Во имя искусства

      Трястись в автобусе, собирая все пробки в Стокгольме, не доставляло никакого удовольствия, но выбирать не приходилось — нам ещё всю аппаратуру вместе с техниками на паром грузить. Затем предстояло ещё большее веселье — не многим меньше суток на пароме, качаясь на волнах Ботнического залива, прямиком на родину в Хельсинки, а оттуда уже только домой в Эспоо. У меня с детства осталось неприятное впечатление от водного транспорта: меня всегда мучила морская болезнь, и мать каждый раз ругала меня за то, как я неконтролируемо, будто сбежавший из леса дикарь, объедался деликатесами в ресторане со шведским столом, и всё пыталась мне внушить, что если бы я ел скромнее, то тошнота бы не возникала так часто. Как понятно, деликатесы во мне задерживались ненадолго. Тем не менее, именно их я больше всего ждал в нашем путешествии, ну, и алкоголя, конечно же, может, от хорошего коньяка я сумею уснуть часов на десять, как раз, чтобы пропустить большую часть этого утомительного и почти уже безынтересного пути. Наши туры выбили у меня из головы всякую романтику путешествия, от дороги тянуло только блевать, как в переносном, так и в прямом смысле, а игрой себя в пути не займёшь — мне не так везёт, как гитаристам, мой инструмент на плечо не повесишь. Может, конечно, меня могла занять какая-нибудь игра на телефоне, или книжка, которая бесполезно таскалась со мной уже которую неделю, но не хотелось мне читать ее, а раздобыть что-то на финском кроме языковых самоучителей для новичков в других странах было не слишком просто. В общем, я маялся бездельем, и готовился продолжать это ещё как минимум сутки, но мне, хотя бы, было, о чём подумать.       Хенкка сидел в наушниках, разложив на коленях неуклюжий и громоздкий ноутбук, и с умным видом смотрел фильм. Сто процентов что-то французское, да ещё и в оригинале. Хенкка — умница, знает несколько языков, может себе позволить и заумное кинцо посмотреть. Я же, по привычке, насиловал плеер, переключая сильно надоевшие треки по кругу. У меня там была сборная солянка из всего подряд: и ABBA, и Бритни, и даже Ганзы, хотя их я принципиально не слушал, чтобы не думать о том, с кем их музыка у меня ассоциировалась. Хотя, вообще все эти песни уже давно за время тура прицепились к одному и тому же человеку, на них записались все воспоминания и ощущения, которые были со мной в эти месяцы. Так себе плейлист металлиста. Приеду домой и сотру все 16 гигов, чтобы не сидеть в одних и тех же мыслях всё время. Переключаю режим на радио, чтобы хоть как-то убить скуку, которую вызывали у меня все эти треки. По семье я мало скучал, может, только по брату. С ним мы созванивались где-то раз в неделю, перекидывались шутливыми обзывательствами, только потом начиная внятно доносить друг другу последние новости. Он у меня тоже гитарист, без влияния Лайхо и тут не обошлось. И как ему удалось залезть во все сферы моей жизни и закрепиться там? Ну, хоть здесь его влияние оказалось положительным: братом я гордился. Антти играл хорошо, и мы даже сколотили вместе группу на стороне, чтобы веселиться, пока Бодом отдыхает и собирает материал на новый альбом. У меня были новые мелкие наработки, и думая об этом, мне не терпелось снова увидеть брата и сразу же вывалить на него эту новость — всё, я созрел, пишем новый инструментальный альбом. Может, даже выступим где разок-другой. Всё это казалось мне очень весёлым и интересным.       Не могу настроить станцию, которая меня бы не раздражала. Ну, похоже, ещё один не-мой-день, неуправляемый, скуку мне никак не преодолеть.       Только через сорок минут мы, наконец, прибыли на паром. Автобус поплывет в Хельсинки с нами, в грузовом отделении, ну а нам, конечно же, выделены были каюты. Пятиместных, к сожалению, не было, насколько я знаю, такое сложно предусмотреть, и Роопе героически решил пожертвовать собой и согласился спать в каюте с техниками. Мне предстояла компания из Алекси, Хенкки и Яски. Сейчас я бы сам с радостью отправился к технарям, но кто же мог две недели назад, когда мы бронировали места на пароме, подумать, что общество Алекси может быть для меня дискомфортным. Как только мы погрузились, все тут же начали делить между собой нижние койки. Я с досадой не успел застолбить себе низ — Яска опередил меня, извиняясь и говоря, что ему необходимо по каким-то причинам спать внизу. Я сказал, что меня сильно укачивает на воде, но это ни для кого уже не служило аргументом. Лайхо тоже остался внизу, что было вполне справедливо, ведь он спал наверху в автобусе каждый раз, когда мы не останавливались в отелях. Значит, и для меня справедливо, что я должен провести это время на верхней полке, прямо под потолком. Спасибо, что хоть кондиционер можно выключить. Я с некоторым недовольством кидаю рюкзак наверх и выхожу из каюты. Может, тут можно чём-нибудь заняться? Игровые автоматы, бар, ресторан со шведским столом? Хоть что-нибудь должно быть. Может, и бильярд есть, хотя чёрт знает, какое удовольствие можно получить от этой игры, когда корабль качает из одного бока в другой.       Не замечаю, как за мной увязался Хенкка.       — Эй, Янне, — он касается моей руки. — Как настрой?       — Отлично, — говорю я, никак своим видом не подтверждая слова. — Наконец-то домой, да? Хенкка, однако, явно рассчитывал не погоду обсуждать.       — Вы поговорили? — спрашивает он с надеждой.       — Нет, — коротко отвечаю я; сегодня меня раздражало желание басиста взять наши отношения в свои руки.       — Почему? Что случилось?       — Он был не один вчера, не хотел портить ему чудный секс с фанаткой. Хенкка посмотрел на меня очень внимательно.       — С фанаткой? Почему ты думаешь, что он хотел заняться именно этим?       — Хенкка, я ведь не всё на свете себе выдумываю, только чтобы понервничать лишний раз и поиграть в неудачника, как думаешь? Ну а спорить с девушкой за место рядом с ним — это совсем низко.       Я уже думаю, что разговор закончен, но Хенкка следует за мной, видимо, очень желая составить мне компанию на моём пути в поисках ресторана.       — Так, Янне, ты помнишь, на чём мы остановились?       — Да, — делаю глубокий вдох. Попросил помощи — готовься терпеть её всякий раз, когда твой спаситель того захочет. — Я поговорю с Алекси и скажу ему всё, что я о нём думаю.       — Осторожнее с этим, пожалуйста, — предупреждает он. — Лучше скажи ему то, что ты к нему чувствуешь.       — Да, да, я так и сделаю, — соглашаюсь я, лишь бы только Хенкка наконец отстал. И ведь конфликт правда не решён, я всё равно должен поговорить с ним хотя бы для того, чтобы восстановить нормальные рабочие отношения. Просто именно в этот момент во мне слишком живо было вчерашнее впечатление, накладывающееся на общую проблему. — Почему тебе так жалко Алекси? Он ведь не беспомощный младенец, который не ведает, что творит, он всё прекрасно понимает.       — Я говорил, к Алекси нужно искать деликатный подход.       — Почему же? Чем он его заслужил?       — Не преувеличивай, со всеми нужно искать особый язык, ты — не исключение, — Хенкка выразительно двигает бровью, как бы подытоживая мысль. Я отпускаю взгляд. Конечно, он был прав.       — Эй, не грузись, — он легко толкает меня плечом, пытаясь взбодрить. — Кстати, о младенцах: я же говорил, что знаю, где искать. Может, ты слышал о теории привязанностей?       Я неопределенно мотаю головой. Может, что-то и слышал, но никогда не уделял достаточного внимания, чтобы эта информация взяла и всплыла в моей повседневной жизни.       — Так вот. Существует теория, построенная на идее, что у людей с детства вырабатываются паттерны поведения, которые они применяют во взаимодействии с родителями, и их можно классифицировать. Наблюдения проводились над детьми до года, у них отмечались разные реакции на появление в комнате матери или другого важного взрослого, — он останавливается, понимая, что слегка сбил меня с толку. — Это очень обширная теория, которая должна дополнять прочие практики для того, чтобы от терапии был результат...       — Хенкка, — аккуратно вмешиваюсь я в его энциклопедический монолог. — Стесняюсь спросить, а как это относится к нашей ситуации?       — Я сейчас всё объясню, — уверяет он. — один из типов, который был выявлен у младенцев – «тревожно-избегающий». Он характеризуется тем, что у ребёнка при появлении матери нет положительной реакции, ну или же она демонстрируется очень сдержанно.       Чувствую, как во мне поднимается что-то едкое и ироническое по отношению к его словам, но молча слушаю дальше. Басист говорит знакомые слова, которые как будто не складываются в единую осмысленную картину у меня в голове.       — Тип привязанности может меняться на протяжении взросления ребенка, но у взрослых также проявляются похожие поведенческие особенности, которые во многом связаны с тем, какими они были детьми.       Я потираю переносицу в попытке предугадать, что находится в конце логической цепочки Хенкки.       — Мы никогда не узнаем, каким ребёнком был Алекси, так что не уверен, что это чём-то поможет.       — А нам и не нужно знать, каким он был, достаточно того, как он ведёт себя сейчас, — Сеппяля вдохновенно смотрит на меня. Видимо, он в восторге от своей собственной осведомлённости. – Я ведь не собираюсь ему терапию проводить, нам главное просто разобраться, что происходит, и ответ прямо на поверхности! Действительно, думаю, на поверхности, только это уж точно не связано с травмами младенчества. Всё намного проще – он просто не хочет разбираться с тем, что мы оба натворили. И, скорее всего, ещё и не особо хочет меня.       — Ладно, — задумчиво произношу я, давая Хенкке возможность закончить мысль. – Каков твой вердикт?       — Думаю, мы имеем дело с избеганием.       — Это и без высокоинтеллектуальной прелюдии очевидно, — не могу удержаться от сарказма, но тут же чувствую вину. Ведь Хенкка искренне хочет мне помочь, а без него и его разговоров я бы загнулся. Решаю, что стоит быстренько вставить наводящий вопрос, чтобы моё мерзкое настроение не испортило мне отношения с ещё одним человеком. — Что ты имеешь в виду под избеганием?       — Ну... — басист замялся, явно почувствовав мой первоначальный посыл. — Я думаю, у Аллу избегающий или тревожно-избегающий тип привязанности. В дружбе это довольно сглажено, а вот ты, пожалуй, можешь сказать точнее.       — Мы тоже друзья. Не вышло у меня узнать, как он себя ведёт в отношениях.       — И всё же, у вас всё не так однозначно, — оптимистично заявляет Хенкка. — Можешь рассказать, как он относился к тебе до... до переломного момента? Беру позволительные несколько секунд на раздумья.       — Да всё было... близко к идеалу.       — Как он проявлял заинтересованность? Расскажи мне то, чего я не видел.       — Он был очень ласковым. Невероятным. Я не знал, что он таким может быть ровно до тех пор, пока мы не стали оставаться где-то одни, ну или по ночам в отелях. Мне казалось, я его знаю всю жизнь, всё время, что мы играем, а этого ведь достаточно, чтобы хорошо узнать человека, а тут он начал открываться мне совсем с другой стороны... Пытался прикоснуться ко мне, неназойливо, хотя бы вскользь. Говорил вещи, от которых мир казался цветным. Просто... я боялся, что мне кажется. Он делился со мной многими личными вещами, и из-за этого я так привязался к нему. Сильнее, чем когда бы то ни было раньше. Всё было так по-особенному, как ни с кем другим не было в моей жизни. Я увидел, насколько он глубже и интереснее, хотя я его всегда обожал... А тут начал обожать ещё сильнее, и обжёгся.       — Янне, это очень красиво, — тихо говорит Хенкка, заворожённый моими словами.       — Наверное. Какая теперь-то разница?       — Огромная. Ничего, — он расправляет плечи и шмыгает носом, будто готовясь лично взять и построить всё за нас, и вбить в голову Алекси, что это не должно кончаться. Если бы только это было возможно. — Вы с этим разберётесь. Скажи, он переменился сразу после вашего контакта? Утвердительно мычу.       — Он будто с катушек сорвался. Но, понимаешь, мы оба выпили тогда, и очень сильно. Может, он действительно и не хотел ничего. Только сам же предложил, с самого начала и до самого конца, он поцеловал меня, и он же захотел... ну, большего. И всё прошло так великолепно, будто нас друг на друга по тюнеру калибровали. А потом — бац! — и уже утром он был у меня и говорил, что это неправильно, и что он ничего такого не имел в виду.       — Как он говорил тебе об этом?       — Я смутно помню наш диалог, я... мне было хуёво после него. Но он сказал, чтобы я даже не думал влюбляться в него. Сказал, что я всё себе выдумал. Хенкка, по-твоему, после такого вообще можно верить человеку?       — Он четко сказал, что ты его как партнёр не интересуешь?       — Кажется... я не помню. Он какую-то брехню нёс, честное слово, было ощущение, что он сам не знает, чего хочет. Сказал, что пьяным его это привлекло, но не более того. А потом начал говорить, как это всё неправильно, мудила.       Хенкка погрузился в раздумья.       — Ну, это уже что-то. Если по пьяни он может себе это позволить, значит, на каком-то уровне такой сценарий для него приемлем и желателен. Ты не подумай, что я тебя обнадёживать пытаюсь. Но конкретного ответа на вопрос у тебя и правда нет, и ты имеешь полное право его требовать. А теория тут вот при чем: тревожно-избегающие товарищи могут вести себя очень заинтересованно по отношению к партнёру, но как только отношения выходят на метафорический новый уровень, это оказывается для них огромным стрессом.       — Я не понимаю, от чего тут стрессовать, — обиженно говорю я. — Мы только и делали, что стресс друг другу снимали, и я ведь не припирал его к стенке, требуя дом, собаку и детей, так чего же его вдруг переклинило?       — Янне, то, что я сейчас говорю — это только догадки, реальные причины могут быть какими угодно. Не принимай это за истину в последней инстанции. Просто, мне кажется, что он устроен по-другому, и для него стресс — это сближение и близость, а не их отсутствие. Ведь помнишь ситуацию с Ким? А что, кстати, ты из неё помнишь?       — Ох, — тема непростая. Аллу ходил как в воду опущенный после их расставания, хоть они и остались друзьями, и разошлись по обоюдному согласию, без какой-то особенной трагедии. История с Кимберли отзывалась во мне как-то по-особенному ещё тогда, хотя я никогда не ревновал Алекси к ней. Может потому, что изначально был поставлен перед фактом, что они – пара, позже – супруги, и, наверное, у меня не было выбора, кроме как смириться. Но тенденция ревновать Алекси ко всем подряд сложилась уже давно, ещё в те беззаботные времена, когда никаких мыслей о нём вне статуса друга у меня не было и быть не могло.       — Алекси говорил, что они разошлись, потому что у них разные жизненные ориентиры, по-моему. Он не особо лез в подробности.       — Знать бы, в какой момент это произошло. Потому что у меня есть версия, что и там был какой-то перелом, важный для сближения момент, который послужил для него триггером к разрыву.       — Не знаю. Они же даже «кольцами» обменялись, тут, кажется, всё было стабильно. Понимаю, если бы он из-под венца сбежал, но нет же, всё мирно и чинно. Было, — добавляю.       — В общем, может, когда-нибудь он тебе расскажет. У нас катастрофически мало информации! — Хенкка расстроенно и нетерпеливо встряхнул руками в подтверждение своим словам. — А знаешь, о чём я ещё подумал?       Я даже не пытаюсь угнаться за ходом его мыслей, так что просто смиренно жду продолжения.       — Ты же знаешь, что у него есть параноидальные наклонности. Если отталкиваться от мысли, что он тревожно-избегающий, то стресс сближения мог усилиться ещё и паранойей, и от этого такой жуткий результат.       — Мне кажется, это уже совсем дебри, — говорю я неуверенно, но всё-таки даю себе обещание подумать в этом направлении.       — Это я так, просто мысль.       — Просто, я не знаю, с чего бы Алекси ещё и параноить на эту тему? Ведь я, мне казалось, не был для него ненадёжным другом.       — Может, у него это вызвано стрессом от незнакомой ситуации.       — Не понимаю. Ладно, допустим, что быть в отношениях для него — стресс. А в чём незнакомая ситуация?       — Может, в том, что ты парень, Янне. Но опять же, нельзя делать такие выводы наверняка.       — Давай тогда на этом остановимся, — предлагаю я. — Мне нужно переварить всё то, что мы обсудили.       Мы всё-таки добрались до ресторана, и я сразу отправился к бармену за коньяком, а затем переместился к бесконечным витринам с разнообразными блюдами. Я тут же засёк одну с моими любимыми фрикадельками, теми, ради которых я соглашался ходить с родителями в Икею, и мой выбор пал на них. Спасибо Руотси и шведскому гостеприимству, которое пробуждало даже в самых незаинтересованных детях чувство прекрасного, любовь к скандинавскому мебельному дизайну и домашней еде.       Всё в моей голове смешалось, меня хаотически кидало от одного вопроса к другому. Что произошло с Ким? Что мучает Алекси, если не считать наших пере-дружбы или недо-отношений? Что это за страх, который не даёт ему спать по ночам, и виноват ли в этом я каким-то образом? Может, это его мрачные подростковые деньки, как-то до сих пор сказывающиеся на его буднях? И готов ли я правда лезть во всё это, ведь я прекрасно сосуществовал с ним эти годы и так? Да, порой он казался мне слишком хорошим и милым, чтобы оставаться всего лишь моим другом, но... как бы то ни было, эти вопросы сами собой не исчезнут, гадать я могу сколько угодно, а вот за реальными решениями придётся идти к нему.