Созвездие Кассиопея

      "Мы не были влюблены друг в друга, мы просто предавались любви, вслед за тем впадали в молчание и, пока мы смотрели друг на друга, ощущали: это и есть время. В конце концов моя Дарья вставала и начинала слоняться по комнате. Не раз я видела, как она с восхищением разглядывала в зеркале своё тело, приподнимая груди ладонями, как на сирийских статуэтках, и медленным взглядом словно оглаживала кожу. И я не могла устоять перед желанием позвать её и почувствовать, как она снова со мною после того, как только что целое мгновение была так одинока и так влюблена, уверовав в вечность своего тела.       Иногда, ленивая и сонная после любви, я лежала, омываемая каким-то медленным, ласковым потоком ощущений и неторопливых мыслей; пребывая внутри этого потока, я не знала наверняка, говорила ли я вслух или просто принимала в своё сознание слова, рождаемые этими ощущениями и мыслями.       В сплетении тел равны вы или нет—становится неважным. Я просто буду жить дальше. Вот так. Здесь мое место. Я убеждала себя, что это не любовь, но всё же нередко мне мечталось о чем-то идеальном, о мирах, где мы могли бы всегда быть вместе, и я наполовину верила в осуществимость того, о чем мне так мечталось. «А вот если бы мы с тобой...» — говорила я и продолжала говорить, конструируя возможность, едва ли намного более привлекательную, чем наше нынешнее положение".       Они обе знали, не высказывая этого вслух, что возможности, которые они изобретали и обдумывали, — своего рода ритуальные жесты во славу их чувств и той жизни, что была у них тогда.       А жизнь эта была такой, какой ни та, ни другая раньше и представить себе не могли. Их влечение друг к другу переросло в страсть, а та — в глубокую чувственность, обновлявшуюся день ото дня.       — Любовь и книги, — сказала однажды Милена, смотря на снесённые ими в порыве страсти принесённые ею в их убежище стопки книг. — Что ещё нужно?       И Дарья, вспомнив, как пару дней назад та в её растянутой от постоянной носки и стирки домашней футболке читала ей одно из своих любимых произведений, положив голову на её колени, подумала, что ровно так оно и есть, что это одна из истин, которые она, пребывая в том доме, узнала.       Ибо их жизнь в то тёплое лето и по-особенному согревающую осень всегда сводилась к любовной близости и последующим душевным разговорам.       Она, Дарья, ещё помнила вкус тех задыхающихся бесплодных поцелуев и как стучало сердце её девушки в унисон с её собственным. Раз, два, три, четыре — стучало сердце, едва поспевая за тиканием стрелок настенных часов — раз, два, три… Раз — и она начинала дышать всё ровнее, поцелуи становились уверенней, настойчивей, и она больше не слышала тиканья стрелок настенных часов, и в ушах отдавались только быстрые, непрерывные толчки её собственной крови.       Нередко она вспоминала их первую совместно проведённую ночь в месте, где над потрёпанным матрасом была протянута старая гирлянда, приклеенная на полулипкий скотч, едва державшийся на стене на одном лишь добром слове. На ней ночлежничали мухи, от них же к потолку была протянута пряжа паутины. Дарья лежала на голой прохладной Милениной руке с неприкрытой одеялом грудью и смотрела в потолок на тусклый свет тёплого цвета огоньков, освещающих небольшую часть пространства, придавая рыжим, запутавшимся волосам юной девушки ещё более яркий оттенок. Перевернувшись на бок, Дарья согнула одну руку и положила под свою голову, а другой — огрубелыми от нехватки должного ухода пальцами — перебирала на запрокинутой голове Милены мягкие, как самый дорогой шёлк, кудри, прикрывавшие белое лицо. Отодвинув щекочущие нежную кожу пряди, она огладила её одними лишь подушечками, а после трепетно прижалась сухими от обезвоживания губами к покрывшейся липким потом коже на лбу, затем опустилась пониже и уложила свою голову на небольшую вздымающуюся от глубокого дыхания грудь тихо сопящей девушки, которая в своём сне видела события более чем реальные, проживая тот день снова.

***

      Помню, как спешно и шумно она передвигалась по комнате. Со стороны гневная, но в душе раненая. Такая забитая и испуганная, словно загнанный в клетку зверёк, она металась из стороны в сторону, будто искала выход, которого на самом деле не было, потому что это была вовсе не клетка, а выстроенный ею самой мир, словно купол, где было безопасно и спокойно. Но вот кто-то постучался к ней извне и предложил выйти, к чему она определённо не была готова. Не была готова раздеться, оголить не своё тело, нет, а свою душу. Не думала, что попросят сделать нечто столь смелое так скоро, — испугалась, когда ей сообщили, что вокруг будут те, кто пугал больше всего, те, от кого опасность исходила априори.       — Даш, — взволновано звала её, стоя у стены и ища в ней опору, — Дашенька, постой, прошу тебя, — буквально взывала к ней, в надежде наконец достучаться. В несколько широких шагов преодолев расстояние между нами, я схватила её за руку, остановила и притянула в свои объятия, понимая, что именно это ей и было нужно, когда она прижалась ко мне, чуть не сбив с ног, и уткнулась лицом в мою шею, отчаянно всхлипнула и заплакала, будто очень давно держала это в себе.       — Я не могу, — еле внятно прошептала. — Не хочу идти туда, я не хочу!       Мне было так невыносимо больно видеть её такой раздавленной, но хуже было то, что я даже представить себе не могла, что же она чувствовала и насколько сильно ей было тягостно, и потому совсем не понимала, как мне помочь ей.       — Они здесь, чтобы показать тебе, насколько ты красива, Даш. Художники будет видеть в тебе не объект вожделения, а женщину, что запечатлеют на своём холсте, потому что она невероятно прекрасна, — говорила ей я, с трудом подбирая подходящие слова. — Ты в безопасности здесь. Поверь мне, Даша.       Я медленно гладила её по голове, успокаивая проявлением нежности и словами поддержки. Она очень сильно переживала, но какой же невероятно сильной она была в моих глазах, когда сама отстранилась от меня и сказала, что постарается сделать всё возможное, чтобы победить свой страх. Она вела меня к залу за руку, остановившись у него, ещё раз посмотрела на меня и бросила короткое: «я пошла», и тут же удалилась, чтобы как можно скорее оказаться внутри и стало поздно отказываться от задания, выполнить которое было поистине важно.       Помню её разбитое выражение лица и влажные от накатывающих слёз глаза, которые жалобно смотрели куда-то вдаль. Она словно молила о скорейшем окончании того действа, что давило на неё немыслимой тяжести грузом, как и вся царившая в той комнате атмосфера. Я была с ней каждую секунду того времени, что ей пришлось провести в том диком стрессе, пусть и меня там не было — попросили удалиться, чтобы не мешать съёмкам, будто для нас обеих всё это не было чем-то большим, чем любое другое испытание. Но это было. Моё сердце разрывалось от сочувствия и боли при взгляде на «такую» Дашу. Она впервые открылась настолько — сначала для меня, а потом и для всех остальных. Она в самом деле обнажила свою страшную и кровоточащую рану, неспособную залечиться самостоятельно, и которую неспособно залечить время. Мне так хотелось помочь и хотя бы на время остановить эту сочащуюся алую кровь белоснежной тканью своей чистой рубашки, чтобы отвести мою Дашу туда, где ей смогут помочь, и к тому, кто будет в силах это сделать.       Почувствовав острую необходимость подышать свежим воздухом и прийти в чувства, чтобы успокоить всё сильнее нарастающее волнение, я вышла на улицу и глубоко вдохнула приятную дневную свежесть. Было совсем немного прохладно, но зато очень светло. Не описать, как мне нравилось, когда солнце буквально слепило глаза, освещало всё вокруг и делало это с поражающим великолепием прекрасным. Всё ещё зелено, всё ещё ярко. Я прикрыла свои глаза и подняла голову к солнцу, подставляя его под едва греющие солнечные лучи. Ветер обдувал моё тело, покрывшееся мурашками от прохлады. Одежда ничуть не соответствовала погоде. Расстёгнутая на три верхние пуговицы тонкая белая рубашка из хлопковой ткани с закатанными по локоть рукавами была чрезмерно велика, потому что мне было привычно носить вещи размера намного большего, чем мой собственный. Широкие светло-бежевые льняные шорты длиной чуть выше колена развивались на ветру, холодя кожу на моих ногах.       — Ты чего здесь? — спросила будто вечно сонная Светлана, словно только что вставшая с постели, щурясь и обнимая себя руками, пытаясь согреться, что получалось с трудом, даже несмотря на надетую ею тёплую толстовку.       — Отдыхаю, — честно ответила я и улыбнулась очень приятной мне девушке. — Так люблю такие незагруженные дни, когда есть время побездельничать, никуда не торопясь.       — Да, — протянула она, зевая, — согласна. Мне тоже нравится ничего не делать. Можно поваляться в кровати и поспать.       — Тебе бы спать да спать, Свет, — заметила я и посмеялась.       Именно эта моя одноклассница чаще других вызывала у меня улыбку и с самого начала общалась со мной весьма дружелюбно, что всегда располагало меня к ней. Такая добрая и неконфликтная, она всё чаще привлекала моё внимание и вызывала во мне желание проводить с ней времени больше, чем с девушкой, с которой я начала дружить буквально с самого первого дня — Дианой. С каждым днём мне всё чаще начинало казаться, что наши взгляды на жизнь очень сильно отличаются. Мне было непонятно, почему порой она проявляла какую-то необоснованную злость в адрес участниц, с которыми я проводила много времени в силу того, что мы жили в одной комнате, и потому знала, что все они довольно неплохие, я бы даже сказала, что хорошие девушки, которые заслуживали к себе такого же отношения. Однако же я никогда не судила её. Вспоминая себя в подростковом возрасте, я понимала, что тоже порой была такой. Судила тех, с кем не была близка, раздражалась, когда у других не получалось то, что мне давалось легко, но я довольно скоро поняла, что это неправильно, и поменялась, а она ещё нет. Но я не винила её, старалась принимать, потому что она хорошо относилась ко мне, однако чувство, что от раскола, произошедшего между нами относительно недавно, расходятся всё новые и новые трещины, потому что примирение, случившееся между нами, было неспособно залатать его. Тогда я ещё не знала, что мои ощущения меня не подвели, и я действительно была права.       — Ты о чём-то задумалась? — внимательно посмотрев на меня, задала вопрос Света.       — Да, задумалась.       — А там как раз своё испытание проходит Даша..., — начала она, подводя к вопросу, который сильно интересовал её. — Ты из-за этого такая?       — Какая? — я посмотрела на неё в ответ, и грустная ухмылка исказила мои губы, я поняла, что меня раскусили, и больше не было смысла притворяться.       — Глаза у тебя печальные.       — А причём тут Даша?       — Ты мне скажи. Как на вас не посмотри, всё вы друг на друга глядите. Странно всё это.       — Она мне нравится, — призналась я, не желая лукавить. — Должно быть даже слишком сильно.       — Ого, — изумилась Света, приоткрыв глаза, тем самым выражая свою искреннюю удивлённость, вызванную услышанным. — Это не совсем то, что я ожидала услышать, — честно сообщила она. — Думала, что у вас какая-то общая тайна или вы подружились, но, учитывая её характер, тут скорее первое.       — Однако это правда. И я очень за неё переживаю. Она действительно очень груба, но это всё отнюдь не беспричинно. Сейчас она там — плачет и трясётся от страха, а я тут — переживаю за неё и совершаю тщетные попытки найти себе место.       — Я, конечно, всё ещё в шоке, но чётко осознаю две вещи: первое — тебе нужно зайти в дом, потому что замёрзнув, ты с большой вероятностью заболеешь, а второе — почему ты всё ещё здесь, если знаешь, что твоя, — она запнулась, подбирая нужное слово, — "подруга" сейчас нуждается в тебе?       Больше повторять было не нужно. Благодарно коснувшись своей ладонью её плеча, я вернулась туда, откуда пришла, становясь поодаль, и молча, не привлекая к себе никакого внимания, ждала, пока её испытание закончится.       По долгожданном окончании сложнейшего в эмоциональном плане задания, Даша была совершенно измотанной, но в её глазах, прямо смотрящих на меня, читалась признательность и, что самое главное, виделась огромная сила духа. Я нежно обняла её и погладила по спине, после чего она сказала, что переодевшись, она немного поспит и придёт в себя, а после, через час-два, отведёт меня в какое-то место, и это будет сюрприз. Представления о том, о чём шла речь, у меня не было, как и, если признаться честно, предвкушения, потому что казалось, что в таком состоянии она маловероятно преподнесёт мне что-то удивительное.       Оставив её, я вернулась в свою комнату, куда пришла и Диана, чтобы провести со мной время. Я всегда поражалась тому, насколько она талантлива. Такому творческому человеку постоянно хотелось что-то мастерить, и тот раз не был исключением. Она принесла два венка, сплетённых ею из цветов, взятых из букета, что украшал дом, и подарила один мне. Это выглядело прекрасно. Мы долгое время болтали и продолжали бы, но я увидела Дашу, пришедшую ко мне, и вспомнила, что она назначила мне встречу.       — Идём? — спросила она, выходя из своей спальни, переодевшись в привычные ей тёмные вещи — футболку и шорты, и протягивая мне свою руку.       — Да, конечно, — я сжала её ладонь, и она повела меня в неизвестном мне направлении, — так ты скажешь мне, куда мы всё-таки идём?       — Ты сама всё увидишь, — загадочно произнесла Даша, слегка улыбнувшись в предвкушении, давая мне понять, что ей становится всё лучше. — Меня бесит, что те мужики видели тебя обнажённой, — честно призналась она.       — Почему? — спросила я, далеко не сразу осознав, какой глупый вопрос был мною задан, недовольный только лишь её взгляд исподлобья натолкнул меня на правильный ответ.       — Ладно, забей, — сказала она и повернула голову в другую сторону, скрывая румянец, выступивший на её лице от смущения, вызванного резко сделанным признанием. — Мы пришли.       — В кладовку? — недоумевающе спросила я, узнавая место, где я часто скрывалась ото всех, и где мы помирились после последней нашей ссоры.       Не помню, когда впервые наткнулась на эту комнату, что была длиной всего шагов в шесть-восемь, — крошечную клетушку, в которой обитали одни лишь безжизненные да крошечные насекомые и затхлые вещи, снесённые туда скорее всего довольно давно, о чём можно было судить исходя из толстого слоя пыли, что покрывал все поверхности словно плотная простыня. Она имела весьма жалкий и убогий вид. Помещение было до того узким и маленьким, что буквально каждому попадавшему туда человеку казалось, что он вот-вот сожмётся, не оставив от себя ни следа. На грязных отставших от стен жёлтых обоях виднелся нелепый белый цветок с коричневыми чёрточками. Большая неуклюжая софа занимала чуть не половину этой каморки. Эта мебель когда-то была нова, но от этой новизны ничего не осталось, и теперь софу сплошь покрывали пакеты и тряпки. Рядом стояла старая лампа.       Трудно спорить с тем, что в таких комнатушках, которые оказывают угнетающее влияние на психику людей, зарождаются «самые ужасные и дьявольские мысли». Именно в этой каморке я скрывалась от чужих глаз, не понимая, что избавляя себя от влияния общества, делала только хуже, нанося себе вред своими же мыслями и желаниями. Это место словно душило, угнетало меня. Комната казалась неуютной, уродливой. И я действительно не понимала, для чего она привела меня туда, но когда дверь отворилась, я опешила.       Передо мной предстала картина совершенно иная и начала резать мне глаза от яркого дневного света, что исходил из единственного окна, расположенного в центре больше не каморки, а именно "комнаты". Чистые окна преобразили её до неузнаваемости, снятые со стен уродливые грязно-жёлтые обои оголили белые стены, а пол, вымытый до блеска, сделал помещение ещё более светлым, и всё вместе будто увеличило помещение в разы, что делало пребывание там в разы комфортнее, чем раньше. Не было старой пыльной софы и заполненных мусором коробок, одни их которых одиноко стояли в разных углах комнаты, а другие были сложены друг на друга. Теперь на чистом полу лежал тонкий матрас, должно быть, позаимствованный с кровати одной из ушедших участниц.       Мы зашли внутрь, и Даша закрыла за нами дверь на замок, пока я рассматривала незамысловатые предметы интерьера, очевидно заботливо принесённые ею. Несколько цветов в горшках стояли в дальнем углу ближней к двери стены, в то время как с правой стороны была расположена застеленная "кровать", на которой лежал плед в клеточку и две подушки, а над ней висело что-то, что я тогда не успела рассмотреть, потому что все мои мысли сосредоточились на девушке, которая взяла меня за руку и, развернув к себе, мягко и коротко коснулась моих губ. Я поняла, к чему всё идёт, довольно скоро, поэтому, стоило ей только отпрянуть, обвила руками её шею и настойчиво поцеловала, чувствуя, как та распаляется и углубляет поцелуй, делая это так, что у меня начинала кружиться голова от накрывающих меня будоражащих чувств.

***

      В рыжих волосах — зелёный венок. Белоснежная хлопковая рубашка расстёгнута и распахнута. Скатываются капли с грудей и с нежных и розовых, как морошка, кончиков — должно быть холодных. Нет сил терпеть, поэтому тут же она согревает их губами.       — Даша...       Этот отрывистый шепот вырвался у неё непроизвольно и был скорее похож на тихую мольбу, чем на протест.       Она подняла голову. В её тёмных глазах, пытливо вглядывавшихся в её вспыхнувшее лицо, была страсть и растерянность.       — Ты хочешь, чтобы я прекратила? — хрипло выдохнула она.       Милена с силой затрясла головой. Ну нет же, нет. То, чего она хотела, было невозможно выразить словами, и потому та не отвечала, лишь смотрела на девушку и глазами своими отвечала ей на волнующий её вопрос.       До боли в груди очаровательная улыбка, тронувшая её губы, была какой-то неживой, должно быть, от эмоциональной истощённости, и всё же, прежде чем она опустила свои длинные ресницы, Милена заметила, как в тёмных глубинах огромных зрачков сверкнуло удовлетворение. Дарья уткнулась в ложбинку между грудями и стала исследовать её губами и кончиком языка. Тёплое дыхание, скользившее по прохладной коже, поднимало в Милене жгучие волны возбуждения.       Дарья стянула рукава рубашки с её плеч, и мешающая и ненужная им обеим ткань стала спадать. На какое-то мгновение она задержалась на бёдрах Милены, сделав её похожей на ожившую античную статую невероятный красоты, ноги которой были задрапированы белой тканью. Дарья пристально смотрела на неё, переводя взгляд сверху вниз и не оставляя без внимания ни один изгиб её прекрасного женственного тела. Потом тот же путь проделали её руки. Медленно с груди они скользнули на стройную талию, обхватили соблазнительные бёдра и вместе с падающей рубашкой спустились по ногам на пол. Рубашка с шуршанием смялась и накрыла её щиколотки.       Выражение лица Дарьи было таким, словно она испытывала сильную боль. Глядя на него, Милена почувствовала, что с ней творится нечто странное. Она стояла неподвижно, прижав руки к бокам, а где-то в глубине души зарождалась трепетная нежность. Её никогда не боготворили прежде, никогда не возносили и не поклонялись ей. И никогда в жизни она не испытывала такого удивительно сильного желания, которое охватило её тогда, — отдать себя целиком и полностью. Она хотела её, хотела делать то, что ей нравится, хотела быть такой, какая была ей нужна. В этот момент ей вдруг показалось, что она создана именно для того, чтобы отдаваться. Она была настолько взбудоражена и возбуждена, что, казалось, это был единственный способ утолить тот нестерпимый голод своего тела и своей души.       Настойчивые пальцы Дарьи требовательно сжали бёдра девушки, когда она встала перед ней на колени и притянула её к себе. Положив руки на плечи Дарьи и закрыв глаза, Милена запрокинула голову, и сверкающая волна волос упала ей на спину. От влажного и жаркого прикосновения языка, кружившего вокруг пупка, у неё перехватило дыхание. По мышцам плоского живота пробежал огонь наслаждения. Дарья приникла к месту ещё более интимному, и тогда ноги девушки задрожали. Она почувствовала её дыхание, и весь мир вдруг перевернулся с ног на голову. И её понесло куда-то далеко-далеко, в не отмеченную ни на какой карте страну, которой правят одни лишь чувства.       За окном становилось всё темнее, всё уже мир — и вот во всем мире только двое.       Очень тщательно, ни на секунду не отрываясь от своего занятия, она исследовал её тела. Она требовала её ответа, побуждала её, умоляя ответить. Тонкие пальцы Милены забрались в её волосы, стали перебирать их, а она в это время добралась до самого сокровенного источника наслаждения и принялась с осторожностью ласкать. Из её груди вырвался тихий, протяжный стон. Длинными ногтями она непроизвольно впилась в кожу на её плече и, только через несколько секунд осознав это, разжала свои пальцы. В ответ на это невольное движение Дарья ещё сильнее сдавила её бедра, словно хотела получить от неё ещё более яркую реакции.       Момент, когда нахлынувшее на Милену наслаждение было таким острым и неистовым, что её дыхание, её голос и вся эта ночь слились воедино и стали уплывать куда-то, плотно отпечатался в её памяти. Тело Дарьи изогнулось, руки ослабли, по безвольно разжавшимся пальцам пробежали иголочки тока. Милена почувствовала, что оседает на пол, но ничего не могла с собой поделать. Дарья поддержала её и помогла опуститься на колени рядом с собой. Она притянула её ближе, и в глазах Дарьи загорелся сумасшедший огонь. Её ненасытные губы требовательно приникли ко рту девушки. Милена сдалась, она уступила, с упоённым удовлетворением шепча что-то неразборчивое. Дарья целовала её с упоением. И её тело с радостью приняло это прикосновение, задрожав от волнения и удовольствия. Её тело взывало к ней, и она, ощутив призывное биение её сердца, ответила на этот зов. Милена вдруг почувствовала, что сходит с ума от этого приступа возбуждённой страсти, сжигавшей всё её тело.       Она не понимала, как же можно было удержать это буйство внутри себя и сохранить рассудок? Этому неистовству чувств нужен был выход, и Милена ощущала, что если Дарья не поймет это и не ощутит то же самое, она взорвётся от переизбытка чувств. Потребность вернуть ей хотя бы капельку того исступлённого восторга, которым она наполнила всё её существо, каждую её клеточку, болезненно отзывалась в судорожно сжимавшихся мышцах и эта потребность становилась всё острее. Нащупав края её футболки, Милена потянула её вверх, чтобы снять с тела Дарьи. Она пришла к ней на помощь, одним рывком стянув футболку и вытащив её из джинсов. Милена пыталась расстегнуть её ремень, но пальцы дрожали, и Дарья, осторожно отведя в сторону её руку, справилась с пряжкой ремня сама. Щёлкнула кнопка на поясе брюк, и заскользила вниз молния. Дарья не стала останавливать её трепетавшую руку, коснувшуюся её разгорячённой кожи. Её дыхание стало прерывистым, когда Милена ласкала её тело своими поцелуями и снимала с неё джинсы, с чем она ей помогала, приподнимая свои бёдра и стягивая с них плотную ткань.       Когда на её теле остался единственный элемент одежды, Дарья, затаив дыхание, отпустила инициативу и стала смотреть, как девушка мягко подталкивает её и укладывает спиной на матрац. Перешагнув через одну её ногу, Милена опустилась между ними и, легко приподняв, согнула в коленях. Наклонившись к лицу девушки, Милена, опираясь на согнутую и поставленную рядом с её телом руку, опустилась к ней и поцеловала, другой рукой начиная касаться возбуждённой плоти через токую ткань белья. Резко вздрогнув, Дарья громко вздохнула и прикрыла глаза.       — Как же ты красива, — с тихим изумлением сказала Милена, скорее всего, себе самой.       — Ты тоже, — хрипло произнесла Дарья, глядя на неё из под полуприкрытых век.       Её шёпот был почти не слышен, словно лёгкий вечернего ветерка.       Дарья обняла Милену одной рукой, поглаживая мягкую кожу.       — Как только ты захочешь, — прошептала Дарья, подтягивая её ещё выше, чтобы поцеловать её ещё сильнее и глубже.       Милена упиралась ладонью в её плечо, после чего немного приподнялась, затем, не сводя глаз с её лица, стала осторожно и медленно опускаться ниже. Дарья застонала от мучительного наслаждения, ощущая, как, стянув оставшийся на ней абсолютно ненужный ей кусок ткани, та коснулась её своими губами.       Отрывистое дыхание и безумные удары сердца — всё это говорило о буре, бушевавшей в ней, и которую она уже едва сдерживала.       Дарья вздрогнула.       — Боже, — проговорила она хриплым от возбуждения голосом.       Приподнявшись и оперевшись руками о пол, она резко подняла свой корпус одним мощным движением бёдер и вскрикнула от наслаждения. Ухватившись за её хрупкие плечи, она сжала их, отодвигая и прося остановиться. Дарья притянула её к себе и в момент наивысшего блаженства они слились в тягучем поцелуе, в едином порыве. Их единство было значительно теснее, чем просто прижавшиеся друг к другу тела, глубже, чем жаркие вздохи, тихие, страстные мольбы и гортанные, хрипловатые звуки несказанного наслаждения.       Внезапно руки Дарьи оказались у неё на талии. Распрямив ноги, Дарья сначала села, а потом легла на мягкий относительно пола матрац, увлекая Милену за собой. Её бёдра оказались зажаты её коленями, и она потянула её повыше, так, чтобы она легла ей на грудь. Какое-то время Дарья лежала, прижимая её к себе и ощущая прикосновение густых золотистых волос, покрывавших её собственную грудь, и прислушиваясь к глухим ударам сердца Милены, а когда поняла, что та уснула, аккуратно переложила её на место рядом и накрыла пледом.

***

      Воскресное утро встретило юную девушку удивительно для приближающихся холодов тёплыми лучами солнца. Прекрасно выспавшись в уютно обустроенном чуть больше недели назад специально для неё жилище пусть и на весьма жёстком в силу своей тонкости матраце, она медленно потянулась и тихонько приоткрыла свои глаза, щурясь от количества света в помещении. Ощущая на себе тяжесть чужого тела, она аккуратно приподняла руку обнимающей её девушки и бережно отодвинула от себя. Медленно она приподнялась и, опираясь на ослабевшие после сна руки, присела, щурясь и морща аккуратный носик от лёгкого головокружения, вызванного резким подъёмом. Она с большим трудом разлепила свои глаза и, повернув голову в левую сторону, посмотрела на ещё крепко спящую девушку рядом с ней, видя, как красиво освещает солнце её светлые волосы. Вспомнив о зеркале, что стояло в противоположной стороне комнаты у стены, она решила посмотреть в него, видя перед собой картину, показавшуюся ей невероятно красивой: с нагого тела при подъёме плавно сполз колючий плед и обнажил маленькую грудь и впалый живот, по острым плечам красиво струились плавные волны длинных ярко-рыжих волос, светившихся от солнечных лучей, что пробивалась сквозь пыльные жалюзи и освещали отдельные части их тел. Пробежавшись взглядом по оголённым длинным ногам лежащей рядом с ней девушки, её взор снова оказался прикован к неописуемой красоте её стройного тела, изящной шеи и до изумления милого лица. Пухлые губы были приоткрыты. Ресницы подрагивали. Она забавно сопела и жмурилась, и Милену веселило её забавное очарование, отчего по лицу её непроизвольно расплылась широкая улыбка радости от осознания, что пусть только лишь на это мгновение, но она была её, и она была рядом — лежала, обнажённая телом и душой. И это было по-настоящему ценно, потому что их физическая близость шла за руку с духовной близостью, имея в той же степени сильное значение.