Инферно

      Всё будет нормально.       Это наверное было самое лживое, что он когда-либо слышал.       Их семья никогда не была нормальной, она всегда отличалась от остальных. Не было в их доме ни весёлых семейных праздников, ни скрашенных дружным смехом дней. В доме Тодороки негласно было запрещено смеяться. Да и не с чего было. Отец делал всё для этого.       Все праздники воспринимались им в штыки. Казалось, что ему не нравится сама идея того, что в их доме кто-то будет счастлив. Сестрёнка с мамой правда когда-то пытались устроить что-то на его день рождения, но ничего хорошего из этого не вышло и Шото забоявшись за них, клялся, что ему ничего не надо.       В их доме не было любви. Их семья никогда не завтракала за одним столом, мать не целовала Шото на прощанье перед школой, Тодороки кажется, что она даже никогда не улыбалась. Это, казалось, было очевидно. Тойя всегда говорил, что отец не любил маму и Шото охотно соглашался с ним, хотя не понимал и половины того, что на самом деле происходило. Он только знал, что когда любят — не обижают, так всегда говорил дядя, а ему Шото просто не мог не верить.       Гетен подобно первым зимним заморозкам появился на пороге их дома неожиданно. Белокурый, высокий и статный он выгодно смотрелся на фоне недавно мелко выпавшего снега и был так похож на маму. Шото даже невольно засмотрелся — красивый. Он выглядел даже слишком молодо, плавные черты лица, белёсые зрачки и металл во взгляде. Это создавало интересный контраст и Шото чувствовал как под его кожу иглами медленно скользит лютый, неведомый холод.       Дядя Гетен, наверное, любил их — раз не обижал. Шото никогда не слышал от него плохих слов, не помнил чтобы мужчина когда-то поднимал на домочадцев руку. Дядя всегда был спокоен, даже когда снова ругался с отцом, он не кричал, не бил посуду, не стучал кулаком по столу. Ни-че-го. Только голос у него был злой, более громкий и жёсткий, Шото такое пугало даже больше чем отец. Иногда такое общение дяди и отца выливалось в драку, сил по-видимому, они не жалели и после подобного дом выглядел не таким презентабельным, как обычно.       У них всегда было неспокойно. Постоянно что-то пронзительно билось на кухне, подгоняемый криками звучал охрипший женский плач. Отец такое не любил, за слезы можно было получить и побольше. Никакая посуда надолго не задерживалась у них дома — она тут же норовила попасть в руки отца, а потом на пол.       Все вещи, которые ему не нравились уничтожались. И это было страшно. Сгорали купленные дядей детские книги и раскраски, они превращались в горсть пепла прямо на глазах и это пугало. Любые принесенные Тоей в дом вещи летели на помойку, а редкая косметика сестры ломалась в руках и под оглушительно-пугающие крики отца сыпалась из окна. Это было нормой.       Главное — первое впечатление, а что там на самом деле мало кого волнует. Таких правил придерживался отец — это было не самое страшное что, он делал, но лучше от этого не становилось. Это было омерзительно. Это было ненормально.       У семьи Мидории была замечательная семейная традиция, каждые выходные ездить в торговый центр, у семьи Тодороки еженедельным событием в которым участвовала вся семья был скандал. В общем, всё было слишком закономерно и ясно. Солнце к вечеру большим огненным шаром спускалось на запад и приходило зло. Глупо, по-детски, конечно, но отец был слишком похож на чудовище.       Старший брат тут же забывал про свою язвительность и злость, хватал Шото с Нацуо и прятал у себя в комнате. Последний правда возмущался, но под серьёзным взглядом брата и его хриплым "не лезь", замолкал. Сестрица приходила следующей, приводимая Тойей под локоть, чтобы не лезла. "А то будет как тогда" – говорил брат и уходил за мамой. Он делал всё настолько быстро, что к тому моменту как отец входил в дом на виду оставался только он и Гетен. Хотя тот если заставал отца, прогонял Тою тоже, мол, нечего тут детям делать. И становилось шумно. Крики и ругань перебивались шумом разбиваемой посуды и скрежетом мебели.       Такое происходило не так уж и часто. Отца неделями не бывало дома, он то в командировках, то на вечернем патруле, то на собрании, но если ему доводилось попасть домой, то тут же вспыхивала ссора. Он хотел беспрекословного подчинения, но подчинятся были готовы не все.       Вероятно именно поэтому он так не любил Гетена и Тою.       — Тебе здесь не место, проваливай, — крики раздались немного ближе, видимо, отец пытался пойти к ним. Мама не сдержавшись срывается на плач, а Шото чувствует как с лица уткнувшейся ему в голову сестры на макушку капает влага. Старший брат косится на них и подзывает сестру и брата жестом, жмёт к себе мать и остальных пытается держать ближе к себе.       Тойя более горячий чем обычно и похоже зол. И... от него странно пахнет, не так как обычно, не запахом сгоревшей плоти, не едким сигаретным дымом, не ароматом странного одеколона, которым он пользуется. Шото вспоминает – так пахло в прошлом году, когда во дворе загорелась трава и небольшое вешнёвое дерево. Так пахнут сгнившие листья если их вовремя не убрать. Голова от запаха идет кругом и горло сдавливают рвотные спазмы – пахнет тошнотворно и омерзительно.       И Шото пока ещё не знает что, этот запах жжёной травы ещё надолго останется в их доме, в его жизни.       Наверное, они ссорились ещё долго. Наверное, Шото уснул прижавшись к брату. Наверное, позже, он проснется на руках у Гетена и услышит его разговор с Тоей, но запомнит не много, ведь безумно хочется спать.       — Не пережевай, всё будет нормально.       Наверное, Гетен лжец, ведь дальше будет только хуже. Наверное, мороз несёт только смерть и мор, но Шото наверняка знает - лучше умереть по локти затонув во льдах, нежели день за днём сгорать в чёртово-душащем пламени.       Девятый круг ожидает его и манит к себе красотой божественных ледников. В нём так и хочется затонуть или навечно остаться замороженным во адских льдах по самый пояс.