Инферно

      Гетен был всегда добр к ним, по возможности ласков и порою казался Шото даже более родным, чем все остальные. Он был словно искусно сделанной кем-то статуей, красивой, величественной и сильной до одури. Он появлялся и снова уходил, возвращался на несколько дней и опять испарялся. Как и полагалось такому как он.       Мёртвому.       Шото помнит ледяные окоченевшие пальцы высыпающие в его руки конфеты в ярких шуршащих обëртках. Помнит гладкую ткань синего пуховика и мех на его оторочке. Помнит как Гетен мягко зарывался в него носом и протягивая околевшую руку — трепал по голове. Шото всматривался в его глаза и не знал что видит, но сейчас, спустя годы, понимает — это был ненавязчивый интерес и спокойствие в одном флаконе. Взгляд серо-белëсых глаз не был злым, но и добрым был не до конца. Такой интересный контраст, такой зловещий. Да и чёрт с ним. Гетен не был глупым, не питал ложных надежд по отношению к отцу, не сочился гневом и жаждой мести, не вредил Шото и даже не сошёл с ума, а чего ещё надо было для счастья? Пускай дядя и был как будто затаившийся поблизости угрозою, а его молчание скорее было похоже на затишье перед бурей, в его глазах сияла медь, пускай он был каким то сборным образом из мягкости сестры, безразличия брата, безумства и опустелости матери и чёрт ещё знает чего, почему-то он вызывал доверие и покорное уважение.       Шото правда так и не понял, почему Гетен не ушёл совсем, с концами, зачем возвращался? Возможно, думал он, чувствовал вину перед сестрой или груз ответственности? Уже точно не сказать. Да и не хотелось этого знать. Незачем. Гетена больше нет, он ничего не значит и нет, он не мëртв, просто Шото уже не тот, кем когда-то был. Просто его жадно сожрали бурлящие волны благоволящей ему воды. Просто однажды она окутала его с ног до головы и отзываясь болью в груди заполняла собой лёгкие. Просто он прыгнул и Шото Тодороки оказался холодным и мертвым, навечно похоронным на дне реки.       Рождается Харуто Химура. Крашеный, исполосованный древесную смолою, пропитанный дёгтем. Насквозь вымокший, и оставивший себя настоящего на дне замусоренной реки. Такой лживый, сломанный. Как и полагается. Так похожий на Даби.       Реальность с каждым днём новой жизни взрывается в груди всё новыми чувствами, и они тонут, как тонут по колено в трясине ноги. Воспоминания исчезают в дыму сигарет, горечью оседают на языке и уходят вместе с глотками непонятной бурды. Пытаясь забыться он хватается за что не попадя, и косяк дымится знакомым запахом сгнившей листвы в руках. Сейчас ему хотелось многого: перестать думать о том, как он стал похож на брата, забыть о семье, закончить эти бесконечные мечты о мести, желании вернутся и сделать как можно больнее, вырвать из себя Тодороки Шото раз и навсегда. Вырезать, как вырезают волдыри от ожогов, схватить как шавку и выкинуть в окно, чтоб летел, да подальше, чтоб насмерть, чтоб орал, чтоб хрустели кости и своды черепа — как и было нужно.       Побег. Это ведь был его выбор, его панацея от гнёта семьи, его спасение от их сочувствующе-молчаливых взглядов и горьких женских слёз.       Уходить было… страшно, казалось вот-вот, и отец нагонит его, Шото обернётся и уже очевидно, кто-то из родственников будет рядом, прямо в паре метрах от него. Он торопился, петлял от камер, делал всё, как и продумал и то быстро шёл, то срывался на бег. Он явно вызывал подозрения, но с того момента прошло вот уже несколько зим, а его так и не смогли найти. Неужели предсмертная записка была настолько убедительной и страшной?       Мысль о том, что возможно полицейские и отец до сих пор временами прочёсывали реку в поисках его тела, вызывала веселье. Так или иначе труп на её дне был лишь метафоричным венчанием его прошлой жизни, ведь Шото Харуто всё ещё наблюдал этот мир. Это было так глупо и смешно, сюрреалистично и нелепо что, от громкого, непривычного смеха дрожали плечи и сводило судорогой живот. Это наверное было что-то нервное, но в их семье, собственно, по-другому и не бывает. И мать была тому самым прямым доказательством.       Его, признаться честно, в последнее время тошнит от всего. От мыслей о семье, от выкрашенных в белый цвет волос, от воспоминаний, плакатов о розыске на городских столбах и понуро серого могильного памятника с надписью Тодороки Шото. Его эфемерно выворачивает на улице, при встрече старых знакомых, в метро и даже у себя дома. И если раньше идея о том, чтобы взять фамилию матери при побеге казалось просто идеальной, теперь она была излишней. Тошнит теперь и от неё и от отражения в зеркале, откуда на него по разному смотрели то старший брат, то дядя, то он сам. Он не хочет иметь ничего общего не с кем из них.       Иногда он думал, что если когда-нибудь вернётся, то первое что сделает — плюнет в рожу брата или отца, неважно. Это было так забавно. Раньше Шото обидчиво презирал Даби за то, как он относился к семье. За его ругань с Нацуо и Фуюми, за скотское отношения и пропажи на недели и даже месяцы. За сквозившую в погнанной ухмылке ненависть и издевательские нотки в голосе. За...       Но теперь ненависть бурлила и под его кожей тоже, несясь по венам, и паразитируя в мозгу. Так чем же он теперь отличался от Даби? Именем или цветом фальшивых глаз?