Соль

      Чонгук бывало сидел на диетах. Родители это не поддерживали, друзья отговаривали, но он, в погоне за пропорциями мечты, жевал один нечастный лист салата и запивал его смузи из шпината. Он любил торчащие кубики пресса и ключицы, о которые можно порезаться. Его парням это тоже нравилось. Хотя не то, чтобы их было много, да и разговор не об этом. Чонгук не ел уже несколько дней. Здесь никак нельзя точно посчитать время. Получается только краем уха услышать, как хлопает входная дверь. Он хватался за это, подсчитывал, но в какой-то момент перестал понимать, что он считает. Хосок не пришёл ни разу. Красная лампа, пустеющая бутылка воды и потёртый плед оставались единственными вещами, которые оставались в комнате, помимо него самого.       Первые несколько часов он не мог успокоиться. Всё казалось, что урод объявится и возьмет от него то, что не взял на кухне. Но его всё не было. Желудок потянуло первым спазмом, и не осталось лучшего решения, чем наконец дать себе отключиться. Сон был тревожный. Гук просыпался, ходил по подвалу, опять засыпал. В какой-то момент он делал это насильно. Злость нужно было куда-то девать, но в коробке не было ничего, что могло бы принять на себя силу его отчаяния. Краем глаза он косился на бутылку воды. Он пнул её разок разве что, но на большее осквернение рука не поднялась. Было какое-то смутное предчувствие и впечатление, оставшееся от всех тех историй, где люди надолго застревали в непригодных условия, что делать этого нельзя. Чонгук из третьего дня очень хотел бы сказать спасибо Чонгуку из первого за это решение.       Второй начался уже хуже. Голод никуда не отступал, теплее не стало ни на градус, усталость накапливалась, на ноги давила естественная нужда. После пробуждения он ещё успокаивал себя тем, что Хосок выведет его хотя бы, чтобы не оттирать потом полы от следов жизнедеятельности. Он не пришёл. Терпеть становилось невозможно. С начала второго дня в комнате было не только холодно, утомительно и унизительно, но и удушающе. Чонгук смотрел на мокрый след на стене и почему-то начал смеяться так громко, что из-за двери донесся странный звук. А Гук всё заливался, и эта сцена неконтролируемого смеха постепенно превращалась в оглушительно громкий плачь. Себя было так бесконечно жаль. Но где-то изнутри голод и угнетенность душила гордость. Тогда она ещё останавливала его от того, чтобы расколупать ногти и царапины в мясо. Она же поддерживала гнев, горящий внутри. Он не собака, чтобы с ним так обращаться.       Третий день приложил её об бетонные стены. Чонгук никогда в жизни не чувствовал такого голода. Желудок сопротивлялся тому, сколько воды он в него заливал. Рвотные позывы замучили ещё вчера, но теперь запах его собственных выделений, привкус желчи и ощущение холодной воды, проходящей по пищеводу, заставили его скулить. Желание пожалеть самого себя, начать умолять и проситься, как Бам из переноски в ветеринарийке, пересилило любую ненависть к Хосоку. Он кричал в замочную скважину, умолял, уговаривал. Остановите это уже кто-нибудь! Чонгук кутался в плед и громко сходил с ума. Треск красной лампочки на потолке был единственным аккомпанементом в его заключении. Он мешал спать, мешал думать, мешал успокаивать себя. Звук едва слышный, но в окружающей тишине он невыносимо бьет по ушам. Он хватается за волосы и, раскачиваясь, выдёргивает их клоками. Спутанные чёрные колтуны остаются лежать рядом с пледом.       И тут открылась дверь. Гук невольно подскочил, цепляя за собой плед. Свет из-за двери мягкий, приглушенный, но измученные полумраком глаза всё равно слезятся. Тень на полу растягивается, напоминая силуэт. — Гук~и, я пришел тебя навестить, — Хосок звучит как обеспокоенный взрослый, постучавшийся в комнату подростка. Чонгук подползает к нему, оставляя на колене очередную ссадину. Он хватает его за голень и упирается лбом в ступни. — Выпустите. Прошу. Я… всё сделаю, — взмолился Гук. После этого желудок попросился наружу. — Тише, мальчик. Всё хорошо. Конечно, я тебя выпущу. Ты испугался, что навсегда здесь, глупый? — Хосок опускается на колени рядом с ним. Теплые руки вынуждают его поднять голову, потом касаются впавших щек, стирают крупицы соли. — Я хочу есть, господин Чон, — он не смотрит в глаза, но чувствует на себе его смиряющий, внимательный взгляд. — Конечно, Гук~и. Я ведь обещал тебе что-нибудь европейское, — он сгребает его в объятья. Чонгуку от самого себя мерзко, из-за того, что сил нет сопротивляться. Хосок подгребает к себе его ноги и легко поднимает на руки. Омега грязный, дурно пахнущий, измученный, оголодавший и промерзший вдруг касается чужой теплой груди и мягкой, глаженной белой рубашки. Прикосновения ладоней горят вполне физически, но Чонгук полудохлое тело гордости оставляет лежать в подвале. Ему нужна еда и хотя бы немного комфорта. Пока не важно даже то, что он голый на чужих руках. Даже если эти руки принадлежат уроду. — Приятного аппетита! — Хосок садит его на стул за обеденным столом. В нос, наконец, бьет запах чего-то ещё кроме подвала. Перед ним тарелка тыквенного крем-супа. Нет ни ложки, ни чего-то подобного, но Гук игнорирует это. Он берет тарелку двумя руками и одичало вливает в себя содержимое. Глотки жадные, он давится, часть растекается по подбородку и рукам, но он, блять, ест. Едва ли он чувствует вкус, но главное, что это можно в себя запихнуть и перестать чувствовать боль в животе. — Тише, тише, мальчик. Не спеши, — салфетка касается шеи и голой груди. Чонгук заходится кашлем из-за такой внезапности.       Страх парализует и вызывает спазм внутри живота. Тугой ком подступает к глотке, но Гук встречается взглядами с Хосоком. Чонгук сглатывает. Больше ни грамма супа в него не помещается, поэтому он отставляет грязную тарелку на стол. Оранжевые капли пачкают столешницу. — Я забыл дать тебе ложку? Прости, Гук~и, — он запускает руки ему в волосы. Кожа головы болит, но движение так напоминает ласку. В омеге нет сил сопротивляться. — Идём в ванную, мальчик. Приведем тебя в порядок.       Его бережно берут за руку и ведут по коридорам. Чонгук волей-неволей подмечает, что что-то изменилось. Здесь нет дверей. Хосок снял их с петель и вынес из дома. Из коридора свободно просматривалось любое помещение. В ванной, где раньше была красивая стеклянная душевая кабина, теперь бесцельно торчали металлические направляющие. Ему хочется взвыть от страха, а Хосок всё смотрит, и то, как он это делает, невыносимо. Господин Чон всё ещё умеет ослепительно ярко улыбаться. — Давай, заходи. Я помогу тебе, — он усаживает его на низкий стульчик и включает теплую воду. Хосока не смущает даже то, что он в рабочей униформе.       Густая, ароматная пена течет по плечам и спине. Чонгук старается вообще не двигаться. Он притворяется шарнирной куклой, поднимая руки, ноги и вертя туловищем. Ладони Хосока по всему его телу, дотягиваются абсолютно везде. Мочалка осторожно проходится по выпирающим ребрам, по бёдрам, по шее, по лобку, по ступням, по пояснице. У Гука в голове то самое фото из семейного архива, где господин Чон купает его совсем маленького, ещё новорожденного. Гортань саднит, а губы начинают дрожать. Приходится что есть силы впиться ногтями в колени. Боль позволяет сфокусироваться и не разрыдаться прямо на месте. Поведение этого ублюдка вводит его в напряжение. Он боится посмотреть на мужчину ещё раз и видит только его идеально выглаженные форменные брюки с ровной отутюженной стрелкой. Он знает, что увидит. Он улыбается.       Пена пахнет его любимым гелем для душа. Шампунь в руках мужчины блестит знакомой этикеткой. Он даже выдержал маску для волос положенные пятнадцать минут, всё это время потратив с маникюрным набором в руках. Каждый ноготок аккуратно подстрижен запилен пилкой и даже намазан каким-то кремом. Затем господин Чон закутывает его в широкое махровое полотенце. Вытирает бережно, насухо. Чонгук кусает губы. От такой подчёркнутой, кричащей заботы становится так невыносимо плохо, что он сдается. Хосок в ответ проходится по щекам полотенцем и даже успокаивает, присев на корточки. Губы мужчины двигаются, но омега не запоминает. — Шампунь попал, — удобно отвечает он, а хочется смачно харкнуть в лицо напротив. — Прости, Гук~и. Я постараюсь быть осторожнее в следующий раз, — просит прощения мужчина. Едва набравшее температуру тело заново холодеет. В следующий раз? Его снова запрут. Рука впивается в запястье мужчины рефлекторно. Только бесконечно долгие несколько секунд спустя он понимает, что схватил его. В глазах вспыхивает страх. Он едва не соскальзывает с низкого пластикового стульчика голой задницей, но Хосок кладёт руки ему на колени и дает на себя опереться. — Аккуратнее мальчик.       Это про падение или про его реакцию? Что-то подсказывает, что за любопытство он отправиться обратно в подвал. Любые вопросы, как и внезапное желание плюнуть в него, отступают. Он отпускает руку, которую так отчаянно сжимал всё это время и безвольно замирает на месте. Господин Чон закутывает его в полотенце и опять подхватывает на руки. Так тепло и уютно. Пахнет чистотой, гелем для душа и тем самым кондиционером для белья. Чонгука опять тошнит. Никогда ещё он не ценил сытость так, как сейчас, так что нужно взять себя в руки. Сегодня всё будет хорошо, нужно просто не провоцировать его.       Господин Чон заносит его в гостевую спальню. На кровати лежит теплый спортивный костюм, а на тумбе рядом тюбик лосьона для тела. Мальчишку усаживают на расстеленные простыни и раскутывают. Чонгука запоздало догоняет понимание, что всё это время он был голым. Он смотрит вперед и чуть в сторону, чтобы не упираться взглядом в фигуру мужчины. Он был нагим перед альфами, но никогда не чувствовал себя настолько обнаженным. Хосок щелкает крышкой на тюбике и выдавливает немного себе в ладонь. Пахнет кокосом или шоколадками Баунти. Даже лосьон такой же, каким он пользовался дома. Мучительная педантичность. Согретый чужими руками крем касается кожи. К омеге так в жизни не прикасались. Чонгук был бы рад об этом не думать, но ассоциации не получается контролировать. Он голый, вокруг приятный полумрак, пахнет его любимыми аромосвечами и специфически альфой, крем влажно хлюпает в чужих руках. Пальцы проходятся по предплечью, оглаживают локоть, тянут ближе за плечо. Так ласково и трепетно, будто он сломается едва его сожмут сильнее. Подушечки скользят по ключицам, ладонь ложится на шею. Чонгук чувствует её тяжесть. Достаточно было бы легкого нажатия, чтобы почувствовать негу легкого удушения, но руки не задерживаются долго на одном месте. Он спускается к груди, гладят ребра и Гук почти стонет. Звук механический, из него просто слишком быстро вышел воздух из-за неожиданного прикосновения, но ощущение такое, что его полумертвую гордость ещё и пометили кайлом. Она заходится визгом в подвале, отражаясь от стен звук добирается до сюда похожим на стон. Мерзость. Второй раз он душит его в глотке, когда рука касается внутренней стороны бедра.       Они оба чувствуют изменившийся запах омеги, но господин Чон делает вид, что этого не происходит, а ему остается только подыгрывать. Гук опускает глаза в чужую ширинку. Там, как и на его лице, мертвенное спокойствие. Может он из этих? С проблемами. Не может в нормативный секс и поэтому наносят по шестьдесят проникновений ножом в грудь. Рассуждение кажется даже немного забавным. А потом он видит, что Хосок заметил его интерес. Взгляд его не изменился ни на секунду, разве что задержал немного подольше. Чонгук почувствовал такой стыд, какой не переживал, наверное, никогда.       Процедура заканчивается быстро. Хосок растирает остатки крема по своим рукам и надевает на Гука кофту и штаны. Никакого белья ему не дают, но Чонгук рад уже тому, что может быть одетым. Трое суток в одном пледе оставили на теле странные ощущения. Пусть на нём будет хотя бы это. — Бам по тебе соскучился, — вдруг нарушает тишину Хосок. — Иди сюда, мальчик. Сегодня будешь спасть с нашим Гук~и. Ты рад? — собака прибегает с первого этажа и бросается на кровать. Он явно рад увидеть Чонгука, но хозяин командует тише и собака немного успокаивается. В Чонгуке нет никаких сил, чтобы играть с ним, поэтому он просто кладет руку ему на нос. — Доброй ночи. Встретимся завтра утром, мальчики.       С этими словами он гасит в комнате свет и уходит вниз, судя по шагам на кухню. Чонгук остается на кровати один и будто впервые за всё это время чувствует, что может дышать. Грудная клетка начинает неравномерно двигаться, Гук чувствует будто ему совершенно не хватает воздуха. Он пробует встать, но стоит ногам коснуться пола, как Бам начинает лаять. Он делает это громко, будто была команда, заливается как сирена на отцовской машине. Чонгук отрывает ноги от пола и поджимает под себя. Снизу раздаются торопливые шаги, и прежде, чем на пороге появится этот ублюдок, Гук пытается придумать зачем ему нужно было встать. — В туалет. Я хотел встать в туалет, — он закрывает руками уши. — Тише, Бам. Видишь? Он же просто в соседнюю комнату и обратно, верно? Чего ты так разошелся, мы ведь репетировали, — он опять подходит ближе, но уже чтобы погладить собаку. — Иди куда хотел, а потом спать, хорошо? — Хорошо. — Отлично. — Отлично. — Ты собрался идти? — Да. Да я уже иду.       Репетировали. Какие вообще могли быть надежды на собаку? Но какие-то видимо были, раз внутри смолой растекается разочарование. Густой, плотный мазутный след. Чонгук поднимается, Бам послушно бежит за ним в след. За спиной остается комната и стоящий посреди неё господин Чон. Обыкновенная глупая собака, которая не знает зачем ей лаять на Чонгука. Она не спрашивает, просто делает, что сказал Хосок. Чонгук не включает свет в уборной. Дверей нет, а так хотя бы немного есть ощущение изолированного пространства. Собака сидит прямо перед ним. Ждёт. Бедная дурная шавка всегда схватывала команды на ходу. Чонгук и подумать не мог, что это вот так сыграет.       Они возвращаются в кровать, и Гук укрывается с головой. Лишь бы не видеть разобранного дверного проема, хозяйску спальню и самого умного добермана, которого он знает.