Часть 8
7 октября 2023 г., 02:53
Вечеринка в самом разгаре. Здесь так много народу, что жарко даже под кондиционерами, а официанты не справляются с тем, чтобы убирать массу пивных стаканов со столов. Я с нетерпением ждал этого дня, потому что мы наконец-то все вместе опять, и уж впятером-то мы знаем, как друг друга развлечь. Мы сыграли совершенно идиотский концертик и отлично посмеялись. Сегодня здесь все не за музыкой собрались: толпа просто хочет нажраться и потанцевать, погорланить в караоке, ну и на нас поглазеть, а наша музыка тут только для того, чтобы отвлечь нас самих от чрезмерного потребления алкоголя. Мимо меня проходит куча незнакомого народа, тут фанаты, тут простые посетители клуба, случайно попавшие на закрытый вечер, я встретил даже пару коллег по музыкальному бизнесу: они поздравляли с окончанием тура и говорили, что наш последний альбом — это шедевр по всем фронтам. Вечеринка подразумевала самые нелепые наряды, кто-то даже выдумал себе сумасшедший грим; у меня на шее болталась какая-то гавайская мишура, фанаты нацепили на меня кучу светящихся браслетов — цирк уехал, а клоуны остались, но мне всё это чертовски нравилось. Ну неужели это хуже, чем гнить дома? Роопе делится со мной пивом, мы обмениваемся шутками и нам становится всё лучше и лучше. Через час меня уже никто не узнает, потому что я, скорее всего, съеду с катушек и пойду голым купаться в снегу. Ну или в земле, ведь сейчас только начало сентября.
— Погнали на Бодом! — ору Роопе в ухо, чтобы он расслышал меня за грохотом музыки.
— Да, дружно там утопимся! — хохочет он, и я вместе с ним.
Внезапно музыку глушат, но никакой тишины не возникает за гулом человеческих голосов и смеха. Становлюсь так, чтобы у меня был обзор на сцену, и вижу, как Лайхо криво взбирается туда прямо из зала, расплёскивая коктейль из стакана, находящегося у него в руке.
— Кто его туда выпустил? — весело кричит голос из толпы.
Алекси берет микрофон и барабанит пальцами по нему, а ведь сам же знает, что это плохая идея, но, когда усиленные стуки по мембране убеждают его в том, что он работает, фронтмен принимается вещать.
— Эй, помолчи-ка, это наша тусовка, — смеётся он в микрофон, и некто отвечает ему неразборчивым криком. — Я вообще хотел ещё раз поблагодарить всех за то, что вы сегодня пришли разъебать Тавастию под эгидой славного имени Children of Bodom. Так давайте же как следует здесь оторвемся: всем бухла за наш счёт!
Народ весело воет, вторя ему, а он издает свой знаменитый по песням рычащий боевой клич «yeah-yeah» и спрыгивает обратно в зал, где все, кто попадается на его пути, обнимают его, хлопают по спине, выражая свой бесконечный респект. Стереосистема клуба вновь разрывается от музыки, свет мерцает дикими вспышками, а я вижу, как Лайхо пробирается к бару, где уже тусуются все остальные участники, стремясь в честь организаторской привилегии первыми получить очередной шот. Алекси встаёт у барной стойки и в один заход выпивает всё, что оставалось в его стакане, и со стуком ставит его на бар. Он делает очередной заказ, по его движениям я могу сказать, что он уже изрядно пьян, и когда бармен дает ему два новых коктейля, мне начинает казаться, что скоро ему потребуется компаньон, который будет держать его волосы, пока он сам будет вываливать содержимое своего бездонного желудка в ближайший унитаз. Я попадаюсь ему на глаза, и он довольно быстро пристраивается ко мне, отдавая один коктейль.
— Янне, я рассчитываю, что ты сегодня напьёшься как последняя скотина, понял? — он смеётся и обнимает меня, дёргая за висящие у меня на шее «украшения», я обвиваю его рукой в ответ, он что-то кричит бармену опять, а потом снова поворачивается на меня.
— А ты ещё во мне сомневаешься? — запальчиво кричу я ему, и мы смеёмся.
— Давай на брудершафт, — слышу его предложение, и мы скрещиваем руки, задирая стаканы над головой и понеслась. Он глотает выпивку с выработанной годами сноровкой, я стараюсь угнаться за ним, и мы останавливаемся уже ближе к середине стаканов.
— Эй, эй, — он вылавливает проходящую мимо знакомую. — Ты говорила, что накрасишь меня!
— Прямо здесь? — девушка останавливается, рассматривая нас обоих и прикидывая, насколько удобно будет делать Алекси макияж у барной стойки.
— Блять, а где ещё? — ржёт Алекси, поглядывая на меня и явно не желая лишаться моей компании.
— В туалете, там удобнее.
Блондину требуется меньше секунды, чтобы определиться.
— Давай, только быстро, — торопливо отвечает он и гладит меня по спине. — Янне, я сейчас вернусь, не уходи отсюда.
— Да никуда твой Янне не денется, — смеётся девушка, улыбается мне, и они под ручку уходят в сторону уборных.
У меня уже так кружится голова, что весь этот диалог облетел меня за секунду, как вихрь. Пока гитарист занят, я подхожу к Хенкке, изображая из себя совсем пьяное животное, хотя между притворством и реальностью уже почти не было никакой разницы.
— Как тебе вечеринка?
— Это очень круто! — криком отвечает Хенкка, в его руке тоже какой-то коктейль, но выглядит он явно сильно трезвее, чем ощущал себя я. — Это наша лучшая пока что, разве нет?
— Близко к тому, — соглашаюсь я, продолжая потягивать свой напиток.
Минут через десять Алекси появился снова, в компании той девушки, с которой он ушёл, и тут я подумал, что по его состоянию и внешнему виду можно отмечать ключевые стадии любого мероприятия: пока он одет в свою одежду, близок к трезвости и на его лице из макияжа только черная подводка — это только начало, предвещающее возможное буйство и веселье. Когда он раздевается по пояс, уже немного набравшийся, это ещё его «рабочая» фаза, он ещё может связно разговаривать и как-то играть на гитаре, если публика и его собственное «я» того требуют. А вот когда на нём появляется что-то подобное тому, как он одет сейчас... Это, видимо, уже кульминация. Ну, а по завершении вечеринки он традиционно блюёт с балкона, или в унитаз, или на кого-нибудь, кто неудачно встал рядом. Что он нацепил? Подруга одолжила ему короткий черный топ, открывающий низ его живота и держащийся на бретельках, завязанных у него позади шеи. Он слегка вычурный, с кружевами на глубоком декольте, а на нём смотрится даже более вульгарно, чем на ком угодно ещё. Я заставляю себя посмотреть повыше этого топа, и только теперь замечаю творчество, воплощённое на его лице умелыми руками его подруги: у него на губах отвратительного цвета помада, стереотипно розовая, я, кроме фильмов, нигде не встречал людей, которые бы решились на такой цвет; глаза подчёркнуты тенями пошлейшего синего оттенка, какие носят только очень несчастливые пожилые продавщицы в полуночных супермаркетах. И всё это приправлено стразами и обилием блестящей пудры. Он выглядит как, извините за неполиткорректность, проститутка, причем таких, боюсь, мы даже на трассах не встречали. Да и не то что бы нам требовались подобного рода услуги, мы приличные люди, кто бы что ни думал. Не понимаю, что со мной не так, он выглядит ужасно, но... он просто очень красив, и даже самый ушлый макияж его не портил, а будто бы только подчёркивал особенности его внешности.
— Не спрашивай, он сам всё это выбрал, — оправдывается передо мной девушка. Да, за такое действительно стоит извиняться.
— Я другого от него и не ждал, — смеюсь я в ответ, и это вполне искренне. Только очень пьяный Алекси мог решиться на подобный пиздец.
Хенкка, стоящий рядом, чуть не выронил напиток, когда обернулся и увидел нашего гитариста.
— Матерь божья, — Сеппяля прикрывает рот ладонью. — Что с тобой?
— Да охуенно же, — говорит Алекси. — Я попросил её сделать мне самый блядский мейк, на который она способна.
Слышу, как у бара присвистнули в его сторону. Он что, серьёзно будет так ходить до конца вечера? Шутки шутками, а мне немного страшно, не получит ли он в лицо от какого-нибудь странного человека. Алекси, правда, в привычной манере показывает средний палец в сторону свиста, но он явно наслаждается каждой секундой внимания к себе.
— Я для тебя старался, — говорит он, подходя ко мне совсем близко, а я растерян настолько, что даже не знаю, чего от него ожидать. — Хочешь меня выебать?
Встряхиваю головой, не знаю, правильно ли я понял его слова, но то, что я услышал, заставляет меня опозоренно зардеться. В этот момент меня как будто резко выкинуло в кошмар, напоминающий порно в жанре хоррор. Мне совершенно нечего ответить ему, даже шутку подобрать не могу, как он вдруг подаётся мне навстречу и очень грубо целует меня, так, что мне даже потребовалось слегка опереться на стойку, лишь бы устоять на ногах. Я вообще, чёрт возьми, не понимаю, что происходит. По бокам от нас стали загораться вспышки мобильных и фотоаппаратов, а Алекси продолжает настырно лезть мне в рот, это парализует меня настолько, что я и моргнуть не могу без волевого усилия. Мне радоваться? Мне злиться? Что мне делать? Я упираюсь рукой ему в грудь, пытаясь как-то умерить его пыл, слышу более громкий свист и визги восторга по сторонам, чувствую, как его помада мажет мои губы, и в конце концов всё же останавливаю его, оттолкнув немного сильнее. Толпа аплодирует, будто мы снова песенку им сыграли, а Лайхо смотрит на меня совершенно потерянно. Видимо, не такой реакции он ожидал.
— Ты чего? — читаю по его розовым губам, музыка заглушает его слова.
Меня пробирает дрожь и непонятная паника. Я не могу себе объяснить, откуда это взялось, но Алекси кажется в этот момент совершенно чужим, неизвестным мне человеком, ощущение его губ хочется стереть вместе с помадой. Мне кажется, я сейчас расплачусь, что-то я совсем от алкоголя в последнее время плаксивый, но ситуацию срочно нужно спасать, ведь все смотрят на нас, да, я знаю, что всем искренне поебать, что между нами происходит, мне просто нужно спасти себя и его от этой гигантской нелепости. Кричу бармену, чтобы дал мне стопку водки, стекляшка подъезжает мне почти сразу же, я опрокидываю её не задумываясь и жестко хватаю Лайхо за его тоненький топ. Он почти падает в мои объятия, потеряв равновесие, и я глубоко целую его, не ощущая ничего, будто мои губы превратились в пенопласт. Долго это не продолжается, хотя я чувствую, будто он и не особо против, но как только мне показалось, что всё теперь нормально в глазах десятков наших зрителей, я тут же отстраняюсь от него и допиваю то, что осталось от коктейля.
— Пиздец в вас страсти, — говорит чей-то женский голос, этим словам опять кто-то свистит, свет мерцает, музыка орёт, это абсолютная вакханалия, и разукрашенное лицо Алекси, сбитого с толку, всё ещё стоит у меня перед глазами. А я хочу сбежать. Как только зеваки рассредоточились по бару, я сразу же предпринимаю попытку побега. Уходя, вижу, как Хенкка кидает на меня странный взгляд, Яска что-то кричит мне, но я даже не пытаюсь разобрать, что именно, Роопе хмурится, не понимая, куда я направляюсь, а у меня цель одна — запереться в кабинке туалета как подросток. Рывком открываю легко поддающуюся дверь в объединённую для женщин и мужчин уборную и встаю около ряда раковин, трясущимися руками пытаясь набрать себе воды и хотя бы умыться и отдышаться. У меня в глазах стоят слезы, хотя я не до конца отдаю себе отчета в том, откуда они взялись и почему они взялись, и почему мне больно сейчас, и почему мне не понравилось так целоваться, ведь мне всегда нравилось и всегда будоражило, и возбуждало, и Алекси ведь мой самый близкий человек, а отчего он сейчас кажется таким, блять, далеко и наглухо отбитым? Я оседаю на корточки рядом со стеной, слышу собственный стон, предвещающий очень глубокое и больное рыдание, и когда я сажусь, сушка для рук над моей головой автоматически срабатывает от движения в районе сенсора. Тёплый воздух пару секунд выдувается на мои волосы, а я думаю, что лучше бы я уехал, чем продолжал делать вид, что эта вечеринка может меня ещё чем-то порадовать. Прямо сейчас ищу телефон в кармане, чтобы вызвать такси, но я, похоже, неосмотрительно забыл его в куртке в гримёрной. У меня по щекам текут слёзы, ну что же я за придурок, которого задевают такие глупости, а ведь правда, что произошло? Он поцеловал меня, как обычно. Только на этот раз мне не понравилось. А с чего бы мне должно было понравиться? Ему ведь просто хочется внимания всех вокруг, а я очень удачно всегда ошиваюсь около него, так почему бы и не развлечь скучающий народ в очередной раз? Почему Алекси удивился, что я ему не ответил? Может потому, что для него каждый раз, когда мы целовались перед всеми на вечеринках, выглядел вот так? Зачем он пошутил про еблю, и зачем этот цирк с косметикой? Зачем его блядский топ? Это для меня, для фанатов или он сам кайф с этого ловит? А если это для меня, то почему необходимо было так по-свинячьи нажираться, чуть ли не падая лбом в пол, и почему вокруг нас была такая толпа? Блять, я не хочу, чтобы мои мысли были правдой, я хочу, чтобы это была просто дурацкая неловкость, просто невовремя, не как обычно, не очень чувственно, да и просто тупо. Он использует меня. Нет, он не может это делать. Он просто не понимает, что для меня это значит.
Дверь скрипит, я знаю, что он пришёл, я понимаю это по звуку его неровной, но обеспокоенной походки. Глаза на него поднимать не хочу. Да будь ты хоть в десять миллионов раз красивее с помадой и тенями, да будь ты хоть сраным ангелом во плоти, я меньше всего хочу тебя сейчас видеть.
— Янне, что случилось? — взволнованно спрашивает Алекси, приседая ко мне и касаясь ладонью моего колена.
Быстро смахиваю слёзы. А с другой стороны... насрать. Пусть видит, что он делает. Пусть думает над словами прежде, чем их произносить, и прежде, чем делать что-либо, даже если нужно просто в носу поковырять. Он падает на колени рядом со мной и обнимает меня за плечи.
— Янне, говори, что произошло, пожалуйста, — тараторит он.
Чувствую внутри себя стремительно увеличивающийся кусок льда. У меня появилась мысль. Чудовищная. Но как только она зародилась, начиная обрастать смыслом, расширяться и формироваться, мне показалось, что не озвучить её теперь просто невозможно.
— Янне, Янне, — Алекси гладит меня по плечам и по голове, прижимает меня к своей груди, выставленной напоказ благодаря декольте женской маечки. — Янне, умоляю, расскажи мне всё.
— Наверное ты прав, что это не может больше так продолжаться, — говорю я леденящим мой собственный разум голосом. — Алекси... Я больше не могу работать с тобой. Я ухожу из Бодом.
***
В ушах звенит от тишины, повисшей в туалете. — Что? Я молчу. Не знаю, что я несу, что я творю, но похоже, вернуться на десять секунд назад уже нельзя. — Что ты сказал? Облизываю губы, солёные от слез. У меня всё лицо в моих соплях, слезах, чём угодно, я отвратительно выгляжу, пачкаю всем этим добром Алекси, который до сих пор прижимает меня к себе. — Маркку Уула Алекси Лайхо, я больше не играю в Children of Bodom. Он ослабевает, отпуская меня, и валится на стену. — Нет, — шепчет он, не моргая смотрит сквозь меня. — Нет. Этот взгляд, адресованный чему-то позади моего плеча, пронзает меня насквозь, и я не могу добавить ничего к тому, что уже сказал. — Я тебя не отпускаю, — у него задрожал голос. — Только попробуй... я тебя из-под земли достану, я буду к тебе во снах приходить, я знаю, где ты живёшь, ты от меня, блять, не скроешься. Я встаю, очень неуклюже, и вытягиваю из держателя несколько салфеток, чтобы стереть с лица остатки истерики, а он всё так же сидит на грязном от сотен ботинок кафеле, лишь отдаленно напоминая самого себя. — Янне, ты меня слышишь? — зовёт он, а я умываюсь, мою руки, смотрю на свою опухшую морду в зеркало. Я не знаю, кому из нас от этого хуже. Неужели я серьёзно всё это сказал, неужели мать права и мне действительно придется озаботиться вопросом «нормальной работы», ведь Warmen даже близко не стоит по популярности с Бодом, мне придется подзапариться, чтобы двигать это всё в одиночку, без гонораров, которые я получал за продажи альбомов и за выступления сейчас. Мне, блять, неоткуда взять денег, чтобы поставить свою группу на ноги. Только то, что осталось после этого тура, этих средств много, но они ведь закончатся через два или три месяца, если я начну активно раскручивать Warmen. «Ещё не поздно вернуться назад, Янне,» — звучит у меня на подкорках глас благоразумия. Скажи, что слишком пьян, скажи, что эмоции нахлынули, ведь ничего страшнее ухода из нашей группы на свете нет, я не могу испортить свою жизнь так же стремительно ни одним другим действием, как я это делаю сейчас. И дело ведь не только в деньгах, да и далеко не в деньгах, просто эта группа — моя жизнь, здесь мои люди, мои братья, с которыми я готов пройти через самое глубокое, зыбучее, кипящее дерьмо, ну и конечно, где я найду такого гитариста, как Алекси, просто такого друга, как Алекси, такого любимого человека, как... Правда то, что он вытворяет в последнее время, такого мне и задаром не надо. Однако, если рассуждать здраво, нельзя всё же умалять его заслуг, нельзя просто взять и списать его со счетов, ему я обязан своим музыкальным стилем, который не поощряла музыкальная школа, ему я обязан... своей жизнью. Ведь мы с этого и начали. Но, чёрт возьми, это не даёт ему права обращаться так со мной. Как бы бесконечно нежно я его ни любил, мне нужно было собраться с силами и проявить хотя бы крупицу характера. Даже если эта крупица стоит мне карьеры, видимо. Я что, серьёзно готов пожертвовать колоссальной плодотворной работой на протяжении шести лет существования группы, и десяти лет перед тем, все годы, которые я горбатился над пианино, плакал, когда преподаватель бил меня по пальцам линейкой, потому что я не умел красиво и правильно держать руки? Ради того, чтобы поиграть в героя сейчас, «побыть мужиком хоть раз», как иногда не стесняла себя в выражениях мать? Да, хорош мужик, пускает пьяные сопли на кафель какого-то панк-клуба и в режиме реального времени рушит все, к чему он шёл. Даже не замечаю, как Алекси вспрыгивает на ноги, будто открыв в себе второе дыхание. Он хватает меня за грудки и придавливает к плиткам, да так сильно, что я и вправду удивляюсь: в чём всё это прячется, в каких тайниках его физиологии? Глядя на него, сомневаешься, что он пивную банку может сам открыть. — Янне, — он рычит, сдавливая меня так крепко, что у меня из лёгких с кашлем выходит весь воздух. — Янне, ты совсем... Кажется, он не выносит собственной ярости, потому что я замечаю, как голубые глаза, обруганные этими сраными, сучьими тенями, наполняются влагой. Его хватка на мне ослабевает, но я ещё долго буду чувствовать след от его ногтей. Прилив энергии исчерпан, у него из глаз брызнули горячие слёзы, и он сгибается пополам, прямо передо мной становясь всё меньше, превращаясь в совсем беззащитное существо, слабо напоминающее его обычный воинственный облик. Я смотрю на него, совершенно не узнавая, и меня пугает та околдованность, с какой я наблюдаю его боль: я никогда не видел, как он плачет. — Ты не сделаешь этого со мной, — говорит он глухо, роняя слёзы на пол, я слышу, как крупные капли монотонно бьются о плитку. Мне больно смотреть на него. Я хочу отвести взгляд от образа, где он, не дыша и потеряв над собой контроль, отдается слабости. Что же я наделал. — Аллу, — я пытаюсь поставить его обратно на ноги, но он, кажется, никак не реагирует на внешний мир. — Ты, блять, наверное пошутил, — он громко задышал, но быстро взял себя в руки. — Почему? Мне кажется, ещё один взгляд на него я не вынесу. — Я... — пара секунд, чтобы собраться с мыслями. — Меня слишком ранит то, что между нами происходит. Это тяжело, дружище, не знаю, как тебе. — Ты больше не хочешь? Я ведь перестану, просто скажи, это ведь нетрудно, сказать мне, чтобы я остановился, Янне, это, блять, самая простая вещь, которую ты можешь сделать... — он забирается пальцами в свои волосы и натягивает локоны на кулаки, будто пытаясь себя этим успокоить. Новый поток слез опять смачивает его лицо, но он быстро вытирает их тыльной стороной ладони. — Если ты хочешь, я не знаю, чтобы я отъебался, как угодно, так просто скажи мне, пошли меня на хуй, да? Скажи, чтобы я шел на хуй, и всем будет прекрасно, я тебя прекрасно пойму, но группа-то тут причем? Кладу руку ему на волосы и мягко перебираю светлые пряди. — Аллу, дело в том, что я не хочу, чтобы ты прекращал, — блондин смотрит на меня пустыми глазами. — Я не могу больше притворяться, что эти шутки мне безразличны. Я совсем... я совсем не понимаю тебя, ты мне отказываешь, а потом у нас всё снова замечательно на один день, а сегодня ты... ты с ума сошёл, ты сказал кое-что из ряда вон выходящее, это уже слишком. Я просто не справлюсь, если наши отношения продолжатся в таком формате. Он, наконец, поднимается с пола. Наверное, от алкоголя ощущение, что кафель там очень мягкий. — Давай, давай просто... — он берет лицо в руки и закрывает глаза, чтобы сделать пару глубоких вдохов и выдохов. — Ты пьян, я пьян, это никакого результата не принесёт. Мы протрезвеем и поговорим, я обещаю, просто... Группа умрёт без тебя, я не стану играть без тебя, ты понимаешь это? У меня рука не поднимется взять кого-то на твоё место, и мне совершенно похую, как хорошо чувак мог бы играть. Я, блять, скорее сам Бодом распущу, чем буду искать тебе замену, ты услышал? Больно кусаю себе губы. Ну не может же он врать мне в таком аффекте. Я хочу слышать это снова и снова, что я нужен ему хотя бы как коллега, что я важен для него, и что нет ни одного претендента, который мог бы конкурировать со мной за место рядом с ним на сцене. Не могу удержаться и заключаю его в объятия, а он сжимает меня, кладёт голову мне на плечо и выдыхает какие-то несвязные слова мне в шею. — Ведь ты понимаешь, почему это происходит сейчас? — упавшим голосом спрашиваю я, гладя его и прижимая крепче к себе, будто хочу сделать его частью собственного тела. — Я тебе клянусь, Янне, мы поговорим. Я тебя ни на шаг не отпущу, будь я проклят... Сдаётся мне, что сейчас его потянет целоваться опять, и я угадываю, потому что он слишком однозначно убирает мои волосы за спину, и я уже чувствую, как меня обжигают его губы с остатками помады на них, и я так хочу поддаться этому чувству, я достаточно пьян, чтобы не сопротивляться самому себе, чересчур соблазнительно выглядят завязки его топа, хочется потянуть за них и медленно спустить лиф вниз и трогать его, бессвязно и хаотично, но сейчас, наверное, момент для этого абсолютно неподходящий. Я мягко беру его за плечи, с сожалением отрывая его от моей шеи. — Сперва клятву исполняй, а потом уже вся эта пьяная романтика.
