Созвездие Кассиопея

      — "В истинно любящем сердце или ревность убивает любовь, или любовь убивает ревность", — вслух прочитала строчку из книги юная девушка, полулежа на расстеленном на полу матраце и облокачиваясь спиной о стену. Неприятно колючий, но зато прекрасно греющий плед скомкано лежал у её голых неприкрытых ничем длинных ног, что были выпрямлены и скрещены, белое бельё было скрыто под такого же цвета мятой после сна футболкой, очки для чтения то и дело надоедливо спадали с переносицы, отчего приходилось регулярно поправлять их длинными и тонкими пальцами, а лохматые и спутанные волосы были собраны в высокий и небрежный пучок, из которого выбивались волнистые локоны и спадали на спину, мягко щекоча шею при каждом соприкосновении с ней.       Было раннее утро. За окном светало. Птицы начинали петь. Ветер тихо посвистывал, напоминая о пришедшей в те края прохладе. А в тёплом доме было хорошо. Даже не укрывая полуголое тело, девушке не было холодно. Она с упоением читала одну из множества своих книг, которые та, как правило, покупала на различных барахолках, искренне веря в то, что старые книги хранят в себе намного больше, чем содержащиеся там тексты талантливых авторов, — истории жизни тех людей, кому они принадлежали, где каждая трещинка таит в себе какое-то яркое событие, интересный случай, принесший ей это увечье.       Любовь к литературе у неё возникла очень рано. Не имея ни семьи, ни друзей, она нашла возможность получить это всё при прочтении текстов, подробно иллюстрирующих всё, чего ей так сильно не хватало. Проводя большую часть своего времени в библиотеке и не имея возможности приобрести хотя бы одну, та загорелась идеей собрать свою собственную библиотеку жизни — огромную коллекцию книг, которую она будет хранить целую вечность, перевозя их с собой с места на место в поисках пристанища, где она обретёт дом и создаст семью.       — Это кто сказал? — услышала вопрос, произнесённый её любимым голосом — немного хриплым ото сна и очень недовольным. Подняв голову к источнику звука, она отложила книгу в сторону и весело улыбнулась, когда в отражении зеркала увидела такую очаровательную картину — возмущённый вид её девушки Дарьи, о чём свидетельствовали нахмуренные и сведённые к переносице брови, забавно контрастировал со смешно взъерошенными, короткими волосами и отёкшим ото сна лицом, что выглядело очень гневным. И хоть Дарья и знала, что вставать рано им было просто-напросто необходимо, чтобы сохранить возможность быть вместе, всегда злилась на свою Милену за то, что та будит её, пусть это и всегда сопровождалось её любимыми поцелуями в лицо и шею. Да, вставать рано она определённо не любила, и потому каждое её утро сопровождалось ворчанием, обращённым абсолютно ко всем, даже ничуть к пробуждению той непричастным.       — Фёдор Михайлович Достоевский, — ехидно произнесла Милена, едва сдерживая ухмылку и с нетерпением ожидая дальнейших слов Дарьи, откровенно потешаясь над тем, как та с абсолютно серьёзным видом начинала своё рассуждение, попутно ища свою футболку, спешно сброшенную ими в порыве чувств прошлой ночью.       — Хуйню плетёт этот твой Достоевский, — коротко констатировала она.       — Это ещё почему? — нежно улыбаясь, задала вопрос Милена, стараясь не рассмеяться от того, как мила была Дарья, напоминая ей строчки из детской песни про малыша похожего на "маленького сонного гномика".       — Ревность — это тоже любовь.       — Только по отношению к себе.       — С хуя ли это?       — Если человек ревнует своего партнёра — это ещё не значит, что любит. В основном такие ревнивцы или ревнивицы никаких чувств кроме собственничества не испытывают, от этого и отношение у них к ним исключительно как к вещи.       — Ага, блять, конечно. Если какой-то мудила клеится к моему человеку, я должна стоять смирно и молча смотреть на это? Нихуя.       — Разве не здорово любить настолько, что всецело доверять?       — Не знаю, — ответила Дарья и пожала плечами, после чего легла рядом со своей девушкой и бросила короткий взгляд на то, что та читала, и тогда Милена заметила про себя — "проснулась", потому что каждое их совместное утро проходило одинаково: Милена будила Дарью, та какое-то время ворчала и грубила, словно обиженный на маму ребёнок, которого разбудили ранним зимним утром для похода в школу, а после льнула к девушке и проявляла большое количество нежности. — Сложная эта твоя философия. Что это вообще за книжка?       — Какой-то очередной сборник цитат великих людей. Я уже несколько подобных книг прочитала. Интересно. Правда. Можем как-нибудь вместе прочесть.       — Дай-ка мне, — Дарья приподнялась и потянулась к книге одной рукой, на другую опираясь. — И что там читать? — задала она вопрос, небрежно перелистывая страницы одну за другой. — Ерунда какая-то. Ничего не связано. Непонятно.       — И отдай тогда, раз там нечего читать! — вмиг посерьёзнела Милена и, что было ей присуще, недовольно надула губы, забирая свою книгу из рук не оценившей её по достоинству девушки.       — Милеша, прости, — попросила Дарья, осознав, что переборщила. — Ну прости-прости. Почитай мне, — её руки обвились вокруг талии Милены, а голова легла на бёдра той, что была готова сдаться в ту же секунду, но решила немного потянуть время, прежде чем они вернутся к реальности.       — Не буду.       — Пожалуйста, почитай. Больше не буду ворчать. Правда-правда.       — Ты всегда так говоришь.       — Вот и нет! Обещаю, что больше не буду, — говорила Дарья и понимала, что обе они прекрасно осознавали, что это неправда, однако им обеим нравилась эта ложь, как и нравилось в неё верить.       — Ай, что ты делаешь?! — воскликнула Милена и звонко рассмеялась, когда Дарья использовала свой излюбленный метод примирения с ней и стала щекотать её, вынуждая молить о пощаде и принимать мольбы о прощении.       — Теперь всё хорошо?       — Хорошо-хорошо, — закивала головой Милена, мягко отталкивая девушку от себя, потому что та никак не переставала касаться её, — всё, Даш, отстань, мне нужно одеваться.       Дарья послушно откинулась на спину и приподняла руки в примирительном жесте, после поудобнее устраиваясь на своём месте и с довольной улыбкой наблюдая за тем, как девушка раздевается — сначала снимает очки, потом распускает волосы и только после этого стягивает с себя футболку, красиво вытягивая стройное тело и упругую грудь. Она любила этот вид больше всего на свете, как и проводить время с ней вот так — открыто, обнимаясь, целуясь, хохоча, ничего не стесняясь, а самое главное — будучи собой.

***

      С приходом осени небо довольно скоро посерело и потемнело, прохлада весьма быстро сменила так называемое "бабье лето", а настроение большинства людей, чьё состояние напрямую зависело от природных условий, упало, заменяя былую бодрость на вызванную резкой сменой погоды хандру. Тёплые ярко-синие пальто выглядели по-настоящему сочно среди той угнетающей серости, охватившей буквально всё вокруг. Ковбойские шляпы, которые выдали каждой девушке, были дополнены разноцветными платками, что яркими пятнами украшали тусклые пейзажи. Дарья шла к месту, где должно было начаться первое испытание недели, разговаривала со своей подругой — Дианой — и была не в силах перестать оборачиваться, чтобы в очередной раз взглянуть на то, как красиво длинные, рыжие волосы прекрасной девушки спадали на её плечи и контрастировали с сочно-зелёным цветом платка, что был повязан на её шее, и таким же ярким цветом пальто, в которое та поплотнее укуталась, чтобы согреться. Девушка, цепляющая её внимания, с огромным восторгом осматривала местность, в которую их привезли, вызывая восхищение ею самой, такой чувственной и прекрасной, и порой непонимание причины её пребывания на том проекте среди тех, кто по мнению Дарьи с ней и рядом не стоял. В её глазах та была эталоном красоты и женственности, но стоило ей только рассказать, что та переживала когда-то и то, от чего она ещё не оправилась, Дарья содрогалась от ужаса и испытывала желание прижать к себе и крепко обнять, будто это было способно оградить её от всего мира, что причинил ей такую сильную боль. Казалось, что Дарья становилась зависимой. Смотря на выглядывающую из под платка часть белоснежной шеи, она невольно погружалась в мысли о том, как этим утром целовала её и против воли девушки оставляла на ней розовые следы, которые та всегда замазывала косметикой под хмурый взгляд Дарьи, что не одобряла её действия. Они никому не говорили друг о друге и о том, что между ними было на самом деле, но в глубине души она осознавала, что ей хочется рассказать о том, что между ними происходит, всем, чтобы никто больше не трогал "её" девушку, но всё-таки они не распространялись ни о чём, да и их ночные вылазки зачастую оставались незамеченными, поэтому о "них" знали только они сами, и в какой-то степени Дарье это всё же нравилось. Нравилось засыпать с ней вдвоём и просыпаться только рядом, нравилось целоваться и обниматься, нравилось спорить и ссориться из-за нежелания обеих уступать и позволить усомниться в своей правоте, как и нравилось потом мириться, не оттягивая этот момент и не растягивая их конфликт дольше, чем на полчаса. Но больше всего Дарья любило то тёплое чувство, что она вызывала в ней. Но вот что она не любила, так это делить её с кем-то, и когда к той подошла Оелана, она нахмурилась, что всегда выдавало её недовольство.       — Ты такая красивая, и тебе очень подходит этот образ, — похвалила Милена свою подругу, искренне восхищаясь ею.       — Спасибо, мне очень приятно, но тебе идёт больше, да тебе вообще всё идёт, — ответила та, благодарно улыбаясь ей.       — Неправда! Кому, как не тебе, знать, как жутко я выгляжу по утрам в этой кошмарной бирюзовой пижаме: помятая, лохматая и покрасневшая, а ещё и с очками — вообще класс!       — Да ладно тебе, Милена, с утра мы все такие, честно!       — Ты, между прочим, всегда хорошо выглядишь — волосы всегда аккуратненькие и тон кожи такой ровненький, ещё и высыпаешься хорошо, а это очень важно — оказывает большое влияние на внешний вид.       — Это действительно очень важно и поэтому ты почти не спишь, так? Замазывай синяки сколько угодно, но от своих людей всё равно ничего никогда не скроешь.       — Знаешь же, как сильно я стараюсь, чтобы это изменить — начала вести более активный образ жизни: вечером, если, конечно, не занята, не напрягаю мозг — занимаюсь йогой, часто ко мне присоединяется Диана, после ложусь в постель и стараюсь расслабиться.       — А мне вот вчера не спалось, знаешь.       — Плохо себя чувствовала?       — Типа того. Думала, что застану тебя за книгой, потому что ты часто читаешь, когда не можешь заснуть, но в комнате тебя не было.       — Да, — неуверенно протянула Милена и неловко отвела взгляд, не понимая, что ей на это замечание ответить, — я была в другой комнате, потому что мне хотелось побыть наедине с собой и почитать в тишине, а то наши девочки так смешно храпят, что мне трудно сдерживать смех. Только не говори им, хорошо? Пусть и дальше думают, что они принцессы. Тем более, что это почти правда.       — Правда, да. Слушай, а Даша там не с тобой была?       — А причём тут она? — сердце Милены забилось быстрее, словно она была поймана на вранье с поличным, что, собственно, так и было, отчего стало дико некомфортно, что проявилось в заламывании пальцев и сжимании и разжимании кулаков.       — Слышала, что её всю ночь не было, — спокойно ответила ей Оелана, мельком поглядывая на её лицо и подмечая каждую в нём перемену.       — От кого?       — Соседки наши сплетничали.       — Поняла, — медленно кивнула девушка и опустила голову, прикрывая глаза от сильного ощущения неловкости.       — А ты мне ничего не расскажешь?       — Сдаётся мне, что ты всё уже давно поняла, — печально произнесла Милена и смущённо пождала губы. — Вот почему ты так настороженно смотрела на меня сегодня.       — Так, почему вы были вместе?       — Просто так, Оелан.       — Врёшь.       — Прости.       — Что происходит? Милен, расскажи мне.       — Даша мне нравится.       — А ты ей?       — И я ей.       — И вы ...?       — Ты ведь не расскажешь никому?       — Не расскажу, конечно, о чём речь? Но Даша ... Почему?       — Это не объяснить.       — Мне почему не рассказала? Думала, что мы достаточно близко общаемся, чтобы делиться таким друг с другом.       И это действительно было так. Поселившись в одной комнате, они сразу же сблизились — сначала друг с другом, а потом и со всеми остальными. В силу того, что темперамент и характер девушек был во многом схож, им легко удалось найти общий язык, а открытость и желание быть честными и помочь себе и, может быть, остальным помогло сделать отношения между ними искренними и доверительными.       — Мы никому не говорили, должно быть, потому что сами толком не понимаем, а что вообще между нами такое.       — Тебе грустно из-за этого? Милеша, ну ты чего? Совсем с ума сошла?       — Я в самом деле переживаю.       — Глупышка, это вообще не то, из-за чего нужно переживать, правда, нашла из-за кого расстраиваться.       — Умеешь ты поддержать, дорогая.       — А то.       — И спрашивала ещё, почему я тебе не рассказываю.       — Да ладно тебе, что, я не права что ли? Милеш?       Когда все участницы прибыли в место проведения первого испытания недели, они встали в одну линию, ожидая его начала, и Милена с Оеланой подошли к Дарье, на что вторая согласилась только для того, чтобы первая встала с ней рядом и наконец успокоилась, потому что ей уже успели надоесть разговоры о не вызывавшей никакой симпатии одноклассницы.       — ... Я даю двести, — объявила Дарья о своём желании выбрать для выполнения первого здания одного из мужчин.       — Триста, — парировала другая, выражая и свою заинтересованность в нём.       — Четыреста, — продолжала Дарья, вызывая тем самым недоумение у Милены.       — Зачем тебе это? Выбери себе любого другого.       — А мне именно он понравился, — от этого заявления девушка опешила.       — Понравился?       — Ага.       Эта реакция Дарьи вызвала у Милены непонимание, она переглянулась с Оеланой и пожала плечами, словно понимая, что та мысленно спрашивает у неё "что происходит?". Хуже всего было, что даже по окончании импровизированного аукциона, Дарья ушла вместе с Дианой, проявляя к недоумевающей Милене полное безразличие. Такое случалось нередко — Дарье что-то не нравилось, и она впадала в какое-то отрицание, которое было непродолжительным, к чему довольно скоро Милена привыкла и поняла, что ей просто нужно давать немного времени, чтобы остыть и прийти в норму. А Оелана это не принимала, её это отталкивало, что она не скрывала ни от кого, хмуро глядя раздражающей её участнице вслед.       Своё задание Милена выполнила одной из последних, что далось ей довольно легко, несмотря на трудные взаимоотношения с мужчинами в прошлом. Общаться с людьми вне зависимости от пола было для неё несложным, в отличии от построения личных отношений, которых она боялась, как огня, потому что много раз обжигалась. Но печальным жизненным опытом не наученная, она продолжала давать шансы как людям, так и себе. Почувствовать себя счастливой и любимой — несбыточная мечта, осуществить которую она стремилась. Однако то "свидание" она воспринимала не иначе, как часть шоу, которая, очевидно, не вошла бы в эфир в силу отсутствия в ней какой-либо динамики. Мужчина, которого она выбрала, оказался весьма приятным и весёлым. Испытывая небольшой дискомфорт от всей сложившейся в этот день ситуации, девушка решила выпить немного, что оказало большое влияние на её поведение и уровень раскрепощённости — она не просто была мила, но и пользовалась своим женским обаяниям, флиртуя и принимая все ухаживания со стороны молодого человека, которые не переходили никаких граней дозволенного, потому что она не позволяла этому случиться. По окончании мероприятия довольно приятного, она вернулась к остальным участницам, заставая в помещении только одну, терпеливо, если это можно так назвать, её ожидающую, попадая в среду совершенно противоположную, хотя предполагалось, что всё будет ровно наоборот.       — Как прошло? — до боли в груди ядовито произнесла Дарья, смотря на вошедшую в помещение Милену, широко улыбающуюся после приятно проведённого вечера.       — Весело, — задорно ответила она, подходя ближе к идущей ей навстречу девушке.       — А, весело! — воскликнула та, приподняв брови, и усмехнулась. — Да, здорово. Я тут переживаю за неё, потому что она задерживается, и думаю, что какой-то хрен пристал к ней и её нужно спасать, в то время как она просто блять с ним флиртует. Сука! — выдала она и злостно пнула стоящий рядом стул.       — Что ты делаешь?       Улыбка исчезла с её лица за считанные секунды, плечи опустились, а глаза прикрылись, в надежде развидеть представшую перед ней картину: снова беспричинно злая по отношению к ней Дарья выглядела точно так же, как в первые дни их знакомства. Чужая и отстранённая, она, казалось, была готова обнулить всё, через что они пришли, и вернуть это на несколько недель назад, отдалив их друг от друга до предела.       — Я утомилась, — честно призналась Милена и приподняла ладонь, призывая ту замолчать и дать ей время отдохнуть, но Дарье это не понравилось.       — Мы не договорили.       — Отвали от меня, — устало попросила девушка.       — С хуя ли ты вот так со мной разговариваешь?       — Будь тише, а, — измученно попросила её одноклассница, — нас могут услышать.       — А мне похуй, ясно? Пусть все слышат!       — Блять, да что с тобой нахуй такое?! Что случилось? Если тебя кто-то обидел, скажи мне, мы поговорим, и я клянусь, что тебе станет лучше, но не смей со мной так разговаривать! — твёрдо заявила Милена, активно жестикулируя от переизбытка эмоций.       — А то что?       — Ничего! Ничего не будет, Даша, ясно тебе? — истерика накрывала её с головой — эмоции взяли вверх над разумом, и она начала кричать. — Ничего блять между нами с тобой не будет, ясно? Пошла ты нахуй с таким отношением ко мне, потому что я этого не заслужила, сука, я не заслужила переживать это снова!       — Что это значит? — недоумевающе спросила Дарья уже тише, но всё ещё злостно.       — Ничего!       — Милен...       — Ничего! Отвали от меня! Убери свои руки! Не трогай меня!       — Что у вас происходит? — взволнованно спросила появившаяся словно из ниоткуда Светлана.       — Милеш, ты плачешь? — задала вопрос Мария, вышедшая из-за спины своей подруги и взяла расстроенную одноклассницу за руки, поворачивая к себе, чтобы заглянуть в её влажные глаза и убедиться в своей правоте — по щекам той одна за другой потекли слёзы.       — Чё вы орёте? — тут же спросила Оелана, тоже подошедшая к ним, и сразу всё поняла. Она сильно разозлилась на вызывающую в ней лишь раздражение одноклассницу и оттолкнула её от своей подруги со всей силы. — Какого хуя ты опять творишь? Ты ёбнутая что ли?       — Отъебись, — процедила та и толкнула её в ответ, после обращаясь к остальным. — Вас вообще это не касается. Съебите все нахуй!       — Хватит орать! — прокричала Мария. — Хватит так вести себя! — она завела Милену за свою спину, желая огородить. — То, что вы ныкаетесь по углам, не значит, что мы ни о чём не догадываемся! Разберись в себе и наберись смелости заявить, кто она для тебя, тогда ты сможешь объяснить мне, почему именно орёшь на неё!       — Зачем мне объяснять тебе что-то? — процедила Дарья, не замечая, как две другие участницы увели её Милену. — Тебя это не касается!       — Вот и её действия тебя никак не касаются, потому что для тебя она не ближе, чем я и мы все! — заявила Мария перед тем, как уйти вслед за другими, игнорируя нецензурные выражения, брошенные ей вслед.

***

      В моей жизни осенняя пора всегда наступала незаметно. Казалось, только-только стояли тёплые деньки, и вот уже повеяло несвойственной для столь приятной теплоты прохладой. Однако эта пора никогда не наводила на меня грусть. Конечно, время от времени я ощущала небольшую усталость от столь резкой смены погоды, но, когда небо затягивали серые тучи, начинался дождь и становилось холодно и сыро, не было человека счастливее.       Должно быть, это странно, но мне нравилось время, когда я сидела в своём первом отдельном от родственников жилище, хоть это и было самое дешёвое общежитие в том страшном городе, где жизнь казалась мне чем-то до физической боли мучительным. Помню, как я, в промокшей от сильного ливня толстовке и с тяжёлым портфелем наперевес, заявилась к тому невысокому трёхэтажному зданию с помятыми денежными купюрами в кармане и уселась на скамейку у входа, не решаясь войти внутрь — не верилось, что я смогла переступить через страх, переступая порог той злосчастной квартиры, где я провела большую часть своей жизни. Мне было всего шестнадцать лет. Помню те тяжёлые до тремора в руках часы, когда я понимала, что пора идти, но боялась до дикой дрожи. Достав свой потёртый от старости портфель, сложила туда всё самое необходимое: несколько пар белья и носков, футболку и штаны, зубную щётку и пару резинок для волос, карандаш и книгу — единственную, что тогда у меня была, первую, что я купила на свои деньги, и ценную, потому что невероятно значимую для меня. В квартире было пусто — вокруг ни единой души. Пора. Собрав волосы в невысокий хвост, я накинула сумку на левое плечо и, уже подойдя к двери, долго не решалась выйти, несмотря на месяцы физической и моральной подготовки к этому событию. Дождь бешено барабанил по стёклам, добавляя драматичности сцене побега из тюрьмы, пребывание в которой стало настолько привычным, что было непонятно, а есть ли мир за ней? А есть ли мне там место, или мне суждено провести всю свою жизнь в заключении, и это весь мой удел?       Тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Стало страшно. Что меня ждёт там? А здесь? А здесь меня что ждёт? Как долго буду принимать всё то отношение ко мне и чувствовать себя виноватой за то, что неблагодарна своим спасителям? Мучителям! О каком спасении вообще шла речь? Глупость. Тогда в голове была каша. Головокружение мучило и подталкивало меня шагнуть назад. Нужно было брать в себя руки. Пора. Медленно потянув ручку вниз, я запнулась. Почти смогла. Вперёд. Я вышла. Терпкий запах старого подъезда не показался мне противным. Давно приелся. Приелись эти светло-зелёные стены, с которых осыпалась штукатурка, те грязные заселенные перила и ступени, как и побитые стёкла древних окон, которые никто не желал менять, только лишь причитая о том, как адски холодно от этого в том старом подъезде, где всё казалось мне нормальным, потому что я свято верила в то, что должна быть благодарной.       Был вечер. Небольшая маршрутка ждала меня у остановки. Холод и сырость вызывали дрожь, или дело было в страхе? Заняв своё место, я села в автомобиль и, заняв самое крайнее место — на последнем ряду у окна, сжалась, опасливо глядя по сторонам, задавая себе вопрос: "а вдруг узнают?". Что будет, если какая-нибудь знакомая растреплет кому-то и тот донесёт, что я бегу? Поймают. Меня точно поймают. Но люди молчали. Молчали те, кто уже сидел там на момент моего прибытия, как и те, кто прибывал после. Природа бушевала. Машина тронулась. Лишь тогда я почувствовала некоторое успокоение. Шум дороги. Пугающе громкий стук дождя. Гром. Молнии. Испуганные вздохи и перешёптывания сидевших неподалёку бабушек. Не обо мне. Не обо мне они переговаривались. Я всё поняла. Получилось.       Спустя шесть часов мучительно долгой дороги меня привезли на остановку прямо напротив моего временного пристанища. Справилась. Отдав водителю пару смятых бумажных купюр, что вытащила из кармана, смотрела в пол, неловко теребя край длинной кофты. "Иди", — единственное, что он сказал, после чего тяжело выдохнул. Подняв голову, заглянула в его глаза и увидела в них понимание. Он понимал или мне всё чудилось? Вышла. Дождь всё лил. Рассмеялась. Неужели смогла? Чужой город. Мне всего шестнадцать. И я была счастлива. Улыбаясь, я искренне уверовала в то, что всё будет хорошо. И я стала делать всё возможное, чтобы это действительно оказалось так.       С того момента прошёл месяц. Выброшенная ещё в день отъезда на землю у приехавшей увезти меня как можно дальше машины сим-карта не позволяла людям из прошлого выйти со мной на связь, отчего казалось, что всё прошедшее было лишь длительным сном. Неужели я выбралась? Помню, как сидела на подоконнике, пока мои соседки крепко спали, и смотрела на падающие с деревьев листья за окном. На улице было сыро и грязно, но ощущение свободы, что подарила мне та осень, влюбило меня в это время года, позволяя мне видеть его прекрасным, тем более, что иногда может настать такой прекрасный осенний вечер, когда так и тянет пойти прогуляться, особенно, если он тёплый, но и несмотря на прохладу хотелось выйти и посетить парк при общежитии, полюбоваться осенними преобразованиями в природе, заодно отдохнуть и расслабиться, вдыхая свежий воздух. Хоть и немного становится сумрачно, но в парке аллеи освещались лампами, что позволяло рассмотреть все краски осени. Каждый раз, когда я заходила в тот парк, на что в первую очередь обращала своё внимание — это на деревья. Всегда удивляло то, что только недавно всё было в зелёном цвете, как вдруг окрасилось в золотистые и красные тона. Ощущались запахи прелых листьев, кое-где встречались лужи, в которых, как разноцветные кораблики, плавали опавшие листья. Приятно находить кучки слегка засохших листьев, ходить по ним и шуршать ногами. Потом присесть на скамейку и смотреть на небо, наблюдать за проплывающими облаками и одинокими птицами.       Плевать. До все этого мне не было никакого дела, когда я вышла в слезах оттуда, где мне в очередной раз сделали больно. Вытирая предательски выступившие слёзы тыльной стороной своей ладони, я выбежала на улицу, где холодный ветер резанул по коже и влажным следам на ней. Зачем она делала это? Для чего всё было? Не понимала ни я, ни кто либо другой. Вышедшие за мной девушки тоже недоумевали, предпринимая тщетные попытки успокоить меня.       — Что это было? — спросила Оелана и со злостью пнула попавшийся на глаза камень. — Сука!       — Милен, ты как? — Маша подошла ко мне и обняла со спины, уложив голову на моё плечо, а Света встала передо мной, ожидая удобного момента для того, чтобы выведать у меня причину нашей с Дашей ссоры.       — А я думала у вас всё нормально, — неуверенно произнесла она, неловко почесав затылок. — А ту вон оно как...       — Свет, — прервала её Маша, останавливая ту от произнесения лишних слов.       — Чего?! — возмутилась та. — Подбодрить пытаюсь же!       — Да не надо! — воскликнула Оелана. — Тут вообще не о чем говорить! Она просто...       — Хватит, пожалуйста, — это прозвучало, словно мольба.       Было тяжело, но я не рыдала, нет, лишь тихо плакала, устало, без всхлипов, лишь с медленно стекающими по щекам, успевшим покраснеть от холода и излишней влаги, слезами, которые безуспешно пыталась стереть натянутыми до предела рукавами пальто.       — Мы просто переживаем, — призналась Маша.       — Давно надо было сказать вам...       — Да вообще не надо было всё это начинать! — резко развернулась и сделала несколько шумных шагов в противоположную от меня сторону Оелана — она никак не могла успокоиться и наконец найти себе место: то ходила туда-сюда, то активно жестикулировала, не задумываясь о том, что может задеть кого-то, ведя себя чересчур раздражённо, что было для неё весьма несвойственно.       — Перестань уже, — замученно попросила её Света, закатив глаза, потому что её выводила из себя такая обстановка.       — Что перестань? Что я не так говорю?       — Да хватит вам! — возмутилась Маша. — Милен, пожалуйста, проясни нам всё, а то сейчас пиздец будет...       — Пиздец случился, когда она решила, что с Дашей можно иметь хоть что-то общее!       — Угомонись! — громко произнесла разозлившаяся на постоянно возникающую Оелану Света.       — Перестаньте! Почему вы все вините меня?! Я просто..., — запнулась, с сожалением поднимая глаза к небу и поджимая дрожащие губы, — просто хотела почувствовать себя счастливой! Разве я виновата, что всегда влюбляюсь не в тех?!Разве я виновата?! — и тогда не выдержала — сорвалась на плач.       Маша развернула меня к себе и обняла ещё раз, теперь уже крепче и не одна — со Светой, а Оелана стояла в стороне, виновато смотря на нас и понимая, что ей стоило быть помягче, наконец осознав плачевность моего состояния.       — Прости, — тихо прошептала она и опустила голову.       — Дважды будучи в отношениях, переживала одно и то же, думала, может в следующий раз будет лучше... Дура!       — Милеш, — тихо позвала меня Маша, гладя по голове. — Не плачь, пожалуйста, всё будет хорошо, правда, слышишь?       Слышала. Слушала. Внимала. Нет. Врала сама себе каждый раз, когда соглашалась со всей той ложью, что люди вешали мне на уши. "Всё будет хорошо!", — самая страшная фраза, потому что целиком и полностью лживая, но ложь та была сладкой, той самой, в которую хотелось верить всей душой и сердцем. Мы простояли так долго и, я уверена, стояли бы ещё, но нас ждала очередная съёмка, куда мы отправились все вместе с одним настроем и желанием поскорее вернуться в дом.       Было трудно ощущать её присутствие. Стараясь не смотреть в её сторону, мне хотелось закрыть уши или потерять слух, лишь бы не слышать её голоса и слов о том, каким она видит идеального партнёра, чтобы не осознавать с горечью — она описывала меня, словно играла, желала ранить, чего хотелось и мне, оттого и рассказала о своём идеальном партнёре, используя прилагательные ей полностью противоположные. Тогда всё же решилась посмотреть и увидела сжимающиеся кулаки и желваки, напряжённую челюсть и шею, что означало лишь одно — она разозлилась на меня, это было ожидаемо и говорило о моей правоте.       И тогда я вспомнила, как любила быть правой в наших спорах, и ощутила, насколько сильно возненавидела это чувство теперь.

***

      Потирая между пальцами плотную и мягкую шёлковую ткань, девушка смотрела на неё широко распахнутыми глазами и искренне недоумевала, что именно она держала в руках, пока девушки рядом заливались хохотом от того, как смешно было выражение лица их подруги, что осела на пол, с трагической обречённостью смотря на "тряпку", которой она обозвала предназначенное для неё платье.       — Я в ахуе, — коротко заключила она, позволяя одной из одноклассниц в утешительным жесте положить руки на свои плечи и немного потрясти их в целях привести в чувства и приободрить.       — Как красиво будет, Милен, — заверила Диана, — померь.       — Ну что тут мерить? Это же ничего не прикрывает!       — Зато как красиво будет не прикрывать! — задорно произнесла Оелана, отошедшая от недавнего конфликта, произошедшего между ней и подругой.       — О, и ты туда же! — недовольно заметила Диана, стараясь игнорировать веселье остальных. — Милеш, пошли, померим, а если тебе не понравится, как оно сядет, то поменяемся, потому что у меня длинное платье.       Закрывшись в ванной комнате, девушки наспех переоделись и решили остаться в предназначенных для них нарядах, не меняясь друг с другом. Милене нравилось, как красиво платье облегало тело и струилось по нему изящными складками, но как же было неловко от весьма короткой его длины и такой открытой спины! Белоснежное тело было покрыто множеством как тёмных, так и светлых родинок, что словно образовывали различные созвездия на её коже, вызывая у Дианы искреннее изумление.       — И не думала, что их настолько много... Вау, это очень красиво, Милеш, мне так сильно нравится это!       — Правда? — спросила Милена смущённо. — Мне очень приятно, — призналась она и резко прикрыла глаза, погружаясь в воспоминания об одной ночи.       "Яркое солнце пробивалось сквозь забытые прошлым вечером жалюзи, оттого и не закрытые. Продолжать спокойно спать больше не являлось возможным, потому что свет слепил в глаза и лишал всякого сна. Обнажённая девушка недовольно промычала что-то невнятное, пока другая сначала приподнялась, опираясь на локти, прищурилась и широко улыбнулась, когда повернула голову в сторону и увидела лохматую макушку лежащей рядом, а после пригнулась и вяло опустила плечи, не в силах распрямить ослабевшее после сна тело, с которого плед, которым она укрывалась прошлой ночью, давно сполз и перестал прикрывать его наготу. Голая спина была открыта взору той, что в этот вид была влюблена. Перевернувшись на спину и приоткрыв свои глаза, она протянула к ней руку и стала выводить пальцами фигуры, ведомые только ей, соединяя точки — звёзды в великолепной красоты созвездия.       — Ты слышала легенду про созвездие Кассиопея? — неожиданный вопрос ввёл в ступор.       — Нет, — честно ответила девушка, внимательно смотря на освещаемую солнцем видимую ей часть лица и спадающие на него огненно-рыжие волосы.       — Согласно легенде, Кассиопея хвалилась тем, что она красивее морских нимф — нереид. Такое высокомерие и невиданное тщеславие разозлили Посейдона, бога моря, женатого не нереиде, и тот послал морское чудовище уничтожить царство Цефея. Чтобы спастись от гибели, Кассиопея и Цефей оставили свою дочь Андромеду в качестве добычи для монстра. Бедную девушку цепями приковали к скале, где оставили ожидать своей гибели.       — Неужели она умерла?       Милена улыбнулась и ответила:       — Нет, её спас герой Персей, за которого она позже вышла замуж.       — А что Кассиопия?       — А Кассиопия умолчала, что Андромеда уже готовилась стать женой Финея. В разгар приготовления к свадьбе, Персей вступил в битву с Финеем и его воинами. В бою он перебил много врагов, часть из них превратил в камень, показав им голову Медузы Горгоны. В результате все, кто посмотрел на неё, окаменели. И среди них были отец и мать невесты. Посейдон пожалел Цефея и Кассиопею и отправил их на небо. Но в наказание за гордыню, созвездие царицы половину времени находится перевёрнутым. Даш, а хочешь покажу тебе кое-что? — с озорной улыбкой спросила Милена, поворачиваясь к Дарье.       — Хочу, — заинтересованно согласилась она, поднимаясь и садясь на свои колени.       Отодвинув свои длинные волосы и перекинув через плечо, она приподняла свою руку и показала свою татуировку, выбитую светлыми чернилами на рёбрах сбоку у груди.       — Это... — не веря своим глазам, произнесла Дарья.       — Да, — подтвердила Милена, — это оно.       — Созвездие Кассиопея, значит, — Дарья улыбнулась и наклонилась, оставляя поцелуй на месте рисунка.       — Щекотно, Даш, — посмеялась Милена.       — Ты очень красивая, — восхитилась Дарья, крепко обняла одноклассницу со спины и оставила мокрый поцелуй на плече, — моя нереида.       Щёки Милены залились ярким румянцем, но не от обнажённости их тел и отсутствия всякого расстояния между ними, а от слов, что в адрес её произносила девушка".       — Всё хорошо? — спросила Диана. — Задумалась?       — Да, задумалась. Пойдём?       — Конечно, — кивнула Диана и девушки направились наряжаться дальше, чтобы на испытании сиять.       — Диан, ты не видела..., — начала спрашивать Дарья, но запнулась, когда увидела рядом с подругой ту, которую и искала, — Милену.       — Видела, — ответила она и, неловко улыбнувшись, обошла Дарью и ушла, оставляя их наедине.       — Мы можем поговорить?       — Давай не сегодня, ладно?       — Милен, пожалуйста.       — Это не приведёт нас ни к чему — мы пытались уже.       — И что вот так всё закончится?       — А есть чему заканчиваться?       — Хватит, хватит, хватит! Блять! Сколько можно?!       — Не заводись!       — Ты всю неделю…       — Что? Игнорировала тебя? Нет, Даша, не смей мне говорить такое! Ты вела себя глупо, а вместо того, чтобы принять это, решила, что лучшим решением будет просто замять так, словно это пустяк! Но это не так! Ты виновата, так что…       — Я виновата?!       — Прекрати это, — взмолилась Милена, — прошу.       — Я просто хочу, чтобы всё было, как раньше!       — А я не хочу!       Слова прозвучали, словно гром среди ясного небо, а ощущались, как кипяток, резко вылитый на нежную кожу — адски больно. Не ожидала от себя. Испугалась. Что же наделала? Услышавшая, сделала несколько шагов назад, сказавшая, приложила ладонь к губам. Куда всё катилось? Запустив ладонь в свои волосы, растормошила их и резко одёрнула, развернулась, передумала, повернулась, хотела что-то сказать, но не нашла слов, оттого и ушла, молча. Без слов. Слов больше не было.