Во имя искусства

      Проснулся я от холода, сильного головокружения и ноющего ощущения в желудке. Минут десять после пробуждения я ещё раздумывал, а не получится ли у меня заснуть вновь, но шансы стремились к нулю. Качка не была сильной, но этого хватало для того, чтобы напомнить мне, почему я не стремился плавать ни на каких экскурсионных корабликах, не любил милые лодочки и не мечтал об отдыхе на шикарном лайнере где-нибудь в Тихом океане. Поняв, что унять тошноту не получится, я принялся по возможности тихо спускаться ближе к полу со своей койки, параллельно поглядывая на электронные часы, вмонтированные в стену под потолком. Два ночи. Плыть ещё целую вечность.       Спустившись, я на пару минут завис, размышляя, стоит ли мне пытаться опорожнить желудок, но стоя переносить это состояние оказалось проще. Правда, это значило, что как минимум ближайший час, пока я не почувствую себя лучше или хуже, мне предстояло провести в вертикальном положении. Ведь я зарекался ещё лет в двенадцать никогда больше не ступать на палубу, что, конечно, было немного наивно.       Захожу в уборную, чтобы ополоснуть лицо, и по собственному отражению в зеркале замечаю, что выгляжу я действительно неважно. Ну, выбора у меня нет — оставалось только терпеть. Решаю, что стоит выйти подышать, может, под открытым небом мне станет лучше.       Беру куртку и по-тихому выскальзываю из каюты. Просто немного свежего воздуха, говорю я себе, и, возможно, я даже смогу уснуть снова. Перед уходом отмечаю, что постель Алекси пустует. Может, он курит в специально отведенной комнате, стараюсь уверить себя я, хотя неясное шестое чувство, периодически проявлявшееся во мне, подсказывало, что я однозначно встречу его на палубе. И что теперь, не идти туда? Ну уж нет. Ночью ни ресторан, ни игровые автоматы не работали, так что единственной возможностью хоть как-то убить время была небольшая прогулка.       Шатаясь, как будто коньяк на меня до сих пор действовал, я пробираюсь через освещённые пустынные коридоры корабля к выходу.       Медленно приближающаяся осень сказывалась на погоде. Тем более, в северных водах воздух был холоднее на пару градусов, чем на суше, так что моя куртка оказалась очень кстати. Когда я открыл дверь, выходя под безлунное, затянутое тёмными облаками небо, в лицо мне тут же ударил пронизывающий ветер. Не слишком холодно, чтобы простудиться, но и не слишком комфортно, чтобы оставаться тут надолго. Однако, ветер меня пугал не так сильно, как скука и крошечная каюта, забитая храпящими товарищами. Кутаюсь в куртку сильнее и прячу руки в карманы, пока ветер хаотично треплет мои волосы. Они страшно мешаются, а резинку я взять даже и не подумал. Что ж, дурное самочувствие в сторону, а впечатление от шума моря, крика чаек и бескрайнего горизонта, где чёрное небо встречалось с такой же черной водой, было ошеломляющим и успокаивающим одновременно. Встаю ближе к краю борта, ограниченному железным поручнем, и просто подставляю лицо навстречу порывам ветра — мои волосы везде, но я уже не чувствую от этого никакого дискомфорта. Правда, эмоции, которыми были наполнены последние дни, так вымотали меня, что я ощущал себя совершенно пустым, болезненно пустым, разбитым, но момент встречи со стихией оказывал неожиданно целительное влияние. Холод, мёрзнущие от металлической ограды и ветра пальцы, не проходящее ощущение тошноты и физическое состояние на грани изнеможения... чувствую, будто мне начинает это нравиться. Страшно, когда такое эмоциональное состояние в совокупности с неприятными условиями среды начинает приносить тебе кайф.       Я стою и наслаждаюсь всем этим. Мне до одури плохо, и дело уже не совсем в том, что желудок стремится выпрыгнуть наружу. Очень плохо. И хорошо одновременно. Меня потянуло повернуться направо. Там стена делала изгиб, плавно начиная переходить в нос корабля, из-за чего часть палубы оказывалась скрыта от обзора. Что-то тянет меня вперёд, и я поддаюсь этому ощущению, медленно направляясь туда, как по зову.       Метров через десять, когда палуба начинает открываться для глаз снова, я замечаю тёмный силуэт, рядом с которым с определенной периодичностью вспыхивает крошечный огонек. Кто-то курил, может, это был кто-то из персонала. Тут можно курить? Конечно, отвечаю я сам себе, что за глупый вопрос — везде вода, а воздух настолько насыщен влагой, что никакой угрозы пожарной безопасности это не представляет. Делаю ещё несколько шагов и понимаю: это не матрос. Это Алекси. Да, я так и знал, что встречу его тут. Я не пойду туда. Не хочу стоять рядом, чтобы он дымил мне в лицо. Не хочу портить ему прекрасный момент одиночества. Не хочу выжимать из себя слова, которые будут звучать либо обиженно, либо обидно. Не нужно мне туда идти, говорю я себе, и ускоряю шаг, останавливаясь только тогда, когда он поворачивает голову на присутствие кого-то нового в его широком личном пространстве. Встаю в метре от него, и не знаю, какого чёрта я сунулся. Ведь сейчас он выдаст что-нибудь очень колкое, что заденет меня опять. Но он просто смотрит на меня, продолжая медленно, размеренно курить, поднося влажную от ветра сигарету ко рту и глубоко затягиваясь.       — Преследуешь меня? — ветер срывает сигаретный дым с его губ. Он звучит вызывающе, любит провоцировать, но я вижу, как спокойно его лицо. Может, просто ради затравки сказал.       — Да сдался ты мне. Просто ты всегда оказываешься там, куда я хочу пойти, — я уже говорил, что мы играем одну музыку. Если он сыграет «ты мне не нужен», то я буду повторять то же самое, что бы на самом деле это ни значило и как бы по-настоящему я ни думал.       Он отворачивается от меня, смотря на воду. Мне показалось, что я заметил его сдержанную улыбку. Видимо, и правда только дразнит, а не искренне не желает моего общества. Принимаюсь грызть себя за то, что сразу подумал, будто он только и мечтает теперь о том, как бы меня поизящнее вогнать в депрессию. Стоим в мнимой тишине, иллюзию которой создаёт шум волн.       — Я думал, ты спишь, — спустя минуту или две полного молчания, всё же говорит он. Пожимаю плечами.       — Тошнит, — объясняю коротко. Наверное, лучше бы я соврал, или не ответил никак. Ветер врезается в нас, Алекси пытается убрать волосы, чтобы случайно не поджечь их сигаретой. Кажется, его косухи с толстовской не хватает, чтобы до конца защитить его от холода.       — У меня есть таблетки в каюте, если хочешь.       — Может быть позже, когда вернёмся. Спасибо. Молчим ещё какое-то время.       — Может, сигарету? – предлагает он. Так меня точно вырвет.       — Давай. Он, борясь с ветром, поджигает новую, а затем передает зажигалку мне. С трудом подпаливаю свою. От Алекси мне достаются только дурные привычки, взять хотя бы курение. Я бы в жизни не подумал курить, если бы не он. Да, я делал это только по настроению, и сейчас оно было подходящим, но сам факт оставался фактом. И ещё сквернословие. И алкоголь. Правда, последнее – это, скорее, национальная особенность.       — А ты почему не спишь? — пытаюсь продолжить диалог я. Раз уж мы собрались здесь такой дружной и весёлой компанией, надо поддержать расслабленную атмосферу девичника.       — Бессонница, — так же коротко отвечает он. Да, конечно же. Как я сразу не догадался.       — У тебя тоже морская болезнь?       — С чего ты взял?       — У тебя же таблетки.       — Они от похмелья, — он делает ещё одну затяжку, кутаясь глубже в свою одежду. — Но эффект один, могут помочь.       Я киваю, то ли в знак благодарности, то ли как невозможность вербально выразить свои мысли.       Курю, горечь табака оседает во рту, на кончике языка, но это приятно. Вообще, конечно, сигареты – редкая гадость, а эти на вкус будто работа на стройке и нищета. Но, пожалуй, в этом и смысл.       — Неловко вышло вчера, — вдруг говорит гитарист. — Мне не хотелось встретить тебя так.       — Да и чёрт с ним, — выдыхаю синеватый дым вместе с ответом. — Подумаешь.       — Ну, — он делает секундную заминку, — по крайней мере, мне было неприятно.       — А тебе есть дело? – ядовито спрашиваю я Алекси, и понимаю, что лучше бы прикусить язык, ведь он может вспылить из-за неправильного взгляда, из-за чего угодно. Но он просто устало склоняет голову.       — Да, есть. Я смотрю на его ссутуленные плечи, замечаю слишком механизированное движение его рук, окоченевших от пронизывающих до костей порывов морского ветра. Пусть плотная одежда и прибавляла ему немного объёма, он всё равно казался мне маленьким, миниатюрным, и сколько бы сил и злобы ни крылось за его обманчивой внешностью, он всё равно был для меня чем-то очень хрупким, требующим особого внимания, как какой-нибудь старинный часовой механизм, до которого дотронуться боишься, лишь бы не испортить. А тут я со своей обидой. Что я делаю.       — Я просто не должен был приходить, вот и всё, — с лёгким драматизмом в голосе признаю я, успокаивая своё внезапное желание спесиво разбрасываться колкостями.       — Это не так, — тихо отзывается он. — Получилось нелепо и грубо. Я не хотел. Кусаю губы, думая, стоит ли начинать разговор сейчас.       — Вчера меня волнует несколько меньше, чем то утро, если быть откровенным. Он смотрит себе под ноги.       — Меня тоже оно беспокоит.       — Обсудим?       — Не уверен, что смогу объяснить. Я докуриваю сигарету и тушу её о нижнюю грань поручня. Тошнота оставалась фоновым ощущением, но как будто бы больше не мешала соображать.       — Мне очень нужен хотя бы какой-нибудь диалог, — я поворачиваю голову на него, впервые осмеливаясь посмотреть ему в глаза. — Я скучаю, Аллу.       Он отвечает мне долгим и пронзительным взглядом, исполненным совершенно исключительного трагизма. Блондин подходит ближе и прислоняется ко мне плечом.       — И я, — одними губами произносит он, звука слов не слышно в шуме моря и ветра, но их я понять сумел. Ёмкость его ответов особенно бросается во внимание. Есть что-то сокровенное в моментах, когда Алекси настолько некрасноречив. — Перемирие?       — Я уже и не надеялся, что ты предложишь. Он вяло улыбается, а я неуверенно склоняюсь ему навстречу, обхватывая его рукой. В тот же миг чувствую, как он, во внезапном порыве нежности, легко боднул меня, упираясь лбом в район ключицы. Не могу сдержать улыбки, хоть и знаю, что она выглядит скорее измученно, чем счастливо.       — Аллу, — зову тихо, даже не зная, чего сейчас хочу сильнее: услышать его голос или просто ещё раз произнести его имя. – Извини. В объятии чувствую, как он вздыхает.       — Забей. Я начал эту муть. Может ты и прав, что я мудак.       — Прекрати, — мягко ударяю его по плечу, а он смеётся. — Я ведь просто хочу, чтобы мы друг друга услышали. Он крепко сжимает куртку у меня на спине.       — Ты тоже извини. Я вёл себя как козлина. Прижимаюсь губами к его холодным волосам, которые быстро теплеют от моего дыхания.       — Что будем делать? – спрашиваю я, стараясь звучать нейтрально, чтобы не заставлять его метаться между непредсказуемым выбором и жалостью ко мне.       — Не знаю.       — А чего хочешь? Слышу, как его дыхание сбилось от беззвучного смеха.       — Я ведь серьёзно, — уточняю, подхватывая его смех, но скорее от растерянности.       — Хочу ни о чём не думать хотя бы несколько секунд, — говорит он, но я так и не понял, почему он засмеялся.       Я замолкаю. Если тебе нужно время, я тебе его дам. Мне так хочется поцеловать его сейчас, пока он спокоен, пока он не завернулся обратно в свою непробиваемую психологическую броню, но я даже не уверен, могу ли я это сделать. Чувствую, как он перемещает руки с моей спины, чтобы протиснуть их между нашими куртками. Целую его в висок, прежде чем отстраниться и взять его ледяные руки в свои.       — Пиздец, пальцы не могу разогнуть, — объясняет он мне, а я крепче сжимаю его ладони, поглаживая их пальцами, замёрзшими ничуть не хуже. Не спрашиваю, просто подношу его кисти к губам, выдыхая на них тёплый воздух. Алекси внимательно следит за моими действиями, не сопротивляясь и не говоря мне ничего. Осторожно прикасаюсь губами к фалангам, к змейке, а затем – к каждой букве аббревиатуры нашей группы, наколотой на них. Так же мягко обцеловываю «ненависть» на пальцах правой, закрывая глаза. Алекси невозможно прочитать в этот момент, поэтому я лишь продолжаю так согревать его, и мне будто самому становится немного теплее.       — Янне... Осторожно цепляю зубами кожу на косточке, но он не убирает руки. Меня ведёт не туда, и вообще всё это как-то неясно, не обговорено, не услышано нами, но я выбираю просто заткнуть внутренний голос, нашёптывающий мне, что я должен ждать его решения.       — Янне.       — Что? – поднимаю взгляд, всё так же прикасаясь губами к нему. Голубые глаза блестят в темноте. Лицо Алекси расслаблено, но в его позе и выражении чувствуется что-то величественное, будто я не ласкаюсь к другу, а целую руки королю, ища его милости.       — Идём внутрь, — почти командует он, только теперь убирая руки. Он обходит меня, а я вздыхаю со странной улыбкой и прикрываю глаза. И как долго я буду за ним гоняться? Сколько буду бегать за ним, как на поводу? Знаю, что долго, поэтому безмолвно разворачиваюсь и следую по пятам.       Как только я поравнялся с Алекси, он взял меня за руку. Ничего не говорим друг другу; наконец оказавшись в тепле, я шмыгаю носом и вздрагиваю всем телом от резкого перепада температур. Надеюсь, никто не успел простудиться, хотя от своего организма я мог ожидать чего угодно. Мы пробираемся по тускло освещённым коридорам, он сжимает меня крепче, ведя вперёд. Я, кажется, забыл, где наша каюта – слишком всё выглядит одинаковым. Алекси подобными вещами не страдает, держит меня, уверенно двигаясь дальше. Чиркает электронным ключом по панели рядом с дверью, и я узнаю наконец знакомую комнату и затылок спящего Яски на нижней койке. Он останавливается у вешалок, расстёгивая куртку и стягивая толстовку через голову. Я почему-то не раздеваюсь сам, мне интереснее наблюдать за его действиями. Видя, что я медлю, он разворачивается ко мне опять и резво дёргает замок на моей куртке. — Тихо, — шипит он на меня, когда я сопротивляюсь тому, как он тянет мою толстовку наверх. – Ложись внизу, со мной. — Аллу, мы же не одни, — смущенно бормочу я и вижу, как он с осуждением качает головой. — Придурок, у тебя что, только одно на уме? – Он улыбается и тянет меня к своей постели.       Он стягивает штаны, оставаясь в одном белье и футболке, и я следую его примеру, но всё-таки достаю спортивки со своей полки и переодеваюсь. Мысль о том, чтобы спать с Лайхо на слишком узкой кровати, да ещё и почти нагишом, конечно, очень соблазняла, но мне хотелось соблюдать приличия хотя бы в честь того, что мы были в комнате с басистом и барабанщиком. Мы устраиваемся на его койке вдвоём, плотно придвигаясь друг к другу, чтобы поместиться. Ненавижу односпальные кровати, а они нас в последнее время будто преследуют. Чувствую спиной стену каюты, а он придвигается ещё ближе, чтобы не сваливаться с края, а затем натягивает одеяло на нас обоих, заботливо пытаясь укрыть меня со спины. Кое-как принимая комфортную позу, он обнимает меня под одеялом, а мне просто не найти другого места, кроме как положить руку ему на бедро. Мы встречаемся взглядами и просто смотрим друг на друга, я смотрю на его ресницы, ровную кожу, вижу, как его взгляд задерживается на моих губах. Он расслабляется, прижимаясь ко мне ещё сильнее.       — Как у тебя тут узко, — говорю я вполголоса. Он издаёт какой-то непонятный звук.       — Янне, ты хоть следи, что ты говоришь, — он смеётся, а до меня только начинает доходить, как это прозвучало. Я заливаюсь краской, шёпотом извиняясь, а он, улыбаясь, опускает светлую голову на подушку. — Да я понял, что ты про кровать.       Мы лежим без сна, хотя, когда я вернулся в тепло после палубы, мне тут же захотелось зевать. Видимо, всё дело было в неудобстве и в том, что рядом лежал очень горячий Аллу, я не шучу, мне очень жарко от его тела. Мои пальцы неуверенно проходятся по его бедру, я смотрю на его лицо, как подрагивают его полуприкрытые веки, и жар его дыхания опаляет мне щёку. Он открывает глаза, реагируя на мои прикосновения. Прекращаю почти сразу, отодвигая руку на безопасное от его бедра расстояние.       — Мне кажется, у меня не получится заснуть, — понижая голос до шёпота, говорю я. Алекси улыбается одними уголками губ.       — У тебя нет выбора, уже согласился здесь лечь. Мне хочется так много ему сказать сейчас. Я хочу не спать всю ночь, как обычно это у нас было, и просто говорить, говорить, говорить, пока воздух не кончится в лёгких, пока рассвет не распугает все тени, затаившиеся по углам, специально для него, чтобы ему не было страшно закрывать глаза.       — А ты мне выбора никогда не оставляешь. Он подкладывает руку под голову и рассматривает меня, задумавшись о чём-то сугубо личном. Проходит достаточно большое количество времени, прежде чем я замечаю, что он как будто бы подбирает слова.       — Ты правда... — думает, как бы сформулировать вопрос. — Ты правда чувствуешь что-то сейчас? Теряюсь. Ведь всё же вполне очевидно.       — Я тебе руки целовал, Алекси. Чувствую, как его объятие ослабляется, и он кладёт вторую кисть на подушку между нашими лицами.       — Можешь... ещё раз? Столько, сколько ты захочешь. Мягко беру его запястье и прижимаю губы к ладони. Мне страшно спугнуть его, я боюсь проснуться завтра и снова увидеть бледное лицо, безразличное и холодное, снова услышать слова отвержения. Мне дико от осознания, что я готов терпеть даже эту неразбериху, лишь бы мы могли иногда друг друга касаться, даже так невинно, как это происходит сейчас. Ведь я готов пойти на это ради тебя, Аллу. Готов быть с тобой, даже если тебе просто хочется скрыться от одиночества в моей компании. Даже если ты не хочешь отвечать на мои вопросы. Даже если мне будет тебя не хватать. Целую его чуть дальше по руке, приподнимая её. Касаюсь блеклых, давно затянувшихся шрамов от порезов, уже сто лет как поросших тёмными волосами; места, которые он мечтает навсегда закрыть татуировками и зачеркнуть эту главу своей истории. Только не перечеркивай саму жизнь. Задерживаюсь на одном из шрамов, более глубоком и заметном, чем другие. Какой же ты глупый был тогда. Посмел бы ты резать себя, причинять себе боль, если бы знал, что найдется человек, который будет с таким упоением целовать каждый сантиметр твоей кожи? Алекси не сводит с меня глаз, принимая ласку. Я подбираюсь ближе к локтевому сгибу и оставляю горячий след там.       — Ты малость сумасшедший, Янне, — шепчет он, а я не останавливаюсь, уже приближаясь к плечу. — Это какая-то жесть.       — Мы с тобой в этом похожи, — целую рисунок на бицепсе и задеваю носом рукав футболки. Я хочу подняться ещё выше, правда, для этого от неё придется избавиться. — Можно снять?       — Нет, — Алекси проводит пальцами по моим волосам, будто извиняясь. — Пока что нет.       Слишком тороплюсь, наверное, ведь каюта и правда не самое лучшее место, где я мог бы беспрепятственно его целовать туда, куда хочу. Он отводит руку, гладит меня по спине, а я укладываюсь обратно на подушку. Понятно, что мы закончили.