меня за шиворот из этого океана боли, ведь я все еще ношу в себе его ДНК, а семья важнее всего.       

***

      Расплывающийся белый потолок в крохотную черную крапинку. Яркий холодный свет, режущий глаза. Голова раскалывалась, как во время похмелья, а кровать будто бы раскачивалась из стороны в сторону.       Эйден почти поверил, что только что проснулся после ночного кошмара и находится всего лишь в общежитии Линденвуда, а вечеринка, на которой он надрался до беспамятства, закончилась всего пару часов назад. Поверить в это полностью не дали жгучая боль во всем теле, ноющие легкие и крепко перевязанная и зафиксированная челюсть.       Он медленно повернул голову в сторону, чувствуя, как с каждым дюймом под подбородком разгорается миллиард раскаленных огоньков. Сердце забилось быстрее, а на глаза без причины навернулись слезы.       На стуле у кровати сидел Дэниэл, уткнувшись лбом в постель и сжав его бедро сквозь тонкую ткань одеяла. Эйден попытался позвать его, но из горла раздался немощный хрип, а за ним болезненный стон. Тем не менее цель была достигнута, и Дэниэл, вздрогнув, выпрямился с таким выражением лица, будто не засыпал ни на секунду. Эйден вновь попытался открыть рот, но Дэниэл упреждающе сжал его бедро.       — Молчи, Саммерсет. Швы разойдутся, — он пытался говорить ровно, но Эйден слышал хрипение и дрожь беспокойства в его голосе. Дэниэл смотрел на Эйдена несколько секунд с непонятным выражением в глазах. — Все нормально, ты в безопасности и…       Его голос сорвался, и он замолчал. Эйден видел легкий тремор пальцев Дэниэла и, аккуратно встав, стараясь не сильно вертеть головой, сел на постели. Он помнил и глубокую рану под подбородком, и множество мелких по всему телу, они саднили как свежие, когда он менял положение тела, но сейчас это не имело значения.       Он протянул перебинтованные руки и прижал Дэниэла к себе, обхватив за плечи. Дэниэл спас ему жизнь, хоть и ужасной ценой. Страх и послевкусие смерти сейчас были несравнимы с теми, которые Эйден испытывал всего несколько часов назад, вдобавок на его организм действовали седативные средства. Он закрыл глаза, растворяясь в присутствии Дэниэла, в его запахе, смешавшимся со сладковатым больничным духом.       Дэниэл же будто бы не решался обнять его в ответ, боясь сделать больно.       Последними, что помнил Эйден до отключки, были звук выстрела, брызнувшая откуда-то сверху кровь с кусочками чего-то мягкого и теплого и взгляд. Взгляд загнанного животного, горящий лишь одной идеей, пугающий и сумасшедший, отчаянный и решительный.       Теперь-то Эйден окончательно осознал, что его жизнь никогда не будет прежней, хотя свой курс она сменила уже очень давно. Когда спадет действие всех препаратов, он, наверное, сойдет с ума, но сейчас он мог лишь благодарить вселенную за то, что он выжил, за то, что у него есть Дэниэл.       И хоть Рэйвену-младшему пришлось пожертвовать человечностью ради его спасения, Эйден убеждал себя, что это меньшее зло, продолжая обнимать Дэниэла и вдыхать хвойный запах его волос, смешанный с дымным запахом пороха.       — Я так не хотел, чтобы ты узнал обо всех кошмарах моей проклятой семьи. Я хотел, чтобы ты был в стороне, чтобы тебя не касалось все это, чтобы ты не знал, какие мы звери и сколько крови на наших руках. — Дэниэл отстранился и посмотрел на Эйдена с такой горечью в глазах, что у последнего стало горько во рту. — Но, кажется, невозможно сохранить чистоту, когда буквально плескаешься в яде.       Дэниэл опустил голову, обессиленно наклонившись и прижавшись щекой к коленям Эйдена, обняв его свисающие с края кровати ноги. Тот поморщился от боли, но ничего не сказал, представляя, что прикосновения Дэниэла куда целебнее бинтов, мазей и прочего, чем его обработали медсестры.       Он чувствовал, как что-то непоправимо сломалось у него внутри, что исправить это невозможно. Много боли и крови было в его раннем детстве, но его психика смогла все подлатать и заставить забыть, он смог жить, практически не ощущая на себе последствий, кроме периодических и, как ему казалось, абсолютно бессмысленных ночных кошмаров.       Теперь же перед ним до самой смерти будут стоять безумные кровожадные серые глаза, так похожие на глаза того, кого он теперь ни за что не отпустит. Теперь каждую ночь он будет просыпаться оттого, что ему вновь нечем дышать, что во рту снова вкус крови, а пугающие кетаминовые щупальца, принадлежащие двуглавому монстру, тянутся к нему, чтобы утащить за собой.       Он начал гладить пальцами волосы Дэниэла, пытаясь успокоиться хотя бы сейчас, когда они оба в безопасности. Но Эйден никогда больше не будет ощущать себя в безопасности. Это ощущение уже едва не стоило ему жизни, поэтому подобных ошибок он не повторит. И еще он до конца жизни не избавится от бессмысленного и несправедливого чувства вины, думая о том, что ему было бы достаточно просто остаться в этот день в Лейк-Освего, чтобы ничего из этого не произошло.       — Я убил человека, Саммерсет. Я не думал ни секунды, у меня даже рука не дрогнула, я просто… Я так не хотел становиться таким же, как мой отец, не хотел решать свои проблемы так, но, кажется, я облажался, — хрипло шептал Дэниэл, не поднимая головы. — Если ты хочешь вернуться в Слайделл, если ты хочешь уехать подальше от нас всех, от меня, я отпущу тебя.       — Идиот, — буркнул Эйден, прикусив дрожащую нижнюю губу, кривясь от пронзившей горло боли. Он не говорил ничего вслух, но ему казалось очевидным, что теперь они с Дэниэлом уж точно никуда друг от друга не денутся, хоть никто из них пока не понимал, хорошо это или плохо.