Власть главы храма

✿ Вильфрид ✿

      До сих пор не могу поверить, что все удалось. Я в храме, господин Фердинанд назначен моим опекуном и воспитателем, а все скрытые вредители во главе с Освальдом получили расчет без выходного пособия. Господа и дамы, официально объявляю программу-минимум закрытой. Теперь можно поднять голову, чтобы пусть медленно, пусть осторожно, но начинать двигаться к следующим целям.       Сейчас ко мне вплотную подступил дебют. По крайней мере, официально считается именно так. Для большинства лишь косвенно посвященных в проблемы и скандалы герцогской семьи дворян старший сын отруган и сослан в храм, чтобы подумать над своим поведением и подтянуть хромающее на обе ноги образование. Меня наверняка привязывают к стулу, морят голодом и применяют иные, не менее бесчеловечные пытки в попытках вбить в легкомысленную блондинистую голову хоть толику знаний, дворянских манер и здравого смысла.       Лично я в дебюте ничего страшного для себя не вижу. Читать-считать уже давно выучился, причем на вполне приличном уровне, а если пишу и похуже, то исключительно из-за недостатка практики, который выправится парой дней работы с прописями. У меня раньше просто не было возможности получить в руки письменные принадлежности. Неподконтрольно, в смысле, когда не приходилось бы старательно и вдумчиво валять дурака, изощренно издеваясь над собой и учителем. Увы, но дражайшей бабушке, официально взявшей на себя роль моего опекуна, умный внук даром был не нужен. И если нормальный ребенок при подобном подходе с большой долей вероятности превратился бы в избалованного и легко управляемого дурака, то меня, с сознанием взрослого, да еще и знакомого с содержанием новеллы «Власть книжного червя», нарочитая «доброта» и снисходительность бабушки только пугали. Или вернее, вгоняли в тоску и уныние. Потому что вырваться из сетей, заботливо сплетенных Вероникой, без помощи извне мне, ее главному сокровищу и гарантии легкой жизни в будущем, было просто нереально.       В оригинальном сюжете серии книг просто как будто звезды сошлись. Получился эдакий эффект домино. Сначала происходит восстание первого принца, который убивает законного наследника страны, из-за чего случилась свара между остальными кандидатами в зенты (а именно так в этой стране именуются самодержцы), каждый из которых по своим причинам решил бороться за престол. Герцоги-владельцы территорий (их тут чаще привыкли именовать аубами) частично также разделились на враждующие лагеря, поддерживая каждый своего кандидата, частично устранились от конфликта, решив сохранить нейтралитет. К числу последних относился и Эренфест, мое родное герцогство, в котором и начинается повествование. Стороны, участвующие в гражданской войне, понесли чудовищные потери, а победители еще и подлили масла в огонь, отыгрываясь на проигравших. Сильно углубляться в историю не стану, это лишь декорации, но для общего понимания сложившихся обстоятельств это стоило упомянуть. Отдельно же остановлюсь на том, что оказало наибольшее влияние на Эренфест. Столкнувшись с проблемой резкой нехватки маны (основного вида энергии королевства), храм центра запросил региональные прислать своих представителей, разом создав дефицит магической силы в каждом герцогстве страны. Разумеется, Эренфест это тоже не обошло стороной. Именно из-за проблем с поставками энергии девочке-простолюдинке пошли навстречу, в обмен на силу позволив получить одежды (и сопровождаемые ими статус и защиту) синей священницы, изначально доступные лишь для детей дворян. Из-за все той же нехватки маны в маленькую и болезненную, но очень ценную живую батарейку вцепился ауб, в желании заполучить ее не остановившийся даже перед удочерением девочки со столь спорным происхождением. Следующим крайне удачным совпадением был тот факт, насколько своевременно в одном храме оказался прячущийся от преследования матери ауба господин Фердинанд (невероятный гений, способный чуть ли не в одиночку тащить на себе весь Эренфест), та самая девочка-простолюдинка и недалекий, но опьяненный властью и покровительством высокопоставленной родственницы глава храма. Насколько вовремя последний затеял аферу с продажей священницы-простолюдинки, да так удачно, чтобы воспользовавшемуся подвернувшейся возможностью Фердинанду удалось разом избавиться и от своего начальства, и от его покровительницы, госпожи Вероники.       А теперь, внимание, вопрос: что случится, если из этой хрупкой цепочки невероятно удачных и своевременных совпадений убрать хотя бы одно ключевое звено? И если, к примеру, за главу храма и господина Фердинанда я переживал в меньшей степени, то все, связанное с Розмайн, внушало серьезную тревогу. Попадет ли в тело дочери солдата сознание девушки из современной Японии? Справится ли она с постоянными приступами пожирания? Узнает ли о храмовой библиотеке и сумеет ли преодолеть сопротивление родственников и друзей на пути в синие священницы? Удастся ли ей продавить себе эту позицию? Закрутит ли свою интригу Безеванс и тот жаболицый дворянин из Аренсбаха?       Но что с этим мог поделать лично я? Совершенно ничего. Пришлось зайти с другой стороны. Что, в моих крайне стесненных обстоятельствах, я сделать могу, и как не спалиться к чертям собачьим в процессе этих действий? Сидеть на попе ровно вариантом не было: так и по-настоящему отупеть недолго. Или свихнуться от выматывающего душу ожидания. К тому же каждый бездарно потраченный день впоследствии мог больно ударить бумерангом. Не хотелось бы мне, пожиная плоды неправильных решений, думать «Эх, а вот начал бы я качать силу пару лет назад…»       Тем более, если учесть, на что я собирался замахнуться. А это, ни много ни мало, должность местного самодержца. И не то, чтобы так уж сильно власти хотелось. Точно нет. Просто одна мысль доверить свою судьбу тем придуркам, которые сейчас у власти сидят (и я даже не уверен, что если поглубже копнуть, главным кукловодом текущий зент окажется, скорее глава рыцарского ордена центра или вообще какой-нибудь серый кардинал), вызывала зубовный скрежет и сжатые кулаки. Они уже продолбали Грутрисхайт — свод знаний и доступов к магии основания страны — и даже не думали попытаться поискать информацию о том, где достать резервную копию. Более того, если забежать чуть вперед и вспомнить содержание новеллы, даже когда королевской семье прямо на блюдечке предоставили готовое решение его получения, они сделали что? Правильно, свалили все на не принадлежащую семье несовершеннолетнюю девочку. Зачем напрягаться, когда можно просто выдрать ее из семьи, отменив помолвку с женихом и запихнув в третьи жены наследнику? Гениальное решение. У меня просто слов нет. И всем в Эренфесте пришлось утереться, поскольку реальной возможности воспротивиться королевской «милости» не имелось: мигом записали бы в бунтовщики и устроили следующий акт чистки.       Но это так, самые отдаленные и туманные планы. Из серии «а что будет, если…» и дальше следует тот самый паровоз «если-если-если…», который тащился бы отсюда и до горизонта, насколько хватало взгляда. А вот сейчас, в тот самым момент, когда я нахожусь в начале пути и связан по рукам и ногам враждебной окружающей средой и злой волей госпожи Вероники? И прежде всего я начал со сжатия своей магической силы.       В оригинале у Вильфрида ее было не много. Тут опять же, смотря с кем сравнивать. На фоне наших, эренфестских высших дворян ее, может быть, и было прилично, но в сравнении с будущей временной невестой — Розмайн — он явно проигрывал. О господине Фердинанде не стоило и вспоминать. Вот у кого на лбу вполне можно было крупными буквами «идеальный кандидат в зенты» писать. Хотя, вру. Идеальным даже он не был, поскольку после долгих лет жизни под гнетом постоянных нападок, придирок и вполне серьезных попыток отравления, да еще с клеймом «семени Адальгизы» и недобрыми взглядами со стороны рыцарей центра, характером он обзавелся настолько причудливым, что, верится мне, никто просто не смог бы затащить его в правители. Этот осел упирался бы до последнего, наплевав на любые, даже самые убедительные аргументы и предпочтя помереть где-нибудь в Аренсбахе, вместо того, чтобы протянуть руку и взять принадлежащее по праву. Да уж, упрямством господин Фердинанд обладал воистину эпическим, и если уж он составил свое мнение о проблеме, поколебать его могли разве что уж совсем невероятные обстоятельства. Слова какого-то малолетнего племянника, тем более имеющего репутацию пустоголового сорванца и выросшего в тени влияния госпожи Вероники — главного врага Фердинанда — лишь насторожили бы осторожного человека и заставили его поднять щиты внутренней обороны на полную.       А значит, зентом он не станет, даже умоляй мы его всем Эренфестом, стоя на коленях. Жаль, но может и к лучшему. Потому что то же воспитание и жизненные передряги сделали из моего дорогого дяди идеального ведомого. Ему было гораздо комфортней в тени, чем на передовой, но если бы вам вдруг удалось добиться его содействия, о лучшей поддержке нельзя было и мечтать. Невероятно умный, даже гениальный, и вдумчивый, с самым широким жизненным опытом и складом ума ученого, работоспособный и сильный, как магически, так и физически. В общем, не правая рука любого адекватного правителя, а мечта. Единственная закавыка — склонить такого человека на свою сторону. Ну… у меня хотя бы некоторый задел в виде родства имеется. И понимание, какие качества ценит в людях Фердинанд. А именно профессионализм, последовательность в решениях, тщательный анализ, осторожность в словах и дипломатия, внутренняя сила и порядочность. Что говорить, мне самому все эти качества импонируют. Значит, будем их старательно культивировать.       Итак, магическая сила и ее сжатие. Если я помнил правильно, то в оригинале каждый придумывал что-то свое. Кто-то (кажется, учитель Руфен) представлял себе рыцарский плащ, который сминал в комок, другие, как учитель Хиршура, выпаривали «зелье», избавляясь от лишней влаги. Сам революционный метод Розмайн заключался в том, чтобы не сминать, а складывать плащ, и сила занимала гораздо меньше места. Но она начала делать это только на первом году в академии, до того просто упихивая распирающую изнутри силу внутрь «горшка», как лезущее наружу тесто. «Но ведь можно действовать гораздо эффективней! — на первом порыве решил было я. — Вспомнить тот же фильм «Укрощение строптивого». Какой там шикарный автоматический пресс был. Просто представить себе: ты сидишь, а он внутри работает, идешь, а он работает… и сжимает-сжимает-сжимает. Красота!» Покрутив в уме крайне привлекательную картинку, я вздохнул и… отпустил ее, чтобы та упорхнула, как бабочка. Хорошо, но рано. И крайне опасно. Нельзя бежать впереди паровоза. Такими темпами я вполне серьезно рискую подняться по высокой лестнице и без помощи бабушки еще до дебюта. Потому что кто даст гарантии, что сжатая с таким усилием магия не закаменеет, как это случилось с оригинальной Майн? А у меня ни юрэве под рукой, ни господина Фердинанда. Зато бабушка, мда. Это значит что? Значит, двигаться мы будем медленно, но уверенно. Для начала испробуем все три вышеперечисленных и условно безопасных метода, выберем из них самый эффективный и начнем сжимать. Постоянно и методично. Только почувствую, что запас силы появился — сложил. И в несгораемый сейф убрал. Никаких банальных «горшочков», что вы. Сейф и только сейф. Иначе браслетик, который навесила на меня бабушка и главная цель которого — поглощать излишки силы ребенка, вытянет их и начнет светиться, демаскируя носителя и красноречиво свидетельствуя о повышенных объемах его маны. Вот с тех пор как-то так оно и шло. Я сжимал, копил, сбегал от свиты и партизанил, качая навык скрытности и отвлечения внимания, во время таких отлучек незамеченным проникая в замковую библиотеку и читая книги в одном из многочисленных тихих и неприметных местечек. Благо рост еще позволял, да и особой популярностью данное помещение не пользовалось. У меня даже на случай обнаружения замечательная отмазка была: мол, это такой гениальных ход отвлечения внимания. Да кто вообще додумается искать меня в библиотеке? Меня! Именно, именно. Но повезло, и это оправдание так ни разу не пригодилось.       А еще я постоянно молился. Книг на религиозные темы в библиотеке было немало, и я отсортировал их все, забив тщательно отобранными томами несколько отдельных стеллажей. За два года подобных вылазок я наизусть знал имена, жизнеописания и легенды не только всех главных богов, но и подчиненных каждому второстепенных, а также прочих, не связанных с великими. И хотя я пока не имел возможности при молитвах выпускать ману через кольцо, у меня каждый раз создавалось ощущение, что я был услышан. Возможно, причиной тому была искренность. Ведь я не просто бессмысленно оттарабанивал наизусть зазубренные и набившие оскомину тексты, я действительно верил и почитал высшие сущности, сотворившие этот мир и до сих пор не отказавшиеся от неблагодарных заблудших овец. Ну серьезно, лично я бы вполне вероятно плюнул на самоубийц, которые методично, систематически извращают богами данные ритуалы и вполне успешно, даже бодренько рубят сук, на котором сидят. Потому что выжить посреди пустыни в реалиях Юргеншмидта без помощи богов просто не представляется возможным. А они храмы не то что дискредитировали, они их до уровня клоаки самой низкой пробы низвели. Смесь борделя и свалки ненужного биоматериала. Финиш, господа.       Итак, молитвы. Конечно же, я молился всем. Но любимыми, по крайней мере до падения бабушки, у меня были подчиненные бога Тьмы. Хаосфлиен, защищающий от несчастий; Ферберген, бог сокрытия (я сильно подозреваю, что именно его и Хаосфлиена стараниями мои попытки побегов всегда заканчивались успехом); и Феадреос, бог, позволяющий собственными руками разорвать плохие отношения и идти по лично избранному пути. Этому последнему богу, как вы понимаете, я молился с особым пылом. Вот с тем же Штерратом, богом звезд, соединяющим обручающиеся пары, было сложнее. Пары у меня не было и в ближайшем будущем не предвиделось. Но я и тут сумел вывернуться. Да, допустим, сейчас у меня нет пары, но! Я просил у бога помочь не пропустить ту единственную, назначенную мне богами суженую. Подобным образом, используя исключительно индивидуальный подход, озвучил свои просьбы к остальным богам. И хотя каждодневные молитвы, по идее, занимали прорву времени и требовали определенной самодисциплины, со временем они вошли в привычку и уже не вызывали ни малейшего внутреннего отторжения, получаясь совершенно естественно, став буквально частью моей натуры. Равно как и молитвенная поза, которую Розмайн сравнивала с «позой Глико». Хвала богам, что в моей стране какой-то подобной рекламы не было, так что она не вызывала неуместных смешных ассоциаций, и просто шла как данность, как необходимый ритуальный элемент. Ничем не хуже стояния на коленях и земных поклонов или иных религиозных обрядовых символов. Если бы было нужно, я бы, если подумать, и вокруг костра спокойно попрыгал бы, какие-нибудь ритуальные вопли издавая. И стоит быть крайне благодарным, что ритуалы Юргеншмидта гораздо более тихие, спокойные и менее палевные.       О причинах ареста бабушки мне никто ничего не сказал, равно как и о причинах удочерения Розмайн. Так, упомянули между делом за обедом, а когда я попробовал задать уточняющие вопросы, отец от них просто отмахнулся. Ну ладно, допустим, решил я. Ему сейчас тяжело, он своими руками устранил того, кто играл решающую роль в управлении герцогством, и теперь вынужден разбираться с последствиями. Почему со мной не захотела поговорить мать, которая, по идее, так страдала из-за разлуки с первенцем, было гораздо интересней. Но и здесь можно было подобрать какие-нибудь удобоваримые объяснения. Другое дело, что мне были нужны не они, а пересмотр моего образования и тщательная чистка последователей. Стоит ли уточнять, что за месяц с исчезновения бабушки ничего хотя бы отдаленно похожего предпринято не было. Я уже прямым текстом за ужином — то есть во время единственной возможности перекинуться с родителями парой слов — громко и восторженно хвастался, как здорово я сбегаю от учителей и рыцарей сопровождения и как весело потом провожу время, занимаясь праздным ничегонеделаньем. И что бы вы думали? Отец довольно оскалился и похвалил, мол, «Так держать, сын! Мои гены». Мать промолчала, сохраняя индифферентное выражение лица, даже не вслушиваясь в наш разговор. И это при том, что на уроках Шарлотты она периодически присутствует лично. Вот тут по моей спине пробежал холодок. Получается, рано я обрадовался. Расслабился, понимаешь, решил, что самое сложное уже позади, а трясина тем временем тихо-незаметно к горлу подобраться успела. До дебюта сколько там осталось? Два с половиной месяца? Великолепно.       Единственное, что я мог записать себе в плюс — то, что не побежал в первый же момент весь такой счастливый до соплей бросаться в руки любимых родителей. Два года на попечении бабушки волей-неволей привили зачатки осторожности и здравого смысла, так что, несмотря на легкомысленный внешний вид и нарочитую активную непоседливость, внутри меня жил маленький тормоз. Фразу «семь раз отмерь — один раз отрежь» я вполне мог своим девизом объявить. Отмерь, обдумай, и даже если все-таки действовать решишь, двигайся вперед крошечными шажочками, тщательно отслеживая реакции окружения, чтобы вовремя свернуть и отыграть назад при малейшей угрозе. В данном случае реакция отца, а еще более матери, оказалась тем самым тревожным звоночком, который после еще нескольких вербальных и невербальных посылов с их стороны эволюционировали в полноценный набат. Я-то ладно еще, умею держать удар, имею голову на плечах и кое-какой жизненный опыт за спиной, а вот если поставить на мое место настоящего семилетнего мальчишку, выращенного в аналогичных условиях? У него вдруг похитили и где-то держат любимую бабушку. Про ее преступления прямо нигде не сказано, он не может не задаваться вопросом, что происходит. Пошел бы он в Белую башню за ответами? Однозначно. Получается, меня специально сливают? Точно сказать нельзя, но для своей же безопасности лучше считать, что да. А значит, окружение переходит в разряд «условно враждебного», уровень настороженности поднимаем на максимум и продумываем следующий план действий, исключающий пункт «обратиться за помощью к родителям».       Здесь на помощь сюжет оригинальной истории пришел. Своими личными действиями я еще не успел отклониться от первоисточника настолько, чтобы это стало заметно и могло вызвать серьезные последствия. Родители со мной и так особо общаться не рвались (а значит понять, что сын ведет себя как-то не так, просто не могли), да и перед последователями привычной защитной маски снимать я в принципе не собирался. С Розмайн с момента, когда она вошла в герцогскую семью, я успел толком пообщаться только однажды, как раз в день ее удочерения. Если вспомнить события книги, оригинальный Вильфрид, кажется, желая доказать свою крутость или не собираясь скучать, слушая взрослые разговоры, схватил новоявленную сестру и потенциальную подругу по играм и потащил ее за собой, не обращая внимания на невразумительные протесты девочки. В результате, в книге во время этого инцидента, пробежав совсем немного и окончательно сбив дыхалку, она потеряла сознание и упала, сильно поранившись. Было много крови, главному священнику пришлось воспользоваться магией исцеления, а на шокированного произошедшим и сильно напуганного Вильфрида набросились с упреками и нотациями. Потом девочка несколько дней валялась с лихорадкой, прикованная к постели, а впоследствии главный священник сам лично признался, что все произошло с его попустительства, чтобы с наименьшими негативными последствиями преподать мальчишке урок и наглядно продемонстрировать, насколько слаба и хрупка его новая сестра. Стоит ли уточнять, что в моей реальности ничего подобного не случилось? Когда пришла моя очередь пообщаться с Розмайн, я просто поприветствовал ее и, закладывая основы, акцентировал внимание на том, что, как хороший старший брат, собираюсь заботиться о новой сестренке и защищать ее, как и остальных младших. Ее достаточно скептично-настороженный вид явно свидетельствовал о том, что мои слова не произвели должного впечатления, но девочка оказалась хотя бы достаточно смышленой, чтобы вежливо промолчать. Потом мы немного поговорили о Шарлотте и Мельхиоре, и я отошел, повинуясь настойчивым просьбам Освальда не мешать остальным желающим сказать пару слов новому кандидату в аубы. Вот в общем-то и все.       Итак, как вообще в оригинале развивался эпизод со сменой методов обучения Вильфрида? Насколько я помню (а многие эпизоды первых книг, увы, к концу чтения серии уже начали изглаживаться из памяти), после того, как Розмайн начала посещать общие трапезы в замке, она пару раз вызывалась в кабинет ауба, чтобы лично отчитаться о ходе работ по развитию печатной промышленности, чем вызвала сильную ревность со стороны старшего сына, которому подобных аудиенций не полагалось. Тот начал скандалить и выказывать ей претензии, напирая на то, что это несправедливо. Что именно несправедливо — не уточнялось, но сами агрессивные жалобы в конце концов достали ее настолько, что она захотела преподать малолетнему лентяю урок, предложив на день махнуться обязанностями. Так именно это мне и надо, бинго!              Розмайн оказалась стойче, чем я предполагал, и продержалась неделю. Где-то там на фоне прошли концерт фешпиля господина Фердинанда и открытие итальянского ресторана в нижнем городе. Новости о них я узнавал из обмолвок во время застольных бесед, подслушанных обрывков разговоров и ненавязчивых расспросов Лампрехта. Как «настоящий» родственник Розмайн он, многое мог узнать через свою маму, и я постарался максимально явно обозначить свою заинтересованность делами приемной сестры. В результате, чем больше информации собиралось, тем быстрее копилось внутреннее недовольство. И я уже вполне искренне заявлял:       — Это нечестно, Розмайн!       «Почему тебя обучает и опекает господин Фердинанд, а все, что досталось мне — змеи, наподобие Освальда?!» «Тебе дали даже Рихарду!»       — Это нечестно!       Раз за разом повторял я, вкладывая в короткий крик души все свои чувства, пока не услышал заветное:       — Брат Вильфрид, если ты так настаиваешь на том, что это нечестно, и считаешь, что меня балуют, то почему бы нам не попробовать на день поменяться местами?       «О, да! — в душе завопил я и даже позволил победной усмешке отразиться на губах. — Это виктория, господа. Ну, по крайней мере, солидный шаг к победе»              Следующим этапом был разговор с господином Фердинандом. Сложный разговор, больше похожий на марш вслепую по минному полю. Хоть я и имел отдаленное представление о его характере, основанное на описании, данном в книгах, большей частью оно опиралось на впечатление, сформированное Розмайн, и не могло отражать действительность на сто процентов. К тому же, как у любого живого человека, даже оценка слов собеседника у главного священника была субъективной и основывалась на первом впечатлении и сложившемся в голове образе. Надо полагать, мой образ не будет вызывать большую симпатию. Я прорвусь в его кабинет чуть ли не со скандалом, после того, как до этого поругался с его подопечной, и это не считая расходящихся внутри герцогской семьи слухов о моей неуправляемости и необучаемости. Как говорится, полный набор, господа.       И кажется, за то время, что Лампрехт вез меня на своем ездовом звере до храма, я себя основательно накрутил. Настолько, что на мою настоятельную просьбу о встрече с главным священником «вот прямо сейчас, буквально немедленно» служитель (впоследствии выяснилось, что это тот самый Фран — главный серый священник на службе Розмайн) не побежал выяснять уровень моих полномочий, а молча отвел меня к рабочему месту господина Фердинанда. Хотя вероятно сказался правильный подбор аргументов. Розмайн же сама предложила, чтобы мы махнулись нашими обязанностями, верно? А значит, и полномочия у меня сейчас ровно такие, как у главы храма. И да, конечно, такая спешка не принята и не совсем прилична, но вполне возможна.       — Что такое, Вильфрид? — смерил меня недовольным взглядом хозяин кабинета. Его тон мог заморозить все местные реки скопом. Ну да, разумеется, я же наверняка оторвал его от невероятно важных дел своими незначительными проблемами и детскими капризами. Верю-верю. Равно как и в то, что ты не горишь желанием провести в моем скромном обществе ни одной лишней минуты.       Задержав дыхание, как перед прыжком в воду — Боги, страшно-то как — я максимально убедительно попросил:       — Мне бы хотелось поговорить без посторонних, господин Фердинанд. И использовать при нашей беседе предотвращающие подслушивание артефакты. Понимаю, что моя просьба, скорее всего, покажется вам излишне смелой или даже неуместной, но, основательно обдумав то, как стоит построить дальнейший разговор, пришел к выводу, что если не опущу обычные в дворянской среде иносказания и сложные обороты речи, то рискую остаться непонятым.       Главный священник выслушал меня молча и задумчиво кивнул, принимая предложение.       — Выйдите, — обратился он к Лампрехту и серому священнику, а после, протянув мне один из парных артефактов, колко заметил: — И я очень надеюсь, что подобные драматичные жесты имеют под собой серьезное основание.       — Оставлю вам право судить, — кивнул я, с благодарностью принимая магический инструмент и мысленно благодаря обычно раздражающую меня привычку дворян королевства к неуместным церемониям. С беспокойным, деятельным характером главного священника, будь он воспитан в реалиях Земли начала двадцать первого века, и сейчас бы точно последовала расхожая фраза «у тебя есть пять минут». Но мы жили в Юргеншмидте, где каждую встречу назначали за несколько дней, а любой чих, любое чаепитие или банальный выбор сезонной одежды обставляли невероятно торжественно. Разговор обычно тянулся часами, и со стороны казалось, что он идет ни о чем и обо всем. Даже между близкими родственниками уровня братьев и сестер, родителей и детей или супружеской четы. И только вот такие беседы, наедине, за закрытыми дверями и с использованием инструментов от подслушивания, позволяли чуть приспустить маску и говорить по существу. — Но уверяю вас, господин Фердинанд, что если бы я видел хоть один другой способ выйти из положения, в которое меня загоняют, я бы воспользовался им без колебаний. Полагаю, вы в курсе обстоятельств, в результате которых меня поместили под опеку госпожи Вероники? — со стороны Фердинанда последовал короткий кивок. — Тогда вы представляете себе, чьи интересы преследуют все мои последователи, каждый из них, и насколько эфемерна моя власть над ними?       Второй кивок уже вышел более задумчивым. Выбор слов и ход беседы явно пробудили его интерес. Ну что ж, попробуем развить успех. Я четко и последовательно изложил факты и выводы, к которым пришел, начав с методов воспитания бабушки и моего видения причин, побудивших ее так провалить обучение следующего ауба.       — Если я понял правильно, у нее был вполне рабочий план, как именно не допустить моего позора во время дебюта и дальнейшего общения в зимней детской комнате. Вероятно, меня окружили бы ровесниками из ее фракции, теми, кто бы был в курсе ситуации и получил четкие указания от родителей льстить недалекому мальчишке и не допускать к подопечному посторонних.       Затем перешел к текущей ситуации, излагая то, что видно с занимаемой мной позиции. Прошелся по самому больному — полному игнорированию даже наличия данных проблем герцогской четой. Казалось, их целиком и полностью устраивает ситуация, что старший сын и потенциальный наследник (тот, чье положение вроде как со слов ауба бесспорно и гарантировано) растет неучем и окончательно отбился от рук. Не забыл упомянуть и о том, что со мной не делятся ровно никакой информацией, даже касающейся меня лично напрямую. И даже на заданный, что говорится, в лоб вопрос следует что-то расплывчато-неявное, после чего родители с раздражающе снисходительными улыбками спешат перевести тему. Мол, тебе-то зачем забивать этим голову? Без сопливых разберемся. Самым ярким примером тут мог послужить, разумеется, случай с бабушкой.       — О том, что именно с ней стало, я смог выяснить, только подслушав ходящие в замке сплетни. Скажите, господин Фердинанд, это правда, что госпожа Вероника совершила что-то настолько серьезное, что ее поместили в Белую башню, и вероятность, что ей удастся каким-то образом вернуться в свет, стремится к нулю? — после очередного, на этот раз с легким оттенком злорадства, кивка, я выдохнул: — Что ж, одной головной болью меньше. Хотя, к слову, интересно, что именно предпринял бы отец в случае, если меня обманом попробовали бы направить «повидать бабушку»? Потому что официально о Белой башне мне никто никогда не рассказывал, равно как и о статусе государственной преступницы госпожи Вероники, а, если я понял правильно, любой член герцогской семьи имеет возможность беспрепятственно войти в эту тюрьму. Не подскажете мне, каково наказание за общение с государственной преступницей? Не пожизненное ли проживание в соседней камере? Я прав? Чудесно. Еще один вопрос закрыт. Ну что ж, пробелы в планах родителей относительно моего недалекого будущего постепенно заполняются и картина начинает складываться.       — И какой же ты видишь эту картину?       — Достаточно циничной, вполне в рамках дворянской логики. Я, правда, искренне недоумеваю, зачем так бездарно разбрасываться ценным хотя бы с точки зрения объема магической силы биологическим материалом, но у отца, вероятно, есть какие-то неизвестные мне соображения и резоны. Уже очевидно, что меня собираются сместить с позиции наследника, и я не возражаю. Пусть. Я не цепляюсь за нее, меня не особо интересует власть или положение, не до них сейчас. Я только не понимаю одного. Если проблема с нехваткой магической силы настолько остра, что герцогской семье приходится брать в семью ребенка через удочерение, неужели я плох настолько, что единственный возможный мне удел — Белая башня?       Невольно скривившись, я проглотил комом вставшую в горле горечь и продолжил говорить о наболевшем. Плевать. Если не добьюсь сейчас его сочувствия, так хоть душу изолью. И потом, когда все покатится к чертям, он не раз еще вспомнит этот разговор.       — И какова же на твой взгляд может быть причина для подобных действий ауба?       — Вы не думаете, что в этом вопросе стоит обратиться за пояснениями к нему?       — Сейчас меня интересует твое мнение. Сильвестра я выслушаю позднее.       — Что ж, извольте. Причин можно придумать сколько угодно, но наиболее вероятными лично мне кажутся две. Либо это нежелание утруждать себя проблемами переподготовки крайне запущенного ребенка в условиях жесткого дефицита времени, либо, что куда более вероятно, это борьба фракций.       — Борьба фракций? — он заинтересованно выгнул бровь. — Поясни?       — Сейчас ауб в первую очередь опирается на сторонников госпожи Вероники. Именно они занимают ключевые места, хлебные должности и обладают реальной властью. Я же, в отсутствие бабушки, автоматически становлюсь их флагом и номинальным лидером. Шарлотта и Мельхиор, в свою очередь, за неимением лучшего, поддерживала партия Лейзегангов.       — Поддерживала? В прошедшем времени?       — Вероятно теперь, с удочерением Розмайн, связанной с Лейзегангами самым близким родством, соотношение сил и симпатии внутри партии сильно переменятся.       — Допустим. И в чем тогда заключается план ауба?       — Очевидно, что любая попытка без веского, неоспоримого основания для моего отстранения как-то ущемить или пошатнуть мои права вызовет незамедлительную и самую резкую реакцию всех членов партии Вероники. Полагаю, связки «провальный дебют — посещение Белой башни» было бы достаточно, чтобы заткнуть рты всем недовольным.       Судя по красноречивому выражению лица главного священника и отсутствию возражений с его стороны, теория была, по крайней мере, рабочей. После паузы, он заметил:       — В начале разговора ты заявил, что не видишь другого выхода, кроме как обратиться ко мне. Каких именно действий ты от меня хочешь?       — Поговорить с аубом Эренфеста, чтобы узнать его позицию по данному вопросу. Или, что более вероятно, позицию госпожи Флоренции. И если вдруг выяснится, что я сильно ошибся, надумав себе лишнего, то, сыграв на том, насколько запущено мое образование, обвинить в вопиющей некомпетентности и отстранить моих последователей. Всех до единого, ведь в противном случае данный ход был бы бессмысленным изначально.       — Считаешь, что это необходимо?       — Жизненно. В буквальном смысле. Учитывая, что они имеют возможность говорить от моего имени и привычку крайне вольно толковать мои слова и избирательно доносить информацию.       — Это первый пункт? Что дальше?       — Объяснить, что в связи с острой нехваткой времени полумеры невозможны, и вы лично возьметесь за оставшийся до дебюта срок заложить достаточные основы. Сразу же уточню, что это не будет слишком серьезной жертвой с вашей стороны и вашей репутации, как успешного учителя, ничто не угрожает.       — Даже так? Это достаточно смелое утверждение.       — Но оно соответствует действительности: я уже умею читать и считать. То, чего мне не хватает сейчас — достойного объяснения, откуда бы, при отсутствии нормальных учителей, могли взяться эти навыки. Объявлять о своих способностях к самообучению — значит привлекать излишний шум и подозрения. Лучше пусть недооценивают, чем опасаются и считают странным.       — Так значит, ты хочешь, чтобы я проверил твои слова? Не возражаешь, если начну с тебя?       Взяв верхний лист из стопки документов и мельком пробежав текст глазами, он протянул его мне и скомандовал:       — Читай вслух.       — «Заявка на покупку провизии, — зачитал я. — Мешок карфел — 10 штук; свиная туша — четыре штуки; поме — две корзины…»       — Достаточно. Если каждый мешок вмещает сорок карфел, сколько карфел закупит служащий по этому списку?       — Четыреста, — без заминки выдал я, поражаясь тому, насколько элементарный пример выбрал главный священник.       Следующие были немногим сложнее. Сложение/вычитание, умножение/деление, и действия с дробями на уровне начальной школы. Лишь в одном случае я рефлекторно сжал руку, сожалея, что не могу посчитать в столбик. Когда же с устным счетом было покончено, мне жестом предложили подойти к столу и взять в руки перо, чтобы написать под диктовку пару предложений.       — Вероятно, сейчас у меня ужасный почерк, — скривившись, был вынужден признать я еще до того, как прикоснуться к перу. — Просто по той причине, что до сих пор не имелось возможности получить на руки средства для письма.       — Ты сейчас впервые попробуешь написать что-нибудь?       — Пером — да. Я пробовал писать палкой на земле и пальцем по слою пыли, но это, разумеется, не одно и то же. Впрочем, я уверен, что одного-двух дней практики мне будет достаточно, чтобы перестать ставить кляксы и выработать сносную ровность строк.       На деле все оказалось не так плохо. Когда я, от усердия прикусив губу, по памяти вывел «Заявка на покупку провизии. Мешок карфел…» и меня прервали, буквы, хотя и выглядели неуверенно-кривоватыми, но хотя бы были вполне читабельными. Считаю, уже кое-что.       — А если я посчитаю, что твои подозрения справедливы? — после долгой паузы спросил Фердинанд и я, также помедлив, осторожно ответил:       — В этом случае я предпочел бы попытаться договориться. Я могу подписать магический договор с полным отказом от претензий на позицию ауба. Роль господина Бонифация кажется вполне привлекательной, и я готов поддерживать герцогство своей магической силой. Но. Только на своих условиях. Простите великодушно, но добровольно в Белую башню я не войду, можете так и передать аубу. Или, если мне намекнут, что мое присутствие в герцогстве крайне не желательно, я вполне мог бы, по вашим стопам, временно, до поступления в академию запереть себя в храме, уже там максимально продлевать время пребывания в ней, в качестве оправдания также взяв курсы служащего и рыцаря помимо курса кандидатов в аубы, чтобы в процессе найти партию из другого герцогства и уйти супругом туда.       Главный священник медленно кивнул, показывая, что мои слова приняты к сведению. По его пустому равнодушному лицу сложно было понять, какое впечатление они произвели, так что я решил перестать переживать попусту. Что сделано — то сделано, и даже если бы я мог обернуть время вспять, я не видел иной возможности провести разговор. Подать информацию более упрощенно и по-детски? Тогда он просто мог бы отмахнуться от нее, не посчитав ситуацию достойной его личного вмешательства. Я, по логике, вбитой в него воспитанием Вероники, должен был сейчас «доказать свою полезность», но у меня было слишком мало времени для того, чтобы раскрываться постепенно. С другой стороны, сам господин Фердинанд не терпел детей, не умел и не хотел общаться с ними, так что ему было особо не с чем сравнивать. Насколько умным должен быть ребенок семи лет? Тут все сугубо индивидуально и сильно зависит как от характера и обучаемости образца, так и от внешних факторов, в которых был вынужден расти и развиваться этот гипотетический ребенок. Свои внешние факторы я постарался подать в максимально выгодном для себя свете, специально вытаскивая на поверхность то, в чем наши судьбы были похожи. А таких моментов оказалось на удивление немало.       Так и не выдав никакого резюме относительно услышанного, он протянул руку вперед, молча предлагая мне вернуть одолженный инструмент. Я с готовностью повиновался.       — Хорошо, — наконец пришел к какому-то решению главный священник. — Сейчас я отправлюсь в резиденцию ауба, чтобы прояснить этот вопрос, а что касается тебя… Вы же, кажется, договорились с Розмайн поменяться обязанностями на день? Обещания нужно выполнять, так что я жду от тебя точного следования ее графику до тех пор, пока не последует иных распоряжений. Это ясно?       — Конечно, господин Фердинанд. И счастливого пути.       Вызвав тех, кто ждал за дверью, он сдал меня с рук на руки и недовольным тоном повторил для них указания.       — Если понадобится, можешь привязать его к стулу, — с холодной усмешкой заметил он поежившемуся Лампрехту. — Но он не должен шнырять по храму и вызывать беспорядки.       «Ой, — подумал я в несвоевременном приступе веселости. — Не искушайте вы так, господин Фердинанд. Вы даже представить себе не можете, насколько заманчиво звучат ваши слова. Ведь теперь так и подмывает немного потроллить Лампрехта, чтобы проверить, осмелится ли он действительно привязать кандидата в аубы к стулу. Но нельзя. Не сейчас, когда план по проникновению в храм и избавлению от последователей Вероники вошел в решающую фазу. Вот какую маску мне стоит нацепить на себя в контексте выданных им слов?». Подумав, я решил, что лучше всего подойдет недовольно надутая с оттенком мрачной задумчивости. Ведь, прорываясь в кабинет главного священника и требуя разговора наедине, я наверняка хотел чего-то добиться, каких-то поблажек или действий, а на выходе результат получил совершенно противоположный. Обескураживающий — раз уж я не начал громко и настойчиво выражать свое несогласие или пытаться оспорить его приказ — и вызывающий на размышления. Итак, решено: сначала молча и явно подуюсь, напоминая затишье перед бурей и уже этим не давая Лампрехту расслабиться, а потом вместо взрыва перейду в стадию тихого принятия. Пускай гадают, что именно мог сказать Фердинанд, чтобы даже такого толстокожего, твердолобого и избирательно глухого ребенка, как я, проняло. Ничего-ничего, только подождите. Не пройдет и трех месяцев, как величие воспитательного гения господина Фердинанда прогремит на весь Эренфест.       Вечером перед сном, закрывшись в своих комнатах, старательно и щедро направляя магическую силу в кольцо, я с чувством поблагодарил богов за успешное разрешение сложной ситуации и попросил удачи в последующих начинаниях. И первый же знак того, что боги на моей стороне, обнаружился уже следующим утром. На назначенной после завтрака встрече господин Фердинанд сам (!), без подсказок догадавшийся раздать нам амулеты от подслушивания, первой же фразой вознес меня на седьмое небо, под большим секретом рассказав о недворянском происхождении Розмайн. Да, перед этим пришлось принести клятву неразглашения. Эта мера была вполне оправдана и ожидаема. Самым же важным было другое. Один тот факт, что меня ввели в узкий круг посвященных, красноречиво свидетельствовал о том, что наше общение планирует быть плотным и долгосрочным, и в храме я задержусь даже после ожидаемого в скором времени дебюта. Теперь главный священник мог сколько угодно молчать, пытаясь сохранить интригу, но за свое будущее я мог быть спокойным. Если бы у него оставались хоть малейшие сомнения относительно моего будущего места пребывания и круга общения, о тайне Розмайн разговор бы просто не зашел.       На фоне охватившего меня облегчения сообщение об отсутствии ко мне материнских чувств и сантиментов со стороны Флоренции блекло и казалось совершенно не заслуживающим внимания. Этой самой материнской любви я и раньше не наблюдал, более того, я на нее даже не рассчитывал, а свое благополучие связывал скорее с добрым расположением господина Фердинанда, нежели с чем либо иным.       Когда со страшными тайнами и демонстрацией скелетов в шкафах было покончено, мы перешли к более практичным и злободневным вопросам. А именно, к расписанию на ближайшее время. До того, как я столь резко вперся в их жизнь, график главного священника и его подопечной был расписано почти по минутам. По крайней мере, свободного времени на чтение у бедняжки не имелось совершенно, о чем она не преминула объявить, стоило ей услышать следующие слова опекуна:       — Как ты понимаешь, — обратившись ко мне, заявил Фердинанд, — в связи с обязанностями священника, относящимися к празднику урожая, времени на тебя у меня не будет. Нам с Розмайн придется разделиться, и доверить ее я могу только самым надежным людям, которые у меня наперечет. Я мог бы взять тебя с собой, но там мы будем всегда под перекрестными любопытными взглядами и это бы вызвало вопросы.       Усмехнувшись, я кивнул.       — Понимаю. Первым из них будет «Когда же он вообще занимается?». Или даже не так: «А он вообще занимается?»       Оценив шутку почти незаметной усмешкой, главный священник продолжил:       — Поэтому я оставлю тебя в храме со строгим указанием учиться с утра до ночи. Приставленный рыцарь сопровождения будет иметь четкий приказ конвоировать тебя до библиотеки и запирать там с короткими перерывами на приемы пищи и посещение умывальной комнаты.       За подобными резкими, безжалостными словами последовал громогласный вопль, полный чистого, искреннего возмущения:       — Господин главный священник! Это нечестно! Это совершенно бесчеловечно! Почему брата Вильфрида так балуют, хотя считается, что именно он наказан?!       — Теперь ты понимаешь меня, Розмайн, — хмыкнул я. — Я тоже считал совершенно нечестным, когда у тебя было все внимание и забота господина Фердинанда, умелые и адекватные слуги во главе с Рихардой и практически полная свобода передвижения. Я бы не отказался от его мудрых наставлений, но, увы, как ты только что слышала, времени на меня у него нет.       — У-у-у, — протянула она, надувшись. — Может быть, это и звучит весело, но временами главный священник слишком уж увлекается.

ஐ ஐ ஐ

      Загадка, какого именно неудачника (ведь несчастному придется ежедневным посещением храма себя запятнать) назначат моим временным рыцарем сопровождения, развеялась уже на следующий день.       — Доброе утро, Лампрехт, — улыбаясь во все тридцать два (или сколько их там у семилетнего ребенка имеется?) зуба, поздоровался я со своим старым знакомым. — Как ты? Выглядишь неважно.       — Доброе утро, господин Вильфрид. А вот вы кажетесь еще более полным сил.       — Так время поджимает: господин Фердинанд вчера крайне доходчиво объяснил мне все возможные варианты развития событий, большинство из которых, признаюсь, внушают серьезные опасения. Но я сразу решил, что бояться некогда, и чем переживать попусту, лучше выкинуть все страхи и сомнения из головы, чтобы просто сосредоточиться на методичном выполнении поставленных задач. Правильно, господин Фердинанд?       — Все верно. У тебя нет времени на то, чтобы предаваться рефлексии. Как видишь, Лампрехта временно вернут в твои рыцари сопровождения…       — Временно? — я удивленно поднял бровь. Лампрехт на фоне нашего диалога издал тяжелый вздох. Фердинанд кивнул:       — У нас нет возможности в столь сжатые сроки найти другого рыцаря, готового войти за тобой в храм.       Вслух это не прозвучало, но дальше буквально напрашивалось «а мнения Лампрехта никто даже не спрашивал». С другой стороны, в храме со мной он уже был и не умер от этого. Да и когда дома тебя окружают горячие поклонники господина Фердинанда (причем не абы какие, а мать и старший брат), особо не повозмущаешься.       — Но почему временного? — нахмурился я и добавил пару слов в защиту своего единственного адекватного бывшего последователя: — Если уж мы утруждаем его столь серьезной просьбой и доверяем настолько, что назначаем моим единственным рыцарем сопровождения, я считаю, что полумер быть не должно. Тем более что как к рыцарю сопровождения за все время его службы у меня не было к Лампрехту ни единого замечания.       Проникшийся Лампрехт одарил меня благодарным взглядом и встал ровнее. Щеки его окрасил легкий румянец. Боги, если его от такой простой похвалы ведет, это насколько же бедного мальчика затюкали? Моя давным-давно уснувшая совесть зашевелилась и подняла голову. Рано, дорогая, нам бы для начала в храме закрепиться.       — Я понимаю твои резоны, но не могу ничего обещать. Считайте оба, что находитесь на испытательном сроке. И если ты так беспокоишься о будущем своего последователя, то тем более не станешь делать глупостей, верно, Вильфрид?       Последние слова главного священника прозвучали с нажимом. Господин Фердинанд был суров и непоколебим. Ну, не то, чтобы я сильно настаивал. Этот вопрос не был основополагающим или срочным. Поменять статус со временного на постоянного не сложно, а свою позицию в том числе (и в первую очередь) перед Лампрехтом я уже обозначил, заработав тем самым себе несколько очков в его глазах.       По всей видимости посчитав, что надавил достаточно, Фердинанд решил подсластить пилюлю.       — Ты, помнится, был недоволен тем, что ауб отдал Рихарду Розмайн?       Заинтересованно наклонив голову, я медленно кивнул. Интересно, к чему бы это он?       — Тогда что ты скажешь, если я отдам тебе своего слугу? — сделав рукой приглашающий жест, он представил до этого скромно стоявшего в стороне молодого мужчину. — Познакомься, это Лазафам. Он низший дворянин, но исключительно компетентен и хорошо обучен.       — В чем я нисколько не сомневаюсь, — чувствуя, как глаза сами собой засветились от прилива положительных эмоций, а губы начинают растягиваться в широкой улыбке, буквально промурлыкал я, с удовольствием разглядывая свою вторую жерт… кхм, то есть своего дорогого будущего последователя. Временного. К сожалению, пока только временного. — Я полностью осознаю ценность и уникальность обученного под вашим личным руководством слуги и благодарен вам, дорогой опекун, за вашу исключительную доброту и заботу, которая значительно превосходит щедрость ауба.       Опять вернув внимание своему новому приобретению, изобразил вежливый кивок:       — Добро пожаловать в команду, Лазафам. К сожалению, на данный момент нас всего четверо, не считая господина Фердинанда и его последователей, но я надеюсь в скором времени выправить ситуацию. До тех пор же целиком полагаюсь на твою помощь, — следующий вопрос был адресован опекуну: — В курс дела его придется вводить мне?       — В таком случае для начала мне все равно пришлось бы просвещать тебя, а это несколько бестолково, ты не находишь?       — Справедливо. Тогда каковы будут наши планы на ближайшее время?       — Вильфрид, мне снова напомнить тебе, почему ты оказался в храме?       — Если углубляться в детали, то первой предпосылкой был мой спор с Розмайн. Верно, Лампрехт?       — М-м-м, — неопределенно протянул рыцарь, не желая присоединяться к нашему веселому обмену любезностями.       — Ладно-ладно, это я так, шучу. Меня тогда, получается, в библиотеку, да? Сейчас, только фешпиль еще захвачу.       Моего музыканта — среднего дворянина из понятно какой фракции — отстранили так же, как и всех остальных. Не то, чтобы я сильно расстроился, но поиск нового грозил обернуться очередной головной болью, если только не…       — Господин Фердинанд, — мой оклик снова привлек его внимание, и я поспешил высказать пришедшую на ум мысль: — А личного музыканта у вас, случайно, нет?       — А больше тебе никто не нужен?       — Как мило с вашей стороны, что вы спросили. Меня немного беспокоит отсутствие собственного повара. Невольно задаюсь вопросом, что будет, когда вы отправитесь в путешествие.       — Я уже разговаривал на эту тему с Сильвестром. Сегодня днем прибудет один из придворных поваров.       — Да? И он будет целиком и полностью моим или тоже только так, временно?       — С какой целью интересуешься?       — Да просто думаю, стоит ли прикладывать усилия для его воспитания или не стоит даже и начинать, если его потом все равно отберут. А то я столько слышал про кулинарные успехи Розмайн, что мне тоже захотелось попробовать свои силы на ниве создания новых рецептов. Новые тенденции-то, увы, сами собой из воздуха не берутся.       — С поваром все зависит целиком и полностью от тебя. Полагаю, Сильвестр не откажет в такой малости сыну, успешно дебютировавшему во время зимних кругов общения.       — Ну да, дебют-дебют. Что ж, тогда если понадоблюсь — ищите меня в библиотеке. Розмайн привет.       И вот иду я по коридорам храма в сопровождении настороженно притихшего и даже как будто затаившегося Лампрехта, фешпиль тащу, и мысленно только что состоявшийся разговор в голове прокручиваю. Ой что-то несет меня, ой тащит. С самого утра в таком невероятно приподнятом, почти эйфорическом настроении пребываю. И вот умом понимаю, что это по всей видимости отходняк после двух лет постоянного, ни на секунду не ослабевающего нервного напряжения. И если так подумать, то я еще легко отделался: вполне могло и припадками неконтролируемого смеха обернуться или на сырость бы развезло. Тело-то маленькое, оно не привыкло справляться со стрессом. А потайной комнаты у меня как не было, так и нет, хотя главный священник обещал. Но торопить его и напоминать лишний раз пока смысла нет. Во-первых, официально я тут все еще на птичьих правах (да, чтобы меня выперли из храма после раскрытия тайны Розмайн, надо что-нибудь эпичное совершить, но вслух долгосрочных планов мне озвучено не было), а во-вторых, я молчу еще с прицелом на будущее. Когда — если — все пойдет, как задумано, то в скором времени я перееду в покои главы храма. Вот тогда комнату и зарегистрируем. И зачем в таком случае два раза ману тратить? Сейчас лучше всего затаиться в библиотеке и как можно меньше с людьми контактировать. Слишком уж у меня настроение хорошее, причем такое, когда хочется поделиться им с окружающими. И как же вовремя, получается, праздник урожая случился. Воистину, хвала богине времени Дрефангуа, за идеально подобранный момент. Почти бессознательно я направил силу в кольцо, сверкнувшее яркой вспышкой света, тут же рассыпавшейся красивыми золотистыми звездочками.       — Господин Вильфрид! Что это только что было?       Возглас Лампрехта вернул меня в настоящее.       — Было что?       — Этот свет, отделившийся от вашего кольца, похожий на странное благословение.       — Хм? Я просто поблагодарил богиню времени Дрефангуа, вновь соединившую наши нити судьбы вместе. Ты не представляешь, как мне было одиноко без единого знакомого лица в пустых, безликих комнатах.       — Ох, господин Вильфрид… — взгляд Лампрехта дрогнул, а выражение лица смягчилось, отражая искреннее сочувствие. Вздохнув, он твердо продолжил: — Я тоже рад, что меня вернули. Если вы захотите, я останусь рядом с вами до тех пор, пока вы будете во мне нуждаться.       — Тогда это навсегда, — легко и счастливо рассмеялся я. — Ты нужен мне, Лампрехт. Очень нужен. И так будет всегда, до тех пор, пока ты будешь оставаться на моей стороне.