Во имя искусства

      Афтепати мы проведём уже в Хельсинки: уж слишком все устали за последнюю неделю. Ритм-гитарист и барабанщик сказали, что сразу поедут в отель, никто уже даже пить не хотел — всем хотелось только как следует выспаться, чтобы завтра отправиться на пароме домой. Мы с Хенккой, как и договаривались, отправились искать бар, чтобы немного поговорить. Признаюсь честно, за последние дни я соскучился по хорошему, внимательному диалогу, которые между нами всеми периодически случались, но, конечно же, чаще всего моим душевным собеседником оказывался Алекси. Теперь же всё как будто бы пошло под откос и рушилось прямо у меня на глазах. И Яска не шутил, что за ним нужно выстраиваться в очередь: когда мы вышли на улицу, я заметил, как он уже болтал с какой-то неизвестной мне девушкой, с явным интересом опираясь на стену позади её спины. Я быстро отогнал от себя всю свою ревность и сосредоточился на том, что мне сейчас просто нужен человек, который может меня выслушать, и добровольцем был Хенкка. Мы взяли такси.       В баре темно и жарко. Мы быстро нашли местечко на двоих, не у барной стойки, так, чтобы просто расслабиться без лишних ушей. Я взял себе чешского пива, Хенкка тоже заказал что-то подобное, и мы уселись за стол, не зная, с чего начать. Теперь, когда я знал, что все участники откуда-то проведали про нас с Аллу, мне самому не терпелось узнать, как это случилось.       — Хенкка, а что знают остальные? Ну, и что знаешь ты? — начинаю я, сразу переходя к теме.       Он делает глоток из своего стакана.       — Вы всегда были как-то особенно близки, как только ты сросся с группой. Это никогда не было поводом для обсуждения. Но в какой-то момент он как будто потянулся к тебе сильнее, не знаю. Вы всё время проводили вместе.       Я удивляюсь, что Хенкка делает упор на то, что именно Алекси первый проявил инициативу, ведь я искренне не помню, кто начал всё это.       — Вы постоянно вместе пили, вместе куда-то пропадали и возвращались чёрт пойми сколько времени спустя, вместе спали, извини, если это звучит нелепо. Когда вы стали брать один номер на двоих в отелях, тогда я впервые подумал о чём-то таком... не знаю, как остальным, но мне показалось это подозрительным, хотя я совсем не против, это ваше дело. Потом тот концерт, когда вы поцеловались...       — Это же была обычная шутка, — я сам не верю своим словам, но всё равно считаю необходимым сказать.       — Да, шутка, я знаю... Вы очень часто с тех пор так шутите, Янне. Я бы сказал, постоянно. Это уже вызывало подозрения не только у меня, когда вы нажирались до чёртиков на вечеринках, а потом на глазах у всех, ну, целовались, и всё в таком роде. Тут даже Роопе, которому все эти дебри гомосексуальности неведомы, даже он стал спрашивать, может я знаю, что происходит. Я не знал. Алекси мне ничего не говорил, да я и не спрашивал. Не считал необходимым лезть. Только заметил, что Аллу нервный постоянно, и шуганый, будто боится, что кто-то его поймает.       — Ну, в этом ничего удивительного нет, — многозначительно начинаю я, намекая на непростое прошлое Алекси.       — Да, но до того, как у вас начались все эти штуки, у него как будто бы налаживалась его проблемка с паранойей. Последние месяцы он будто снова в это окунулся, ты не замечал?       — Замечал, — говорю я немного пристыженно. На самом деле я так был увлечён своими собственными переживаниями по поводу происходящего, что даже не обратил должного внимания на то, что Алекси и правда будто вернулся по уровню тревоги в свои девятнадцать лет. Я думал, всему виной стресс из-за выступлений.       — В общем, я ради интереса наблюдал за вами, только ты не подумай, что я маньяк какой-нибудь. И стал замечать, что и он, и ты, вы будто бы влюблены друг в друга, но одновременно с этим и сомневался, потому что чувствовал, что здесь вам самим не до конца всё ясно.       После этих слов мне стало очень неловко от того, насколько Хенкка верно интерпретировал все события. Складывалось ощущение, что он знал про наши чувства ещё тогда, когда мы сами не отдавали себе в них отчёта, ведь я впервые искренне признался себе в том, насколько мне нравится Алекси, чуть ли не... только что.       — То есть, Алекси и сам что-то чувствует ко мне? Я понял, что вопрос прозвучал уж слишком глупо, только когда Хенкка широко заулыбался.       — Янне, только не говори мне, что ты не видишь, — мягко проговаривает он. Моё сердце забилось сильнее. Так в чём же тогда причина его отказа? Чего он испугался? Хенкка с пониманием смотрит на меня, как на впервые влюблённого подростка, который не знает, как именовать чувство, переполняющее его и занимающее всё его внимание.       — Значит, вы и правда не вместе, — говорит басист сам себе. — Яска думал, что вы тайно встречаетесь, а оказывается, что вы не особо-то сами это друг другу объяснили.       Я смеюсь и отпускаю голову. Он прав во всех своих догадках. Мы ничего не смогли скрыть.       — Это правда. Всё, что ты сказал. Я, честно, в шоке от того, насколько ты попал. Хенкка смущённо улыбается.       — Мне говорили, что я умею разбираться в людях, — он вздыхает, мягкая улыбка задержалась на его лице. — Ну, Янне, может расскажешь подробности тогда? Что же всё-таки произошло, почему вы поссорились?       Моя очередь вздыхать и ломать голову над ответом. Нам наконец принесли гренок с сыром, как мы заказывали, и я с большой радостью взял одну, предварительно окунув её в соус. Хенкка терпеливо ждал.       — В общем... — я сглатываю плохо пережёванный комок пищи, тут же чувствуя потребность поскорее запить это пивом. — Алекси же мне ни в чём не признавался. И я ему тоже. Это всё было так, наугад, я никогда не понимал его в этом плане. Были такие ситуации, когда я ждал, что он может что-то сказать, но он молчал. Я даже себя плохо понимал до последних дней. Мне просто хотелось, чтобы он был рядом, всегда, и как будто этого достаточно. Но, знаешь... недостаточно.       Я делаю ещё один глоток, не смотря на Хенкку, потому что боюсь, что его внимательный взгляд спугнёт мою откровенность.       — Между нами постоянно что-то происходило. Как будто бы романтическое. Как будто даже настоящее... Мы отшучивались. Постоянно не были уверены. В общем, всё это дошло до предела.       Останавливаюсь, мне нужна пауза. Нужно набраться смелости, чтобы впервые произнести это вслух.       — Позавчера, после концерта... — прокашливаюсь, не узнавая собственного голоса. — Ты хочешь услышать это?       — Да, Янне. Лучше скажи это другу, тебе станет легче.       — Мы... он поцеловал меня, когда мы были одни... и... ну, ты знаешь... — я готов припечатать этого маленького засранца за то, что ко мне вечно липнут его слова-паразиты. — Мы с ним, это...       — Боже, — я вижу, как Хенкка невинно покраснел до ушей. Басист у нас был что-то вроде монашки, хотя к нему фанатки клеились почти так же, как к Алекси.       — Вы прямо... — Хенкка пару раз ударил ладонью по кулаку и, не удержавшись, рассмеялся.       — Нет, не совсем, — теперь краснею я. Ну что за нелепый разговор. — Мы, короче, подрочили друг другу.       Хенкка не знает, куда деть глаза от смущения, а я уже жалею, что сказал об этом так неделикатно.       — Это у вас... впервые?       — М-м, да, — смотрю в сторону, пытаясь не чувствовать себя идиотом.       — Ох... Ну, честно, мы все думали, что вы именно ради этого и снимали комнаты в отелях на пару, — он сдержанно посмеивается, видимо, испытав слишком большой стресс от подробностей. Я молчу на его слова. Да, засыпать под утро в обнимку с Алекси было слишком приятно, чтобы какая-нибудь шальная мысль не закрадывалась в голову, и всё же мы никогда до сих пор этого не делали. И я тогда отгонял от себя эти мысли, стыдясь того, что у меня на уме. Но мне не приходилось себя слишком сильно сдерживать, ведь у нас всегда было, чем заняться, помимо самого очевидного. Часто мы даже не пытались уснуть, болтали без умолку до четырех утра, а потом он брал гитару и тихо наигрывал что-нибудь из Ганзов или Цеппелин, а я медленно и плавно засыпал под чистый звук его гитары. Не знаю, когда ложился он сам, но на утро всё равно оказывался рядом. Появлялись на репетициях сонные. Наверное, мы правда создавали о себе неправильное впечатление тогда.       — До этого момента – нет, не случалось, — говорю я. — Если ты думаешь, что мы трахались как полоумные после каждого концерта, то нет, всё было довольно целомудренно. Да и вообще... Я до сих пор не очень понимаю, что происходит между нами. Он мне очень близок, и он говорил мне, что я ему тоже, говорил, что любит меня, но я теперь и не знаю, что именно значат эти слова.       — Да, первый раз переспать с любимым человеком в автобусе – это очень романтично.       Любимый человек. Не вяжется эта фраза с Лайхо, ведь это просто... Я чувствую, будто бы покраснел ещё сильнее, наверное, выглядит это совсем плохо.       — Как ты понял, что дело было в автобусе? – неловко посмеиваюсь.       — Ну, в автобусах обычно после концертов тусуются те, кто снимает группи. А там были вы вдвоём... Я не придал этому большого значения, только когда увидел, что у тебя это, — он снова касается своей шеи.       — А это ты когда заметил?       — Сегодня на репетиции. Ладно, хоть этот момент от меня не укрылся. Обидно было только то, что он сразу подумал на Алекси, ведь я мог переспать с кем угодно кроме него. Хотя, и тут его мысль была обоснована: я снимал группи максимум два или три раза за всю карьеру, извините, не получалось у меня сделать всё хорошо, когда я знал человека пять минут.       — Янне, так если вы уже... в чём тогда проблема?       — Он вчера пришёл ко мне и сказал, что ему это всё не нужно. Хенкка открыл рот от удивления.       — Но... это же бред. Он же...       — Да, Хенкка, я знаю, что бред. Из-за этого весь сыр-бор, из-за того, что это именно бред.       — Может, Аллу боится как-нибудь навредить тебе, — произносит басист.       — Скажи, каким, блять, образом? — во мне снова поднимается тёмная волна обиды и злобы. — Почему он считает, что навредит мне, если будет со мной, тогда как отказываясь от этого всего он делает мне в сто раз больнее?       — Янне, я не знаю. У него должны быть свои причины. Может, его как-то травмировала ситуация с Ким, может... всё что угодно может быть, понимаешь? Я не хочу говорить за него. Вам нужно срочно всё обсудить, ты сам всё спросишь.       — Он не станет со мной говорить. Потому что я облажался, он пришёл, начал мне всю эту хрень в уши заливать, и я послал его. Я очень грубо ему ответил.       Мой собеседник выглядит ещё более удивлённым.       — Ты чего? Ведь таким образом вы никогда ничего не решите, — говорит он банальную истину.       — Хенкка, я понимаю, прекрасно понимаю, но это было очень тяжело. Я просто... я не знаю, что на меня нашло, но мне хотелось сделать ему так же больно, как он сделал мне, и я сейчас чувствую, что мы в равной степени виноваты во всей этой истории.       — Значит, вы оба придурки. Но это не повод навсегда замыкаться на себе, понимаешь? Один из вас должен сделать шаг навстречу, если для вас это важно. Если бы я сейчас говорил с Алекси, я бы добавил, что это не унизительно, просить прощения, но для тебя, мне кажется, такой проблемы не существует. Я говорю как заинтересованное лицо, потому что я ваш коллега и я хочу, чтобы у нас всех карьера из-за этого не развалилась. А как друг я просто хочу, чтобы у вас всё было хорошо.       — А давно ты психологом в группе устроился? Тебе дополнительно за это платят, или нет? Хенкка рассмеялся.       — Я же учился на политологии, там большой упор идёт в человеческую психологию. Мне нравится применять эти знания хоть где-то. У меня созрел вопрос.       — А Алекси? Ты разговариваешь так с ним? Хенкка откинулся на спинку дивана и автоматически собрал мешающиеся волосы в пучок.       — Да, бывает. Но, как ты мог понять, ваши отношения мы не затрагивали. Я вижу, какой он человек, он сам ничего не расскажет, из него хоть клещами вытягивай. К нему нужен очень тонкий подход, а я хочу помочь ему.       Я задумчиво поглаживаю подбородок. Да, это всё я и сам знал: и про то, что он не умеет извиняться, и про то, насколько тяжело говорить с ним о сокровенном. Это, наверное, основная проблема, из-за чего мы так долго не понимали, что между нами происходит.       — Янне, теперь, когда ситуация прояснилась, может, подумаем, как её решить? — Хенкка снова перевел фокус на меня. Да, думаю, он не чувствует себя в праве подробнее говорить о внутренних конфликтах Алекси, и я не хочу его на это выводить.       — Ну, я постараюсь поговорить с ним. Мне тяжело от этого всего, ясное дело.       — Ты... вообще хочешь отношений с ним? Я задумался. Очевидного ответа тут не было, потому что тяжело быть в отношениях с коллегой. Но, с другой стороны, много ведь групп существует, где играют пары? Вряд ли в нашем взаимодействии что-то кардинально поменяется, если мы согласимся быть «вместе», ну, может, только пара деталей, например, хотя бы, я смогу беспрепятственно его целовать, не боясь, что делаю что-то неправильное. Да и афишировать нас никто не просит.       — Хочу, — говорю я, поразмыслив ещё немного. — И мне всё равно, как это будет называться. Я просто хочу быть с ним, хочу, чтобы он мне доверял, хочу ощущать его энергетику... — понижаю голос, произнося то, мысли о чём меня пугали ещё две недели назад: — я безумно хочу трогать его.       Хенкка сглатывает, явно испытывая лёгкий дискомфорт от моих последних слов и будто предупреждая меня, чтобы детали я оставил при себе. Тем не менее, он всё так же заинтересованно смотрит на меня и уважительно слушает.       — Я не могу просто забыть это всё. И я не могу не ревновать его к этим вечным фанаткам. Меня сводит с ума мысль, что он уехал с кем-то там, чтобы просто потрахаться.       — Это ты про сегодня?       — Да, — отвечаю. — Просто, мне кажется, что он в большей степени издевается надо мной, чем действительно хочет от меня чего-то серьёзного.       — Откуда такие мысли?       — После концерта. Он вчера мне ясно дал понять, что я ему не нужен, утром мы с ним пересрались так, что он чуть ли не врезать мне был готов, а на баттле встал рядом, весь такой из себя виртуоз, любуйся мной, восхищайся мной... — Прикусываю язык, понимая, что меня понесло. — Он же знает, не глупый ведь, что мне это... Я не могу не смотреть на него. А ведёт себя постоянно так, будто пытается соблазнить меня снова, хотя сам же послал меня к чертям собачьим.       Хенкка странно заулыбался.       — Ох, я думаю, я знаю, что это.       — Что же? — С надеждой спрашиваю я.       — Нет, это я так, для себя. Я подумаю над этим, просто мне кажется, я знаю, за что зацепиться. Чёрт, я очень хочу поговорить с ним о том, как он всё это воспринимает, — у Хенкки глаза блестели неподдельным интересом. Да уж, тяжело общаться с увлечённым доктором. Наверное, он меня воспринимает как лягушку в банке. — Что бы ты у него спросил? Что бы сказал ему?       — Я бы хотел просто оставить всё, как и было, где он уделяет мне внимание и не собирается мне ничего говорить. Главное, чтобы не сдавал назад.       — Но ведь ты сам сказал, что тебе этого недостаточно. Устало закрываю глаза.       — Да. Просто, он ведь опять бортанёт меня, если я заведу эту шарманку. Я не хочу терять его. Но и не смогу просто так всё забыть, потребуется время. Группа будет страдать из-за этого. Хенкка, я не знаю, что мне делать.       — Поговорить, — повторяет он. — Уже ничто не вернётся к тому, что было раньше. И тут от вас обоих зависит, сможете ли вы работать вместе. И быть вместе.       — Ладно, что мне сказать?       — Всё, что ты чувствуешь, — говорит он очередную очевидную вещь, но это та мысль, которую я сам долго бы искал, если бы он не сказал это вслух. — Будь мягок с ним. И честен. Не стоит играть на его вспыльчивости в таком диалоге, сам понимаешь. Аллу очень ранимый человек, я уверен, что он очень сильно сейчас переживает.       — Он говнюк, — тихо добавляю я, а Хенкка снисходительно мне улыбается.       — Янне, поверь, вы не сможете решить ничего в конфликте. Он будет рвать и метать, и ты будешь зол на него, ничего не выйдет, ведь проходили уже. Просто нежно, мягко поговори с ним, и я уверен, что он ответит тебе тем же.       Я допиваю залпом своё пиво.       — Я очень боюсь, — признаюсь тихо я, упираясь взглядом в неровную деревянную столешницу. — Если он что-то ко мне и чувствует, сможет ли он это признать, если мы просто поговорим? Что я, догадываться должен о том, что происходит в этой больной башке?       — Не должен, конечно. Спроси его, что у него происходит. Выведи его на диалог. В любом случае, тебе нужно быть с ним рядом и быть к нему очень чутким. И прощать его.       — А я, по-твоему, немного чуткости не заслуживаю?       — Янне, — довольно строго останавливает меня Хенкка. — Если один из вас не сделает первый шаг, ничто не сдвинется с мертвой точки. Если всё время жалеть себя, не останется сил открыто воспринимать мир. Любые отношения — сплошной компромисс.       Удивительно, но это меня тронуло. Сложно передать словами, насколько я был благодарен басисту за то, что он меня выслушал.       — Может, ты хочешь ещё что-то мне сказать? – Вкрадчиво спрашивает Хенкка, но я лишь чувствую боевой настрой и готовность встретиться с Алекси и снова всё обсудить.       — Спасибо, — говорю я и протягиваю ему сложенную в кулак руку. Он мягко ударил своим кулаком по моему, и мы улыбнулись друг другу опять.       — Нет проблем. Янне, я хочу, чтобы ты знал – мне не всё равно. Если потребуется моя поддержка – я всегда рядом.       Мы отправляемся в отель. Время близилось к десяти, всё, на что я физически был способен после концерта и изнуряющего диалога – это свалиться в постель и забыться. И тем не менее, я был заряжен на не менее тяжелый разговор с гитаристом, и как только такси привезло нас к отелю, мы тут же распрощались с Хенккой, и я быстрым шагом направился к лифту, на третий этаж, где снимал свой номер он. Уже достаточно поздний час, чтобы он мне не открыл. Но ведь ему совесть позволила припереться ко мне с самого утра? Так вот пускай потерпит меня несколько минут поздним вечером.       Стучу в дверь. Она слишком плотная, чтобы услышать какую-то суматоху за ней, и я настойчиво стучу ещё раз, чтобы оповестить о своём присутствии наверняка. Уже вскоре слышу скрежет замка – мне открывает... Я не знаю, кто это. Навстречу высовывается улыбчивая, симпатичная женская мордашка, тёмные волосы слегка растрёпаны, а макияж выглядит довольно небрежно, чтобы быть свежим. Она в неглиже, из приличного на ней только чёрная футболка, которую я отлично знал и носил сам пару раз.       — Я к Алекси, — неуверенно говорю я; её вид меня очень смущал, всё-таки old habits die hard, кто бы что ни говорил. «Алекси?» — повторяет она за мной с ярким акцентом, и тут я вспоминаю, что мы не дома. Она вообще поняла, что я сказал? Уже начинаю думать, что ошибся номером, готовый позвонить Хенкке, уточнить, в какой комнате поселился гитарист, но она разворачивается назад, чтобы отчетливо прокричать по-английски «эй, тут твой друг пришёл», и теперь я уже вижу, как из-за угла появляется знакомая блондинистая шевелюра. Он становится рядом с ней, открывая дверь шире.       — Что ты здесь делаешь? – Немного встревоженно спрашивает он по-фински. На нём женский халат, видимо, принадлежащий его подруге, нелепо завязанный пояс. Полы халата расходятся, выставляя напоказ почти все, чем он так любит радовать фанатов. Зря я пришёл к нему так поздно.       — Я, в общем, поболтать хотел, обсудить кое-что, но, я вижу, ты занят, — тараторю я, переводя взгляд то на него, то на девушку. Мои планы в последнее время срываются всё чаще и чаще.       — Да, занят, — говорит Алекси сухо, а девушка с нескрываемым восторгом прилипает к нему, и её рука ловко лезет к нему в халат. Он поджимает губы, будто недовольно, и слегка отодвигает её, но подружка не обращает на это внимания. — Что за тема?       — Знаешь, уже не важно, поговорим потом, — отвечаю я, пытаясь не смотреть на брюнетку, так назойливо лезущую туда, где я сам бы хотел оказаться. Интересно, есть какая-то скрытая логика в том, что он подобрал себе девчонку с тёмными волосами и такими выразительными пышными губками? Вряд ли, потому что считать, что эта красавица чем-то похожа на меня, означает очень сильно льстить себе. Тут девушке в голову приходит что-то совершенно немыслимое.       — Может, твой друг останется? Вы на концертах так хорошо вдвоём смотритесь, — она целует его в шею и смеётся, не видя, как Алекси болезненно морщится. Какая-то несчитываемая эмоция отображается на его лице.       — Нет, мой друг здесь точно не останется, — медленно и холодно произносит он уже по-английски, чтобы и девушка, и я его поняли, но подруга не слушает его, трогая его везде, куда может дотянуться. Наверное, здорово быть настолько желанным, Алекси? Девушка оборачивается на меня, и улыбается уж слишком развратно, а мне становится противно. Может, я и хотел бы... но нет, пошло оно всё к дьяволу, так унижаться ради крупицы его внимания я не намерен.       — Он бы мог сделать то, о чём ты так просишь меня, — тихо говорит она, снова глядя на него, вешаясь на него, трогая его, твою мать, ну давайте, прямо у меня на глазах займитесь реализацией своих фантазий. Она кусает его за мочку уха, а он шипит на неё, чтобы она отстала, растерянно и смущённо смотрит на меня, а я уже не могу это терпеть.       — Я не останусь, — мрачно подтверждаю я, с отвращениям глядя на неё и на него, на их растрёпанные волосы, на их бесстыдные наряды, на её очень привлекательную фигуру, всё, что ему так нравится и без чего ему, похоже, свет не мил, и что нравилось мне всю мою жизнь не считая последних нескольких месяцев помешательства. На его большие, грустные голубые глаза со смазанной подводкой.       «Пошёл ты на хуй, Аллу», — думаю я. И он, я ведь знаю, прекрасно мои мысли считывает. Его взгляд становится тяжелее.       — Хорошей ночи, — говорю я вслух, и разворачиваюсь, слыша наигранно-расстроенный возглас подружки Алекси, а затем – звук закрывшейся двери. Думаю, как же так вышло, что именно сейчас он оказался не один. Глупо было вообще к нему на ночь глядя соваться. Это ведь очевидно, что после концерта он будет перед кем-нибудь на бис выступать. Невольно вспоминаю времена, что были совсем недавно, когда по ночам с ним был я, и где не было места бесполезным, тупым разговорам и пошленькому хихиканью и лести, где мы тихо слушали любимую музыку, тихо играли любимую музыку, и смеялись, и внимательно смотрели друг другу в глаза, рассказывая самые страшные и смешные секреты, и обнимались, без задней мысли, чтобы просто ощутить друг друга рядом, и не было никаких проблем, и всё было очень хорошо.