Во имя искусства

      — Аллу? Аллу, вставай, через час прибываем, — сквозь сон слышу голос Яски. Недовольно верчусь, потому что я зажат между стеной и спиной гитариста, которого Яска активно трясёт за плечо, чтобы наконец разбудить. — Алекси, где Янне? Алекси бормочет что-то сквозь сон, что-то вроде «да я ебу?», а я высовываюсь из-под одеяла и показываю свою лохматую голову из-за его спины.       — Доброе утро, — неразборчиво произношу я, с трудом фокусируя взгляд на барабанщике. Яска прекращает трясти Алекси, переводя слегка удивлённый взгляд на меня.       — А, вот ты где... — Яска смотрит на нас, на Алекси, который всё же поднимает голову, явно очень недовольный методами Раатикайнена. Происходит секундная заминка.       Алекси приподнимается на локтях.       — Чё ты хочешь?       — Скинь его нахер, ты же там еле помещаешься, — обращается Яска ко мне, а Алекси вяло пытается достать его рукой, чтобы отогнать.       — Иди в жопу, Яска.       — Короче, поднимайтесь, завтракайте, мы скоро будем дома, — он оставляет нас и подходит к двери уборной, откуда выходит Хенкка с полотенцем на голове и феном.       — Нашёл Янне? — первым делом спрашивает тот, а потом переводит взгляд на наши сонные физиономии и тут же замолкает, соображая.       — А... о, отлично, ты тут, — Хенкка обменивается с Яской многозначительными взглядами, и Яска скрывается за дверью в туалет, едва сдерживая улыбку. Алекси разводит руками:       — Чё здесь за консилиум по поискам Янне? Какого хрена?       — Да уже нашёлся, так что не важно, — объясняет Хенкка, а Алекси тут же перебивает его, скидывает с меня одеяло и забирает его себе. Вот именно поэтому я предпочитаю спать в одежде.       — Янне, слышал, тебя ищут? — он небольно хлопает меня по руке, пока отнимает одеяло, а сам разворачивается обратно в подушку лицом. — Иди давай... разберись, чё им надо... Никто даже не спросил, где Алекси, сволочи...       Кажется, он уже уснул опять, а я перевожу взгляд на Хенкку, с улыбкой смотрящего на меня.       — Я сейчас разбужу его, — говорю я.       — Я очень рад, — шепчет Хенкка.       — Чему?! — я моментально краснею. Он извиняется, с улыбкой на лице отходя к розетке, чтобы воспользоваться феном.       Вздыхаю и пытаюсь расслабиться, чтобы глупое смущение не было написано у меня гигантским шрифтом на лбу. Мы слишком часто спим вместе, чтобы наше совместное пробуждение всё ещё вызывало у друзей такой восторг, но, видимо, сыграл тот факт, что мы были публично в ссоре. Я забываю про Хенкку с его шумом и смотрю на гитариста. Алекси, может, и сам проснётся через пару минут он грохота и суеты, которая началась в каюте, но пока что он мирно лежал с закрытыми глазами и не подавал вида. У меня в голове сразу родилось примерно десять вариантов того, как можно его разбудить, но думаю, ни один из них не подходит, если я хочу сохранить психику Яски и Хенкки в том состоянии, которое есть сейчас. Поэтому я, недолго думая, начинаю стаскивать одеяло и с него, на что он недовольно мычит.       — Аллу, слышал? Идём собираться, — я мягко глажу его по предплечью, он не особо сопротивляется, но и не открывает глаза. — Подъём. Я ведь не буду целый час тут с тобой сидеть.       — Так и шёл бы уже, — бурчит он сквозь подушку, и я чувствую улыбку в его интонации. Ну уж нет, никуда я не пойду, только если с тобой.       — Алекси, — я делаю голос строже. — Не заставляй меня делать страшные вещи.       — Отвали. Долго уговаривать его я и правда не собираюсь, поэтому немедленно предпринимаю следующий шаг по возвращению гитариста в сознание. Тут же наклоняюсь к нему совсем низко и ощутимо кусаю его за мягкое место над локтем, так, чтобы уж точно не доставить ему большого удовольствия. Да, напоминаю, я смутился от того, что парни увидели нас спящими вместе на одной койке, но кусать его — так же, как и целоваться с Лайхо при них — это, в моём понимании, история вполне адекватная. Правда, для публичных поцелуев нам нужно повсеместно быть признанными пьяными, чтобы это как-то ещё сходило нам с рук. Укусы — так, мимо кассы, Алекси и сам любил отпускать подобные вещи. С другой стороны, учитывая, что Хенкка мне достаточно доходчиво объяснил, какие мнения существуют в группе, я уже и не знаю, есть ли смысл как-либо себя ограничивать в выражении... Нашей дружбы.       Алекси вскрикивает, а я двигаюсь выше по плечу и кусаю его побольнее, в те места, которым вчера ночью доставалась особенно чувственная ласка; так нагло и сладко спать я ему больше не дам.       — Вирман, блять! — он разворачивается на меня, с эмоцией крайнего раздражения на лице, а мне очень весело. Мы либо подерёмся сейчас, либо... нет, мы однозначно можем только подраться, здесь же Хенкка, который смотрит на всё это непотребство в зеркало. Алекси лупит меня, наугад, куда может дотянуться, а я продолжаю хватать его зубами, нависаю над ним, уже готовясь укусить куда-нибудь ещё, поближе к шее, но меня останавливает вышедший из туалета Яска.       — Ну и долго вы голубизну эту разводить будете? — посмеивается он. — Янне, хочешь, покажу способ эффективнее?       Яске не требуется мой ответ, он подходит к нашей постели, бесцеремонно берет Алекси за ногу и тащит на себя, так что блондин уже никак не может удержаться на кровати, медленно сползая вниз и глухо падая на пол.       — Я вас обоих уволю к чёртовой матери, — ругается Алекси, сидя в своих дурацких красных трусах на полу каюты.       — Меня не уволишь, — возражает Яска. — Я вместе с тобой группу придумал. А Янне тебе слишком сильно нравится.       — А с Янне я разберусь в первую очередь, — тихо процеживает гитарист в мою сторону, пока я всё так же вальяжно лежу на кровати, наконец-то дорвавшийся до полного её размера. — Помнишь Яни? Разумный был парнишка, такой хуйни себе не позволял.       — Опять ты со своим Яни, — ворчу я и тянусь к Алекси, чтобы взлохматить ему волосы. Он отмахивается, пытаясь ударить меня. — Сколько ты с ним лабал? Годик? Он тебя не вынес.       — Зато фетиш на пианистов с похожими именами выработал, — добавляет Яска и подаёт Алекси руку, чтобы помочь ему встать, но тот игнорирует его помощь и поднимается сам.       Снова спуститься на сушу было огромным облегчением. Да, тошнота меня с ночи не донимала, но неприятное ощущение качки всё равно отдавалось в затылке, и даже когда под ногами оказалась твёрдая земля, мне потребовалось около получаса, чтобы перестать ощущать, как поверхность подо мной раскачивается в разные стороны. Боюсь, это ощущение будет сниться мне ещё как минимум пару ночей, но теперь я по крайней мере был уверен в своих силах. До студии мы добирались не долго, в полдень трафик в Хельсинки не затрудняло ничто. Мы проехали Сенатскую Площадь, как всегда забитую туристическими группами, а затем пустились по центру прямиком до студии. В конце концов разгрузившись, мы расселись по диванам и стали выражать друг другу все свои впечатления от завершившегося тура и планировать дату афтепати, чтобы отпраздновать. Мы остановились на Тавастии — по поводу этого клуба у Алекси был один совет: никогда туда не соваться, но мы всё равно часто ошивались там, когда давали локальные концерты. Для вечеринки мы накидали совсем небольшой сет из нескольких каверов, добавили туда парочку из тех, что мы записывали студийно, а также выбрали то, чего никогда не играли ни в живую, ни на альбомах. Нам не хотелось париться особенно сильно после изнуряющего путешествия по Европе, хотя новые для нас песни всё равно предвещали как минимум два дня в репетиционной. Отдых отдыхом, но я по себе знал, что уже через неделю, проведенную дома, все начинали ужасно скучать и рваться на сцену опять, так что это было в каком-то роде замечательным решением. Отдохнём, сыграем разок, как следует напьёмся напоследок, а потом опять по домам, жить жизнь и параллельно думать, что бы показать на новом альбоме. Мы с Алекси сидели рядом, пошучивали друг над другом, и я не мог не отметить для себя, насколько легче стало существовать остальным участникам группы. Все расслабленно улыбались, смотря на наше привычное общение, Роопе даже выглядел слегка растроганно, но старался списать это на радость от возвращения в родные края. Пока остальные болтали и смеялись, он успел тихо сказать мне, что рад видеть меня и Алекси таких, какими он нас знал всегда. Мы все пообнимались под конец, расчувствовавшись от переполнявших нас эмоций завершившегося путешествия, и стали неторопливо расходиться. Многие из нас уже перебрались в Хельсинки на постоянной основе. В коридоре я остановил Аллу, чтобы спросить, сможем ли мы пересечься до завершающей тусовки. Он пожал плечами, говоря, что останется в городе, ему нужно сделать кучу дел, встретиться с разными знакомыми, с сестрой, поболтать с нашим продюсером и лейблом, посмотреть машину — он давно мечтал взять себе американца вместо дряхлой Ауди, на которой он катался уже пару лет — в общем, только приехал, а уже нарасхват. На другое я, почему-то, и не рассчитывал. Особенно откровенничать у него не было настроения, да мы и без того уже были на эмоциях от приезда, поэтому я не стал его грузить ещё и своими переживаниями и мыслями. Взяв с него обещание хотя бы позвонить, я распрощался со всеми и, прихватив чемодан и рюкзак, отправился до пригородных автобусов, чтобы сразу уехать в Эспоо, потому что я до сих пор не удосужился озаботиться поиском проживания поближе к цивилизации. Да и семья меня уже заждалась, они хотели дружно собраться и встретить меня, но весь этот невероятный праздник я планировал оставить на завтра, чтобы посвятить остаток дня отдыху от дороги.

***

      Время с семьей всегда трогательное и ностальгическое, но изматывающее. Я выдержал в своем доме детства только один день: после моего впечатляющего рассказа о туре, о парнях, краткой сводке об Алекси, ведь рассказ о Бодом, в котором не фигурирует он — это только половина истории, родители, особенно мать, сразу стали спрашивать меня о моих планах на жизнь, ведь молодому человеку вроде меня когда-нибудь всё же нужно было начинать думать о будущем и получать образование. Вопрос встал о том, когда я планирую все эти развлечения заканчивать, и это меня вводило в полнейший ступор. У меня были вполне адекватные деньги на существование, я не нищенствовал, не нуждался в финансовой помощи и даже помогал семье сам, но мать только видела во мне беспомощного ребёнка, не знающего, куда он идёт, чего хочет, а главное — когда же он найдет «нормальную работу». Ни о чём подобном я не мечтал и начинать не планировал. Я не понимал, почему её так заботит эта тема, ведь именно её стараниями меня запихнули в музыкальную школу. У меня медленно складывалось всё, чего я хотел: друзья, призвание, даже какая-никакая известность. Под конец вопрос встал об отношениях, построении семьи и так далее по списку, и я больно прикусил себе язык, потому что эта тема казалась мне совсем нелепой и неуместной с моей перспективы, во всяком случае, в данный момент. Хотя, конечно, ни в какие подробности почему именно я не вдавался. Антти, тоже присутствовавший на семейном собрании, с пониманием слушал мои «не знаю», «меня это сейчас не интересует» в ответ на родительские беспокойства по поводу всего, что у меня происходило. С братом на этот счёт проблем никогда не возникало, ведь он тоже хотел рубить метал и жить весело, по образу и подобию всех великих рок-звёзд.       Ночевать я поехал к нему, там мы могли как следует наговориться, без определенного рода цензуры во имя спокойного сна родителей. Мы засели у него, закупившись напитками и снеками, и стали болтать под размеренный звук телевизора, где показывали какую-то бесячую кулинарную программу.       — Как там Лайхо поживает? — вполне закономерный вопрос от Антти. Мне даже немного обидно: кого он больше ждал из тура, брата или случайного знакомого, поощрившего его занятия гитарой?       — Здравствует и пьянствует, как и всегда, — отвечаю.       — Нам надо в Warmen его позвать, — произносит тот. — Был бы отличным вокалистом.       — У Алекси и без нас забот по горло, поверь, — тут чистая правда, даже я это на себе уже ощутил, и не в первый раз. — Но пару песен может и запишем. Да и вообще, не на одном же Алекси мироздание зиждется. Если думать не только про инструментал, но и про лирику, то я даже больше склонялся к тому, чтобы позвать на вокал девушку, у меня была пара знакомых, которые могли бы быть заинтересованы в проекте. Лайхо мог бы сгодиться в качестве отличного пиара, но мне не хотелось связывать и сайд проект его постоянным участием, ведь тогда пришлось бы ужимать Бодом, а это всё же мой и его основной фокус.       — Если ты так по нему скучаешь, приходи на афтепати, — добавляю я.       — Да уж... — тянет Антти. — Читал я про ваши буйства, должно быть весело. Интересно, что же он такого в Интернете вычитал? И как много? В любом случае, что бы он там про нас не прочитал, меня его мнение заботило не в первую очередь.       Мы включили DVD с каким-то совершенно комичным ужастиком, который был больше отвратительным, чем страшным. От мыслей об Алекси даже тут избавиться не получалось, ведь ему всегда, парадоксально, нравились фильмы ужасов.       Он не звонил на следующий день. Не позвонил и потом. Очень занят, думаю я, даже не может узнать, как у меня дела. К концу недели, как я и предполагал, меня утомило плевание в потолок с периодическими поползновениями в сторону синтезатора. Я повстречался со всеми друзьями, с которыми хотел, а лежать перед телеком и смотреть какой-нибудь дрянной ситком мне уже совсем никакой радости не приносило. Я то и дело крутил в руке телефон, думая, звонить ему или нет. Ждал, может, он хоть смс отправит. Накручивал себя неприятными мыслями, подходил к инструменту, наигрывал что-то, что казалось унылым и совсем не подходящим профилю группы, даже моей собственной. Неужели мне действительно настолько нечем себя занять, что я уже места не нахожу без постоянного присутствия Аллу? Это ведь совершенно неадекватно, постоянно думать только о нём, у меня ведь есть и своя собственная жизнь, с ним не связанная. А была ли она на самом деле? Мне уже начинало казаться, что и здесь я себя тоже мастерски обманывал. Всё же беру трубку и выбираю его номер: он почти первый в телефонной книжке. Сбрасываю. Играю ещё пару аккордов, достаю сборник нот с джазовыми композициями, приступаю к «The Wind» Кита Джарретта. Сразу чувствую, как вокруг меня запахло музыкалкой: будто летом выкрашенные в нейтральный цвет стены, отсыревшая штукатурка и скрипящий деревянный и весь в занозах паркет, половицы которого недвусмысленно проседают после каждого шага. Нет. Убираю руки от инструмента и снова берусь за телефон, звоню Алекси и слушаю гудки. Абонент занят на другой линии. Блять, откидываю телефон на одеяло неподалеку стоящей кровати. После выходных уже нужно репетировать каверы... С кем он там треплется? Криво нажимаю на клавиши, уже не играя ничего конкретного. Просто какие-то неприятные созвучия. В одиночестве моей квартирки становится совсем тошно. Думаю, кого бы позвать. Падаю на кровать, снова принимаясь за телефон, ищу в контактах имя хотя бы одного человека, которого я бы хотел видеть сегодня вечером. Список доходит до конца и повторяется, и я опять останавливаюсь на его номере. Если он сейчас не ответит, я закажу себе пиццу и точно позову кого-нибудь ещё. Или поставлю кино. Или сделаю что угодно ещё, ведь у меня куча занятий на примете. Звоню снова. Линия освободилась, ну неужели, думаю я, он ведь может и три часа висеть на трубке. В конце концов он всё же отвечает.       «Алло, Янне? Чувак, извини, я не мог отвлечься».       «Всё нормально, — вру я, лишь бы он не подумал, что я тут совсем от отчаяния загибаюсь. Ведь у меня же полноценная, наполненная яркими событиями жизнь. — Занят сегодня?»       «Вообще, да, я даже толком дома побыть не успел, — слышу смех на том конце. — Всё в порядке?»       «Да, супер. Ты не сможешь выкроить час-два до репетиций?»       «У меня не получится. Про меня будто резко весь мир вспомнил. Не расстроишься?»       «Забей, все отлично. Встретимся там. Во сколько?»       «К часу в студии. Яска приедет позже, но мы хотя бы просто разогреемся перед тем.»       «Окей, тогда до понедельника?»       «До понедельника». Я набираю Антти и зову его есть пиццу и смотреть ублюдские фильмы.