Во имя искусства

      На следующий день мы собрались около трёх. Пару часов спокойно можем репетировать. Я понятия не имел, что меня вообще ждёт на концерте, но что я знал точно, так это то, что Алекси умеет работать. Причём, почти в любых условиях и почти с любым самочувствием. Баран есть баран. Ну а то, что он грустит — это, наоборот, должно пойти на пользу концерту, злее будет кричать, как ему больно и как он одинок. Хотя, честно, не знаю, грустит ли он, мне искренне нет до этого никакого дела. Я хочу отстреляться и вернуться домой.       Все, пожалуй, кроме нас с ним, выглядели свежими. Все взволнованы, как и в любой другой день перед выступлением, но заряжены энергией, и это меня почти раздражает. Сижу и разыгрываюсь, пока ребята настраивают инструменты. Лайхо матерится, когда не может попасть джеком в разъём своей гитары. Какая жалость. Невольно замечаю: у него трясутся руки. С чего это вдруг? Что, привычные механизмы борьбы со стрессом дают о себе знать? Такими темпами он скоро и гитару держать не сможет, не то, что играть свою собственную музыку.       Пытаюсь отрубить эту гниль обиды, которая во мне сидит. Наверное, я намеренно пытаюсь найти повод лишний раз на него разозлиться, лишь бы только не чувствовать ноющую, давящую зависимость... и никуда не исчезающую влюблённость. Если бы я мог взять его руки в свои и чудесным образом снять напряжение, скопившееся там, я бы сделал это. Не хочу видеть его уязвимость. Вынужденно отвожу взгляд, тихо вздыхая. Мы на работе, к сожалению. Репетиция предвещает сильный стресс. Ещё вчера утром я с трудом мог представить себе ситуацию, когда джем с моими самыми близкими людьми будет приносить мне неудовольствие. Хотя, трое из этих людей мне абсолютно ничего не сделали.       Мы не разговариваем. Единственные, кто не перекинулся ни словом за эти стартовые полчаса. Хенкка смеётся, что-то говоря Алекси, а тот прохладно ему улыбается, делая вид, что очень сосредоточен. Конечно, тут и правда нужно изловчиться, гитара инструмент тонкий, это тебе не дрочилом направо и налево размахивать. Да ладно, хватит мне. Играем.       Начинаем с Hate Me. Простой по меркам остальных песен альбома рифф, однако, обалдеть как понравившаяся фанатам песня. И структура классическая, куплет-припев-куплет-припев-соло-припев. Да, буду думать о структуре этого трека, потому что не хочу думать о чём-либо ещё. Вдруг, Алекси кричит в микрофон громкое «стоп».       — Что случилось? — Спрашивает Роопе.       — Давайте заново. Я слажал. Не понимаю, о чём он говорит. Несмотря на, видимо, очередную бессонную ночь и последствия алко-трипа, в котором я уже не участвовал, его фрагмент звучал так, как и должен был.       — Я не слышал, — говорит Хенкка, а Роопе согласно кивает.       — Я слышал, — отрезает Алекси. — Давайте по новой, окей? Надеюсь, так будет не каждые две минуты. Обычно Алекси не грешит этим, конечно, но никто не представляет, что могло поменяться за последний день. Я, будем честны, жду от него каких-нибудь показушных тщеславных закидонов, но это потому, что я обижен. Вообще, конечно, он профессионал, и всегда адекватно относился к ошибкам коллег и к своим собственным, а пускать по десятому кругу песню, которую мы и без того больше всего играем — в этом смысла мало.       Начинаем заново.       Начало играем нормально, все звучат отлично, правда, я сам ускоряюсь и играю часть перед припевом в ускоренном темпе. В том месте, где идут слова "You could never give me cure for the pain I feel inside". Ритм-секция Роопе, Хенкки и Яски при этом держится, как нужно, а у меня будто рука дрогнула. Если бы это было большой проблемой, все бы остановились, однако, никто не обращает на мою ошибку особого внимания, кроме Алекси, конечно же. Вместо следующих слов, он говорит в микрофон очень сухое:       — Янне, держи темп. Мне почему-то вдвойне обидно за эту ошибку сейчас. Закусываю губу, контролируя желание рявкнуть на Алекси в ответ. Я уткнулся взглядом в клавиши, чтобы не смотреть на маячащую впереди меня блондинистую голову лид-гитариста. Подбираемся к соло, и тут, перед тем как Алекси должен был ускориться, опять ускоряюсь я, хотя моя задача была остаться на фоне и просто повторять прогрессию аккордов, пока лид-гитара принимает основную часть на себя. Теперь это уже слышно другим, но мы всё-таки доигрываем до конца прежде, чем я получаю замечание.       Алекси разворачивается на меня и выглядит очень самодовольно, будто бы он с нетерпением ждал, когда же я ошибусь снова.       — Что с тобой? В чём проблема слушать ударные? Я стискиваю зубы. Он ни с кем так никогда не разговаривал. Даже со мной, когда мы только начинали играть вместе перед первым альбомом, он себе не позволял хамства.       — Аллу, ты чего, ведь всё же нормально, — Вмешивается Роопе.       — Ну какого хуя? Мы шли идеально, — продолжает гнать он. Я сжимаю кулаки и ставлю их на клавиши, создавая отвратительный диссонанс. Все тут же притихли, почувствовав неладное.       — Я же потом встроился, — спокойно произношу я.       — Ты что, в первый раз её играешь?       — Ты сам ошибся сначала, Алекси, — умалчиваю, насколько сильно он, бывает, лажает на реальных выступлениях.       — Но мы начали заново, специально, чтобы никто не сбивался с ритма, ты хочешь ещё раз её прогнать? У тебя много времени?       — Так, народ, — вступает Яска. — Это что за новости? Алекси отворачивается, манерно скинув волосы на бок.       — Погнали с "Needled", — говорит он. — Если Янне, конечно, не возражает.       — Янне возражает, — процеживаю я сквозь зубы. — Обязательно обо мне в третьем лице говорить? Я вообще-то в этой комнате нахожусь.       Он игнорирует меня, приближаясь к микрофону.       — Раз, два, три, — Алекси выбивает первые пауэр-аккорды, и все синхронизируются с ним, но я не успеваю вступить. Естественно, все замолкают опять.       — Где клавишные, мать его?! — Взрывается он. — Мы будем играть сегодня, или как? Хенкка проводит рукой по волосам в неловкости.       — Может, перерыв, ребят?       — Нет, играем заново, спасибо Янне.       — Господи, какой же ты мудак, — говорю я себе под нос, но от него мои слова не укрываются, и такой выпад в свою сторону он терпеть не намерен.       — Слушай сюда, — рычит он, поворачиваясь ко мне лицом. — Ты, может быть, забыл, какую ты роль здесь занимаешь? Тебя и меня слышно пизже всего, Янне, если кто-то из нас проёбывается — страдает вся композиция!       — Отлично, теперь ты мне угрожаешь? — я сейчас на грани шока. Я правда думал, что наша личная размолвка не повлияет на рабочий процесс.       — Да, блять, угрожаю: напоминаю, есть минус, и если тебе сложно по каким-то твоим неясным причинам играть, то мы всегда можем поставить его.       — «Мы» в данном контексте, видимо, означает «Алекси Лайхо»? В комнате повисла звенящая тишина. Парни смотрели то на меня, то на фронтмена, не понимая, что происходит.       — Я голосую за перерыв, — говорит Яска, складывая палочки на малый барабан. Роопе снимает с себя гитару и подходит к Лайхо.       — Аллу, пойдем-ка, покурим, — мягко говорит он, и фронтмен, не оборачиваясь больше на меня, хватает куртку и сигареты. Я просто молчу, пытаясь успокоить дыхание, он меня сильно взбесил. Самовлюблённый, упрямый гандон. Они направляются к двери, а я чувствую особенное уважение к ритм-гитаристу. Роопе играл с нами недавно, очень вовремя оказавшись рядом после того, как ушёл Александр, и с самого начала вписался в группу идеально. Он единственный, кто в силу возраста и почти отцовского авторитета мог донести до Алекси какую-нибудь вразумительную мысль и сбалансировать его. А тот прямо дитя малое, ей богу. Они выходят, а Хенкка и Яска поворачиваются на меня.       — Янне, это нормально? Устало смотрю на Яску. Откуда я должен знать, что избалованная вниманием звезда считает нормой?       — Семейная ссора? — неуверенно посмеивается Хенкка.       — Так, по мелочи, — говорю я, никак не реагируя на его шутку. Хенкка и Яска переглядываются.       — Вы никогда не ссорились.       — Я не хочу говорить об этом, ладно? Пиво не поделили. Парни молчат, не зная, как подобраться к теме. По сути, их, конечно же, касается наша ситуация с Лайхо, ведь это влияет на атмосферу в группе. С другой стороны, рассказывать подробности означало серьёзно испортить о себе мнение, а выдумывать что-то на ходу я никогда не умел.       — Слушай, Янне, это, конечно, не моё дело, что вы там не поделили, — миролюбиво начинает барабанщик, — но так совсем не пойдёт. Нам всего-то один концерт отыграть осталось, а потом — ссорьтесь на здоровье, только не загрызите друг друга. Нам ещё примерно всю жизнь в этой группе играть.       Замечаю, что Хенкка как-то слишком внимательно смотрит на меня, и по спине расходится холодок: понимаю, что по привычке убрал волосы за уши. Уж не заметил ли он...       Он молчит, никак не обнаруживая свою осведомлённость о чём-либо, и я чувствую искреннюю ему за это благодарность. Расправляю свои волосы, наверняка закрывая последствия нашего с Алекси тесного общения. Вот дерьмо. Сейчас ситуация складывается не лучшим образом, и, если Хенкка попытается хоть как-то собрать цепочку «улик» вместе, он может всё понять. Мы с ним пересекаемся взглядами, и он смотрит на меня с глубоким сожалением. Я в тот же момент решаю, что лучше на синтезатор посмотреть.       — Янне, — подаёт тихий голос Хенкка. Слышу, как он подходит ближе. Басист кладёт руку мне на плечо, и я с удивлением вглядываюсь в его проницательные глаза. — Надеюсь, что всё будет хорошо.       Он понял. Честно, я бы с радостью ему всё рассказал, уже чувствую, что готов ему выложить совершенно все события последних дней и месяцев, не фильтруя, всё, что меня так гложет. Но по опыту знаю, что лучше блефовать до конца, ровно до тех пор, пока тебе в лицо не заявят, где и как ты соврал, поэтому безразлично пожимаю плечами.       — Да будет, конечно, — отвечаю. — Мы по-любому рано или поздно помиримся. Не знаю правда, на каких условиях. Лайхо сам сказал, что дружбу рушить не хочет, вот и ответ. Всё будет... как-нибудь. Проблема в том, что я уже смутно помню время, когда наша дружба существовала без шуток и намёков, и без поцелуев.       — Он отходчивый, ты и сам знаешь, — напоминает мне Яска. — Ну и плюс, кто-то же должен добавлять выступлениям немного романтики.       Наконец я не выдерживаю своего собственного спокойствия, лицо кривится после последней фразы Яски. Хенкка делает жест рукой, чтобы Яска заткнулся, а я извиняюсь и решаю выйти. Слышу, как они сзади меня шепчутся, но слов уже не разбираю. Хочу окунуть себя в ледяную воду, чтобы хоть как-то унять этот ком в горле. Блять, я идиот. Неужели всё это так очевидно?       Аллу, отходчивый? Может быть, если бы я не сорвался на него и не покрыл трёхэтажным матом. Сейчас я даже чувствую, что больше виноват сам: мог бы вывести его на нормальный разговор, постараться успокоить его с самого начала и попросить, чтобы он просто сказал мне всё, что он чувствует. Что вчера, что сегодня, это было бы правильнее. Толку было бы больше, чем просто поливать друг друга дерьмом и выставлять все свои обиды напоказ.       Когда я возвращаюсь, Лайхо и Роопе уже на месте.       — Давайте продолжать, да? — Роопе улыбается мне, хлопая по спине, когда я прохожу мимо него к синтезатору. Когда я сел и окинул взглядом коллег, Роопе подмигнул мне, и это меня даже взбодрило. Значит, репетируем. Алекси больше ничего не говорил мне, видимо, лекция от Латвалы его всё же отрезвила. Оставшееся время играем довольно слаженно, и даже если кто-нибудь сбивался, фронтмен больше не обращал на это никакого внимания до тех пор, пока песня не кончалась.       До нашего выхода на сцену оставалось минут десять. Техники суетились за кулисами, перепроверяя всё напоследок, а я, с определённым волнением, слушал, как ребята, выступавшие перед нами, доигрывают последние песни. Концерт планировался довольно серьёзный, несмотря на то, что это было наше последнее выступление в туре. Я чувствовал на плечах огромную ответственность: нам нужно доиграть хорошо. По крайней мере, достойно нашего собственного уровня. Тут от меня и Алекси зависело очень многое, ведь помимо основного сета нам предстоял соло-баттл, который всегда со стопроцентным попаданием заводил любую публику. Это ведь наша коронная фишка. Сперва Алекси, по традиции, великодушно передавал бразды правления Роопе, и тот показывал своё мастерство, пару раз даже утирав нос нашему несравненному, солнцеликому фронтмену. Ну а затем начинался наш с Лайхо спарринг, где мы показывали максимум того, что умеем. Обычно заканчивалось всё на том, что мы оказывались равны в своем профессионализме, да и никогда ни у кого задачи не стояло реально кого-то нагнуть, ведь всё это делалось из соображений поразвлечься и побаловаться. Конечно, мы постоянно подкалывали друг друга на тему баттлов и шуточно спорили, но это никогда не было попыткой доказать свою важность для группы. Поэтому за сегодня я переживал: с Алекси у нас холодная война, поговорить и, как это обычно бывает, просто поддержать друг друга мы сейчас не можем, так что ждать от него можно было чего угодно. Может, он захочет показать мне, что я редкостный придурок, и будет стараться реально со мной соревноваться. Может, он не будет строить из себя всемогущего бога, и всё пройдет тепло, нежно и задорно, как это обычно бывает. Правда, на «тепло и нежно» я уже мало рассчитывал. Я сидел, нервно ломая пальцы, и невольно всё же искал взглядом Алекси. Мне хотелось хоть на час прекратить эту дурь, сказать ему, что я волнуюсь, обнять его и уверить, что у него самого всё получится, ведь я как никто другой знал, как много неуверенности и страха скрывается за его напускным фасадом величия. Я знаю, как он трясётся за каждую неправильно сыгранную ноту. Я знаю, как его расстраивает, когда он не в форме. Я знаю, как он злится от бессилия, бессонными ночами изматывая себя бесконечными тренировками, сидя в одиночестве в обнимку с гитарой. Я знаю это. Поэтому, как бы я ни был на него зол, я никогда и ни за что всерьёз не упрекну его в том, что он ошибается. Это удар ниже пояса.       Наконец, он попался мне на глаза. Он торопливо обсуждал какие-то моменты с техниками, то с одним, то с другим. Я задержал взгляд на длинных блестящих волосах, раскиданных по плечам, отметил, как он нервно жестикулирует в разговоре. Аллу волновался не меньше моего. Не выдержав, я всё же направляюсь к нему.       — Алекси, — зову я, оказываясь у него за спиной. Он не слышит, окружённый шумом и суматохой. Легко касаюсь его плеча, чтобы привлечь внимание, и он вздрагивает, будто я его током ударил.       — Что? — бросает он, резко оборачиваясь.       — Я хотел пожелать удачи.       — Спасибо, — отвечает он сдержанно. — И тебе удачи. Обнять его я не решаюсь. Не успеваю и моргнуть, как Аллу ныряет в суетливую толпу, а менеджер выразительно стучит по запястью: наш выход.       Алекси дерёт гитару апстроуком, разворачиваясь к клавишным. Его глаза блестят совершенно безумно, а на лице смесь из самодовольства и презрения. Он всегда так выглядит на сцене, его собственные творения выводят его на эти эмоции, ну а я, обычно, просто тихо любуюсь им, как зачарованный. Сегодня — не исключение, правда любованию решил уделить поменьше времени, поэтому наклоняюсь, чтобы взять бутылку с водой, пока у нас есть пара секунд перерыва. Алекси перекидывается парой фраз с Роопе, потом подходит к Хенкке, намеренно дефилируя мимо клавишной установки. Думаю, он хочет пить, но подойти к пьедесталу, где стоит мой синтезатор и заодно несколько бутылок с водой — нет, этого он почему-то не может. Во всяком случае, ему нужно сперва покрасоваться. Сказав что-то Хенкке, он снимает с себя гитару и передает её технику. Тот готовит для него следующую, отстроенную в пониженный строй. Ну а Алекси, не теряя времени, стягивает с себя футболку и вешает её на какую-то стойку позади сцены. Ну, началось. Закатываю глаза, понимая, что теперь публику ждёт бонусное шоу. Как, в принципе, и меня. Я бы на его месте не стал с этим заигрывать после нашего разговора. Это эгоистично с моей стороны, считать, что он таким образом пытается привлечь моё внимание, ведь зачастую всему виной обычная духота. Меня разъедает нелепое раздражение. Не верю я, что ему настолько жарко. Не сегодня.       Доигрываем следующую песню, и тут вижу, что напрягся Роопе: у него порвалась струна. С таким мощным усилением, к какому подключены мы, это даже было очень звонко слышно. Уровень его изобретательности по части игры на гитаре достаточно высок, чтобы это не превратилось в проблему: он просто играет часть нот в другой октаве.       В перерыве вижу, как Роопе оперативно отправляется к технику, чтобы сменить гитару, и, пока я рассеянно провожаю его глазами, даже не замечаю, как ко мне запрыгивает Лайхо.       — Через минуту начнём баттл, — говорит он, слишком сильно приближаясь ко мне. Чувствую привычное головокружение и лёгкость, которые во мне вызывает его запах. Сдержанно киваю в ответ, пытаясь на него особо не смотреть, но не могу не заметить, как его кожа блестит от пота.       — А как же... — запоздало начинаю говорить ему в спину, когда он уже собрался обратно к микрофону.       — А как же что? — Поворачивается. Безразлично смотрит на меня, поправляя волосы, чтобы открыть воздуху доступ к задней части шеи.       Ну почему ты это делаешь? Почему ты ведёшь себя так, что после каждого твоего действия я должен гадать: это флирт, издевательство, или ты даже не замечаешь? Я впадаю в необъяснимый ступор, зачарованно смотря на него. У него подводка смазалась. С трудом вспоминаю, что хотел сказать.       — Я думал, сперва баттл будет у тебя с Роопе.       — Ты же видел, он там с техником. Я сейчас вернусь к микрофону, чтобы не затягивать, и мы начнём, а Роопе присоединится позже, пусть парни переведут дух.       Тут он подходит совсем вплотную, чуть ли не прижимаясь ко мне бедром: единственное, что мешает, это его гитара.       — Я тебе задницу надеру, понял? Готовься к пиздецу. Чувствую, как у меня вытянулось лицо от удивления. И восторга. Если бы я понимал, что творится в его голове, я бы знал, как на это реагировать. Это шутка такая? Он со мной уже помирился у себя там, в его стремительно едущей кукухе? Раззадоривает меня, или предупреждает не лезть? Энигма, чёрт возьми.        — Попробуй, — тихо говорю я, старательно выдерживая его холодный, пытливый взгляд. — Приготовь себе водички заранее.       Его губы дрогнули, превращаясь в оскал. То ли сдерживаемая улыбка, то ли гримаса раздражения. Если бы мне только знать. Он спрыгивает обратно вниз, и, не доходя до микрофона, харкает на пол. Сейчас станет ещё жарче.       Свет тускнеет, переходя в мрачный зеленый. Толпа ревёт в неистовстве и хлопает, когда Алекси оповещает о начале баттла. И начинает происходить то, что я, наверное, больше всего люблю в наших выступлениях.       Его гитара резко кричит, когда он тянет бенд. Звук разрезает зал; Лайхо дёргает рычаг флойда, заставляя инструмент взвыть выше. Импровизирует, поднимаясь высоко к ладам в основании грифа, и быстро перебирает струны. Перескакивает с лада на лад. Я обожаю, как он играет, обожаю слушать это. Подмечаю видоизмененную минорную пентатонику, ускоренную раза в два, и довольно легко угадываемую вертушку, с отзвуком чего-то рок-н-ролльного. Может, у Слэша подцепил лет сто назад, но тут я не силён — никогда особенно не анализировал никого из «классиков». Не мой профиль. Есть только один гитарист, игра которого меня когда-либо волновала, и тот стоял сейчас на сцене. Его я хочу, а ещё и должен слушать предельно внимательно. Хочу услышать, как он вставит левую ноту в идеальное созвучие, чтобы потом слегка подразнить его. Главное, чтобы он сам заметил, где осёкся. И я знаю, что в отношении игры он замечает почти всё. Наконец, момент представляется.       Он оборачивается ко мне лицом, обрубая свою фразу и передавая слово мне. Его рот приоткрыт, брови высоко подняты, требуя с меня моих аргументов. «Давай, посмотрим, что ты скажешь», — читается в его лице. Я внимательно тебя слушал, Алекси, поэтому мне есть, что ответить.       Ловко пробегаюсь по всем пяти октавам моего синтезатора, в основном чтобы обозначить, что теперь высказываюсь я. Останавливаюсь в самом низу и тяну, нагнетая атмосферу, пусть поймет, что и я шутить сегодня не намерен. Мне немного жаль, что мой инструмент даёт мне меньше возможностей быть неряшливым изящно. Гитара в этом плане как будто бы более «гибкая», на ней не обязательно уметь играть, чтобы звучать. К Лайхо это, конечно, не относится, но он часто пользуется этим преимуществом. Ну, а у меня козыри другие — мне проще играть чисто. Опять же, не в упрёк гитаристу. Это банально особенность игры на клавишных — тут нужна совсем другая динамика. Пока я стучу по клавиатуре, мне думается, что наши инструменты нам очень подходят по характеру.       Иду по основным ступеням джазовых аккордов, естественно, по-своему варьируя их, чтобы звучать ближе к Лайхо. Мы, всё же, играем с ним одну музыку. Я уже не раз мысленно возносил руки в благодарности своей консерватории. Мне жизненно важно, чтобы я и он могли говорить на одном языке. Так же как, думаю, и ему, ведь именно наша своеобразная — фанаты зовут это химией — наш музыкальный консонанс обеспечил то местоположение коллектива в индустрии, которое мы занимаем. Заканчиваю фразу маленьким фрагментом, который я запомнил из части Алекси, тем самым, в который затесался совершенно дебильный бемоль. И повторяю этот фрагмент раза три, намеренно вдавливая лишнюю клавишу, чтобы у Лайхо уши завяли. Простираю руки ему навстречу, с утрированной вежливостью жестикулируя, что теперь — его очередь. Вижу его лицо: если бы мы были персонажами комикса, то у него бы искрили молнии из глаз, адресованные мне. Обожаю его дразнить, чёрт побери. Алекси не сводит с меня пристального, испепеляющего взора, широкими шагами направляясь в мою сторону. Бьёт по открытым струнам несколько раз: «не зли меня, Янне», — звучит его голос у меня в голове. Я бы и рад, если бы мне не нравилось до дрожи в коленях видеть в тебе такую страсть. Он кладёт медиатор ребром на струны, и от самого основания грифа ведёт к голове. Раздаётся стремительно понижающая тон металлическая резь, затем его рука быстро соскальзывает обратно, я даже не замечаю, но он уже тянет тонкие струны в районе семнадцатого лада вверх, и инструмент отчаянно взвизгивает. Об этом я говорил — он почти ничего не сыграл, но всё равно заявил всем о том, насколько у него крепкие яйца. Хмыкаю себе под нос, пытаясь включить на лице режим «раздражение», чтобы скрыть искренний восторг. Если он такое увидит, то автоматически запишет меня в проигравших. Алекси останавливается рядом с возвышением для синтезатора, снизу вверх смотря на меня, и начинает быстро наигрывать что-то, очень сильно напоминающее его разминочные упражнения, но делает он это настолько искусно и мелодично, что публика взрывается воплями и свистом. Обрубает звук, глуша струны, и выжидающе смотрит на меня. Отвечаю ему короткой и быстрой фразой, идя на понижение, а в конце останавливаюсь на одной ноте и прокручиваю колёсико, что по функции заменяет мне флойд-роуз. Он морщит нос, когда снова принимается за свою партию, и демонстрирует совершенно филигранную игру тэппингом, а потом снова глядит на меня: «Chickened out, did you?» — «Зассал?» Меня самого это все страшно заводит, и его постоянные требовательные взгляды, и его органичность и естественность в амплуа дерзкого засранца. Играть с ним – одно из прекраснейших на свете чудес. Это даже сексуально, в каком-то роде, перебрасываться с ним этими бесконечными агрессивными музыкальными высказываниями, смотреть на то, как он на ходу выдумывает созвучие поизобретательнее, чтобы мне было тяжелее ему парировать. Мы репетируем эти вещи, конечно, но никогда не создаём отдельную для спарринга композицию — это держится на импровизации, на чувстве и настроении, на умопомрачительном драйве возбуждения, которое закономерно появляется от реакции публики. Я слушаю его, он слушает меня, подмечаем недосказанности друг друга, чтобы отразить их каждый в своей части. Я могу довести его до безумия, останавливаясь не там, где он ожидает, а когда он подхватывает мою фразу и уводит её совершенно в другом направлении, мне приходится недурно напрягаться, чтобы и не нарушить заданный им тон, и самому вставить нечто новое, чего ещё не было, что могло бы увести нас ещё дальше, в совершенную абстракцию, и чтобы это как следует его встряхнуло. Играю случайное волнообразное арпеджио, как пальцы упадут, то и дело дёргая колёсико. Он забирается на пьедестал, пока я пытаюсь донести до него свою мысль; встаёт в позу, упираясь рукой в бок, а я не останавливаюсь. Стой и слушай. Завершаю партию отрывистым ударом по клавишам и, патетически вздымая руки, откидываю мешающиеся волосы назад. Видимо, заразился манерностью от Алекси. Он стоит, всё так же прожигая меня голубыми глазами, но я чувствую, что он расслаблен. Намного более расслаблен, во всяком случае, чем был на репетиции, и даже в начале нашего баттла. Маленькие капельки влаги застряли в коротких волосках на его груди, и я пытаюсь отвести от него взгляд, сохранять равнодушие, но я просто не могу оторваться. «Твою мать, как же я тебя хочу», — проносится в голове предательская фраза, и я тут же себя одергиваю, помня, что он может читать мои мысли. И, по-моему, именно этим он сейчас и занимается — угрожающий холод его черт сменяется сдержанной, самодовольной ухмылкой. Ты что, правда всё это время всего лишь издевался надо мной?       Гитарист поворачивается к залу и поднимает руки, громко хлопая, показывая, как нужно выразить восторг по поводу моего мастерства. Зал дружно повторяет за ним, слышу чьи-то исступленные крики, в то время как он скромно отходит. Все аплодируют нам. Видимо, победа в баттле остаётся за мной, хотя это абсолютно ни на что не влияет. Ведь он видел мой взгляд. Услышал, о чём я думал. Он победил в более важной игре. Мы доигрываем концерт без каких-либо новых форс-мажоров. Роопе отыграл свою соло-часть великолепно, на что Алекси отреагировал с должным уважением, как и всегда. Когда фронтмен прокричал финальное «спасибо, вы — очень крутая публика», зал взорвался эмоциями, а мы, под шум аплодисментов, начали расходиться.       За кулисами меня остановил Хенкка, и сказал, что его каждый раз гипнотизируют наши с Алекси спарринги. Мы с ним разговорились, обсуждая, как прошел концерт, и болтали, наверное, минут десять. Пока Хенкка рассказывал мне свои впечатления, я боковым зрением замечаю Алекси, несущего на одном плече свою футболку, а на другом — кофр с гитарой. Провожаю его глазами, на секунду отвлекаясь от Хенкки. Он тут же замолкает, сразу понимая, что я уже его не слышу.       — Что там у вас с Алекси? — спрашивает он, когда фронтмен скрывается за дверью в коридор. — У вас такая энергетика во время баттла была, будто вы порвать друг друга хотите, а потом всё как будто бы смягчилось. Не помирились ещё? Я пожимаю плечами.       — Да не знаю я. Мы не разговариваем.       — А зря, — Хенкка тянется к бутылке с водой, на секунду прерываясь, чтобы попить. — На вас смотреть больно. Я чувствую, будто меня тянет на откровения.       — Знаешь, я его просто не понимаю, — говорю я, и мне хочется поделиться с басистом, чтобы был хоть кто-то, кому можно рассказать об этой невыносимой тяжести внутри, а стоит ли? Но Сеппяля будто сам идёт навстречу.       — Янне, можно задать тебе, м-м, личный вопрос? Я с опаской смотрю на него, заранее догадываясь, о чём он может спросить, но киваю.       — Вы давно уже?... Глупо моргаю — не хочу отвечать на незавершенное предложение, потому что я мог угадать его намерения совершенно неправильно.       — Прости?       — Ну, вы давно уже, это... — он стучит пальцем по своей шее, явно намекая на пятно, оставленное гитаристом на моей собственной. — Я не знаю, «вместе»?       Я прочищаю горло. Хенкка смотрит на меня очень внимательно, пытаясь собрать картинку у себя в голове, а я даже не знаю, стоит ли дальше оправдываться.       — Хенкка, это всё... Очень непросто, — начинаю я уклончиво, но даже эти слова уже служат подтверждением тому, что его догадки верны. Тут я спохватился, что лучше всё-таки предупредить его не трепаться лишний раз. — Слушай, что бы ты ни думал, лучше не говори парням про это, ладно?       Он посмеивается.       — Да они все в курсе, — он смеётся чуть громче, видя, как изменилось моё лицо. — Меня Яска давно уже дёргает, знаю ли я, что там у Алекси с тобой происходит. Он сам боится его об этом спрашивать. Да и Роопе тоже, ты же знаешь, он к Лайхо почти как к сыну относится, ему совсем не всё равно, когда он видит, как тот себя в алкоголе топит уже несколько месяцев.       Хенкка делает паузу, а я не знаю, чему удивляться сильнее: тому, что наша ситуация для всех так очевидна, или тому, что я даже не замечал, что Алекси пьёт больше обычного.       — Короче, все всё знают. Ну, или думают, что знают. Особенно после сегодняшней репетиции. По-моему, очевидно, что он такой злющий не потому, что ты однажды когда-то там не так сыграл.       Я устало потираю лицо рукой.       — Пойдём выпьем где-нибудь и поговорим там. Я не готов всё это здесь обсуждать. Хенкка кивает головой, и мы с ним спускаемся вниз за сцену, к двери, ведущей в коридор, а затем направляемся в гримёрку. Внутри сидят Яска и Роопе, тихо пьют пиво и обсуждают концерт.       — Алекси не видели? — спрашивает Хенкка, собирая свои вещи.       — Он в душе, — плавно отвечает Роопе, делая ещё один глоток из банки.       — Да, если ты хочешь с ним пообщаться, вставай в очередь, а то его уже девочки застолбили, — смеясь добавляет Яска.       Опять хреновы девочки, думаю я про себя. Как банально.       Я начинаю скидывать свои вещи в рюкзак. Неплохо было бы тоже сходить в душ, но мне не хотелось надолго затягивать пребывание в гримёрной. Душевая наконец-то освобождается, и из комнаты вываливается Алекси, в одном единственном полотенце, обернутом вокруг бедер. Не смотрю на него, мне всё равно. Молча кидаю оставшиеся шмотки в рюкзак, а он, как назло, садится на тот же диван и разваливается на нём как хозяин жизни.       — Всем спасибо, ребята, вы лучшие. Отыграли просто охуительно, — говорит он, расслабленно откидывая голову на диванную подушку. У нас есть привычка благодарить друг друга после каждого концерта, в этом есть что-то семейное.       Замечаю, как Роопе выразительно на него смотрит.       — И тебе, Аллу. Мы все рады играть с тобой на одной сцене, — он переводит взгляд на меня. — Янне, ты звучал шикарно.       — Спасибо, — улыбаюсь я, но понимаю, что Роопе сказал это в основном для того, чтобы намекнуть Алекси тоже сделать мне комплимент и как-то замять утреннюю размолвку. Алекси делает вид, что не понимает этого. Видимо, он мне ничего не скажет. Значит, мы всё-таки не помирились.