Власть главы храма

✿ Лазафам ✿

      Незапланированный визит господина Фердинанда в его особняк, где Лазафам исполнял обязанности смотрителя, вызывал невольную тревогу. Низший дворянин на службе у кандидата в аубы-аутсайдера по своему опыту знал, что обычно срочные новости несут в себе явные или скрытые угрозы и заранее готовился к неприятностям. Впрочем, сильно встревоженным его господин не выглядел и на осторожное предложение заварить ему чай ответил согласием. Уже хорошо.       — Ты можешь присесть, — кивком головы указав на место напротив, заметил господин Фердинанд. — Я хочу поделиться некоторыми новостями и обратиться с просьбой.       Постаравшись, чтобы на лице не отразилось то, насколько его удивило предложение господина, Лазафам послушно сел рядом и обратился в слух. Рассказанная история казалась невероятной и в то же время удивительно знакомой. В свое время и он, равно как и господин Фердинанд, пострадали от действий госпожи Вероники, первой жены ауба Эренфеста. До сих пор Лазафам помнил свою растерянность, когда его, самого обычного одиннадцатилетнего мальчишку из низших дворян, чьей силы определенно не было достаточно для выполнения многих обязанностей, ожидаемых от личного слуги, внезапно назначили в последователи кандидата в аубы. И он, и господин Фердинанд, чьего мнения тоже не спросили, понимали, что единственной целью данного назначения было стремление как можно сильнее усложнить жизнь последнему. Оба они были заложниками обстоятельств и чужой злой воли, но Лазафам не ожидал понимания или сочувствия от кандидата в аубы. Как бы с ним ни обращались в семье, разница в их статусе, возможностях и даже уровне магической силы была несопоставимой. Все, что ему оставалось — склонить голову и терпеливо сносить недовольство и досаду господина, равно как и неизбежные насмешки окружающих. Тем удивительнее прозвучали первые слова, обращенные к слуге.       — Ты не обязан терпеть, Лазафам, — просто сказал господин Фердинанд. — Я понимаю, это несправедливо, но я в любом случае не смогу обеспечить тебе нормальную защиту. А значит, хотя бы ради собственной безопасности тебе стоит принять ее сторону, если не искренне, то только для вида. Можно подстроить пару неприятных шуток, чтобы показать, насколько непрочные у нас отношения. От меня не убудет: что одной больше, что меньше — все равно никакой разницы.       Именно тогда в нем впервые заговорила гордость.       — Даже если для вас это не имеет значения, это имеет определяющее значение для меня. Я не готов сознательно вредить человеку, которого пообещал защищать. Может быть, я мало пригоден для роли личного слуги кандидата в аубы, но раз уж так сложились обстоятельства, позвольте мне с достоинством исполнять свои обязанности.       — Тебе придется нелегко.       — Я понимаю.       — Похоже, не до конца. Позволь прояснить: я никогда не буду доверять кому-то, кто не посвятит мне свое имя. Жизнь в семье ауба раз и навсегда отучила меня от излишней беспечности. А значит, если ты не примкнешь к моим недоброжелателям, то застрянешь между двух огней. И если тот же Карстед, как сын господина Бонифация, еще мог бы оставаться в нейтралитете, у тебя, низшего дворянина, подобной роскоши просто нет.       — Значит, все, что от меня нужно — посвятить свое имя? Я сделаю это.       Время, проведенное в дворянской академии, нельзя было назвать легким или приятным, но оно было крайне насыщенным и плодотворным. Слуге приходилось выбиваться из сил, чтобы соответствовать каждодневным вызовам и быть достойным своего исключительного господина. И все-таки, оглядываясь теперь назад, он понимал, что те дни были лучшими в его жизни. Тогда еще он не знал, что сразу после выпуска господин Фердинанд будет вынужден уйти из дворянского общества и добровольно запрет себя в храме, а сам Лазафам станет для него неудобным бременем, только и способным, что присматривать за пустым поместьем. Ведь в отличие от Юстокса, высшего дворянина, знакомого с работой служащего, он был бесполезен для службы в замке. Казалось, что это конец. Тупик, из которого нет иного выхода, кроме ухода по высокой лестнице. И внешний вид господина во время его редких визитов подтверждал самые худшие подозрения: с каждым следующим посещением поместья слуга с болью в сердце наблюдал в нем все новые признаки истощения, а запах восстанавливающих тонким шлейфом всюду сопровождал господина. Вынужденный молчать, Лазафам давил в себе неуместное желание повторить высказанную ранее просьбу позволить заботиться о нем в храме. При всех своих достоинствах господин Фердинанд обладал крайне тяжелым характером и почти никогда не менял уже принятые решения.       Но вдруг, внезапно все изменилось. Госпожу Веронику, ранее казавшуюся непотопляемой и вечной, приказом ауба поместили под арест, а среди ее преданных сторонников прошла волна отстранений. Его господин начал активнее участвовать в общественной жизни, взял себе подопечную и даже дал концерт на фешпиле. Слуга начал питать робкую надежду, что со временем господин Фердинанд снимет с себя рясу священника и вернется в свет, но жизнь распорядилась иначе.       — Господин Вильфрид, любимый внук госпожи Вероники и наследник ауба, сейчас находится в храме? — подобное сочетание было настолько абсурдным, что Лазафам даже переспросил, полагая, что просто ослышался. Но господин Фердинанд подтвердил сказанное:       — Все верно. Официально он оказался настолько капризен и непригоден к обучению, что аубу пришлось наказать всех его последователей, своим указом сняв их с занимаемых должностей. Мальчика передали под мою опеку с тем, чтобы за два месяца я научил его основам чтения и счета, подготовив племянника к дебюту.       — И это в то время, когда в храме готовятся к празднику урожая…       Слуга покачал головой, не представляя, как именно господин Фердинанд собирается совмещать все взятые на себя обязательства. Еще меньше он понимал, почему изо всех людей герцогства перевоспитанием избалованного любимчика Вероники должен заниматься именно его господин. Фердинанд изогнул губы в усмешке и вкрадчиво уточнил:       — Я не зря сделал акцент на слове официально, Лазафам. Скажу больше, Вильфрид сам постарался организовать нашу встречу, причем сделать это так, чтобы со стороны все казалось естественным и случайным стечением обстоятельств. После чего, в приватном разговоре под защищающими от подслушивания артефактами настоятельно попросил удалить от себя всех своих последователей.       — Всех? Но почему… — оборвав себя, слуга кивнул, осознав самую вероятную причину, после чего озвучил пришедшую на ум мысль и переформулировав вопрос: — Шпионят. Но почему он обратился со своей просьбой именно к вам? Я ведь правильно понял, что для этого ему пришлось даже найти способ каким-то образом проникнуть в храм?       — Весьма оригинальный способ, должен отметить отдельно, — хмыкнул господин Фердинанд, и его ухмылка стала шире: — Он последовательно и методично доставал Розмайн настойчивыми жалобами на несправедливость, не уточняя конкретно причин своего недовольства. В результате все окружающие и сама девочка решили, что тот завидует тому, что ее не заставляют учиться, и ее свободному графику, и она предложила им на день поменяться местами, чем сыграла на руку малолетнему интригану, открыв ему легальный доступ к храму и мне.       — Но вам не кажется, что подобный план был несколько… ненадежным? Что бы он предпринял, если бы госпожа Розмайн отказалась следовать его ожиданиям?       — Кто знает? Почему-то у меня складывается впечатление, что даже без сильного напряжения Вильфрид нашел бы другой способ решить проблему, а может и не один. Вот только чьи еще нервы пострадали бы в процессе? Теперь мы уже никогда не узнаем этого наверняка.       Последовавшие описания жизненных обстоятельств, в которые был загнан внешне благополучный и счастливый Вильфрид, вызвали в Лазафаме невольное сочувствие мальчику, вынужденному в одиночку бороться практически с целым миром. Без поддержки семьи, под неусыпным надзором, твердо уверенный, что стоит ему хоть чуть-чуть высунуться, и его начнут травить, как травили до этого господина Фердинанда… даже просто слушать сжатый пересказ было тяжело.       — Теперь, когда ты знаешь то же, что и я, давай перейдем, собственно, к моей просьбе, — сложив руки домиком, предложил господин Фердинанд. — Я хочу, чтобы ты на какое-то время стал слугой Вильфрида.       — Я?       — Хотя уже было решено, что мальчик наказан и останется в храме до дебюта, он все еще полноправный кандидат в аубы. Отсутствие у него хотя бы одного последователя-слуги из дворян абсолютно неприемлемо.       — Да, но разве тогда не выйдет так, что его главным слугой будет низший дворянин?       — Ни один высший не согласится войти за ним в храм. Более того, я сильно сомневаюсь, что без прямого приказа ауба найдутся желающие из числа средних. Для всех посторонних это и будет главным аргументом за твое назначение. Им просто нечего будет возразить.       — А что скажет сам господин Вильфрид?       — Он будет поставлен перед выбором: либо ты, либо серый служитель из храма. Уверен, Вильфрид в должной мере оценит мою заботу о нем.       Лазафам подавил желание поморщиться от того, как прозвучали эти слова. Тем временем господин Фердинанд продолжал:       — Как ты понимаешь, статус низшего дворянина или отсутствие других кандидатур не является главной причиной того, почему я прошу именно тебя стать его слугой.       — Вы хотите приставить к нему своего человека, — чувствуя, как питаемое к мальчику сочувствие усиливается, приобретая некие горькие нотки, полувопросительно заявил Лазафам, и господин кивком подтвердил его подозрения.       — Как всегда, ты схватываешь на лету. Мне предстоит отбыть из храма в самом скором времени, и я не хочу оставлять за спиной неуправляемого и склонного к побегам и самым неожиданным авантюрам ребенка. Его отдали под мою ответственность и, хотя Вильфрид кажется удивительно вменяемым, если ослабить бдительность, то моя репутация может пострадать.       Лазафам беззвучно согласился с данным утверждением.       — Хорошо. В чем именно будут заключаться мои обязанности?       В душе он уже принял решение ответить согласием. Ему всегда хотелось войти в храм, чтобы заботиться о господине Фердинанде и не чувствовать себя отрезанным от него, и эта временная работа вполне могла стать тем мостиком, что в конце концов приведет к желаемой цели. Ведь если он однажды уже сделал это, то господину Фердинанду придется подыскивать другие аргументы против его присутствия рядом, и он вполне может сдаться, уступив просьбам своего слуги. К тому же работа, хотя и выглядела слегка щекотливой, ограничивалась всего парой месяцев, да и господин Вильфрид также останется в выигрыше, в самые сжатые сроки получив в свое распоряжение опытного человека, который возьмется обеспечивать его быт.              Знакомство с господином Вильфридом состоялось следующим утром, сразу же, как он прибыл в храм. И глядя на бодрого, решительного, довольного собой и жизнью мальчика, Лазафам почти физически чувствовал, как рушится созданный накануне образ несчастного, загнанного в угол ребенка. Кем-то подобным скорее смотрелся его рыцарь сопровождения. «Интересно, как сложатся наши взаимоотношения, — стоя в стороне, Лазафам дожидался момента, когда он будет представлен. — Если он так умен, как говорил господин Фердинанд, то раскрыть истинную цель моего назначения для него не составит особой сложности, и общение может стать… трудным». Но следующие слова главного священника в очередной раз показали, насколько же мастерски его господин владеет словом. Припомнив слабость оппонента — жалобу на то, что Рихарда досталась Розмайн — он предложил компенсировать несправедливость, выделив подопечному одного из своих немногих слуг. И хотя господин прямо указал статус Лазафама, как низшего дворянина, сам порядок и построение фраз создавали впечатление, будто они с Рихардой стояли на одном уровне.       «Это даже не смешно, — мысленно скривился Лазафам. — Я и высшая дворянка, из числа потомственных слуг, приближенных к герцогской семье!» Но возразить он тоже не мог, особенно глядя на то, как просияло лицо Вильфрида. На мгновение Лазафаму вдруг показалось, что милое детское личико приобрело хищные черты, но это впечатление тут же развеялось. «Просто тени так неудачно легли, — нашел разумное объяснение слуга, слушая невероятно теплое и открытое приветствие молодого господина. — Вот и примерещилось».

✿ Вильфрид ✿

      Как все-таки приятно, когда всеми неудобными бытовыми вопросами за тебя занимаются компетентные и условно лояльные люди. По крайней мере, я почти уверен, что ни Фердинанд, ни приставленный им ко мне слуга не станут проворачивать махинаций с бюджетом, выделенным аубом на обеспечение нужд своего отпрыска. Повар из замка прибыл уже к обеду и теперь потихоньку осваивался на моей кухне. Сильно довольным жизнью он не выглядел, скорее крайне задумчивым, но кто он такой, чтобы возмущаться произволом правящей семьи? Послали в храм, значит, в храм и пойдешь. Если уж даже наследник ауба утерся и не выступает. И плевать, что я с пяти лет этим храмом грезил и только о нем и мечтал. Со стороны-то у нас произвол родителей и драконовские меры воспитания, не иначе. Причем перегиб сначала в одну сторону был, а теперь в прямо противоположную.       Это я к чему вообще вел? А к тому, что, получив в свое распоряжение выкормыша господина Фердинанда, я вполне мог расслабиться и в свое удовольствие проводить часы досуга в храмовой библиотеке. Тем более, что у меня целый список теологических вопросов имеется, которые требуют дальнейшего исследования и переосмысления. Вот только никуда не девшееся врожденное любопытство, вкупе с привычкой докапываться до сути вещей, проявились за ближайшим же завтраком, где собралось все мое небогатое общество. Так-то по идее последователи, заступившие на службу, не имели права есть одновременно со своим господином. Лазафам, как слуга, должен был прислуживать мне за столом, а Лампрехт — бдить, стоя на страже. Но мы находились в храме, вдали от чужих недоброжелательных взглядов, в моих личных покоях, ходу в которые не было никому, кроме заранее одобренных людей, а мой мелкий возраст, крайне высокий статус и достаточно вольное воспитание служили подходящим оправданием некоторых вольностей в поведении. Тем более, что, будем честны: подменить их сейчас все равно было некому. Даже в полном составе их был некомплект. Один слуга, один рыцарь сопровождения и ни одного служащего. И, следовательно, в какой-то момент им все равно пришлось бы оставить меня без присмотра, чтобы хотя бы наспех и на ходу перекусить. Потому что физиологические потребности организма никто не отменял. И если им все равно придется отступить от правил, то почему бы не сделать это с комфортом, попутно доставив мне редкое удовольствие совместной трапезой и хорошей застольной беседой?       Именно такие аргументы я привел, встретившись утром после отъезда господина Фердинанда (да-да, тут как бы сама собой просится на язык расхожая фраза «Кот из дому — мышки в пляс») со своими последователями, и те, после заметных колебаний и душевных терзаний, нехотя согласились. Чувствовал я себя при этом сродни змею-искусителю, соблазняющему Еву райским яблоком. Потому что данный шаг — или даже шажочек — был первым на пути в бездну. В своих предположениях я оказался прав: дальше уже легче пошло. Еще Джером К. Джером проницательно подметил, что за едой люди всегда становятся добрее, их внутренние барьеры приспускаются и рациональным предложениям легче достичь сознания. А потому задобренный местными деликатесами Лазафам даже не сопротивлялся почти, когда я предложил ему заняться проверкой моего бюджета и составлением сметы для подготовки к зиме в моем обществе в библиотеке. А уже там мне без вопросов дали просмотреть записи. Ну что я могу сказать… до нормальной бухгалтерской отчетности этому безобразию далеко. Сведения были мало того, что разрозненные, путаные и перемешанные между собой, они еще и писались на пресловутых деревянных табличках. С одной стороны логично — еще на такую хрень дорогущий пергамент тратить, когда даже у принцев в личном имуществе может ни одной книги не быть — с другой же, вы просто представьте себе, что вам придется в этом винегрете копаться, и непроизвольно за голову схватитесь.       — И как вам? — даже как-то ехидно поинтересовался до этого искоса наблюдавший за моими страданиями Лазафам.       — Смешанные впечатления, — хмыкнув, я не стал таиться и изложил пришедшие на ум мысли: — Ясно одно: понять что-либо в этой мешанине без правильной систематизации будет крайне тяжело. К тому же в противном случае всегда есть риск пропустить что-нибудь важное. Я так считаю: лучше хорошо проделать подготовительную работу, чем потом трижды переделывать изначально халтурное исполнение.       Слуга только бровь приподнял, скопировав виденный мной в исполнении господина Фердинанда жест, означавший что-то вроде молчаливого поощрения продолжить мысль. А знаете, он мне уже нравится. Тихий, спокойный и достаточно сметливый — иные у нашего главного священника не задерживаются. Вздохнув, я подтянул к себе один из купленных в «Мастерской Розмайн» листов растительной бумаги, и взялся рисовать нечто производное от формы номер один бухгалтерского баланса. Бухучет нам в институте, конечно, преподавали, и я даже сдал его в свое время на отлично, вот только когда и где это было? Правильно, в прошлой жизни! Но общие принципы построения я помню, а пробелы и шероховатости вполне ведь можно с точки зрения житейской логики и здравого смысла зашлифовать. Оформил все пока в виде сводной таблички с изначально пустыми графами, которые начал заполнять, попутно дощечки на неравные кучки деля. Расходы — в одну сторону, доходы (которые буквально одной строкой шли и могли именоваться «финансирование через казну герцогства») — в другую. Первых, понятное дело, подавляющее количество. И даже тот факт, что дармоедов-кровопийц удалось от кормушки отодвинуть, не сильно воодушевлял. Кто знает, что теперь по этому поводу подумает ауб? Вполне может статься, что что-то наподобие «Раз последователей у Вильфрида теперь нет, то и выплачивать им зарплату необязательно». Может такое случиться? Да легко. Это в щедрость и человеколюбие мне верится с трудом, а вот в желание «оптимизировать» расходы — всегда пожалуйста. Причем ауб может даже не сам додуматься до данной светлой мысли. Рядом с ним же советчиков и гениев-экономистов за гланды, и каждый себе кусок лишний урвать норовит.       И что бы вы думали? Все эти таблички, все кучки на одном листе с двух сторон поместились. Оговорюсь сразу же, что в основном из-за недостатка данных. Чем больше я в этом деле копался, тем отчетливей становилось впечатление, что существенного, если не основополагающего куска информации о расходах просто в природе нет. Кто-то что-то клал в карман, что-то шло откатами, что-то приворовывали. Радовало одно: сведения о сумме, положенной на мое жизнеобеспечение, имелись и были величиной постоянной. Ее я с большим удовольствием вписал в соответствующую графу и какое-то время даже радовался, пока на смену первому порыву отрезвление не пришло. Ибо каждый разумный человек, даже самый далекий от экономики, понимает разницу между ни к чему не привязанными цифрами и покупательской способностью денег. А минимальная потребительская корзина даже обычного высшего дворянина, я уже не говорю о кандидате в аубы, нифига не маленькая. Деньги не то что в трубу вылетают, они не успевают до нее долететь! Это какой-то кошмар, господа. У меня на полном серьезе шевелились волосы, глядя на грабительские расценки за самые элементарные, но крайне необходимые в быту вещи. Начиная от дров на кухню и для отопления каминов, и заканчивая какой-нибудь мукой или пресловутым мешком карфел. И если для выросших в данных реалиях людей, не знакомых с иными условиями проживания, это могло казаться вполне нормальным, я в очередной раз с тоской задвинул на границу сознания воспоминания о супермаркетах, акциях, скидках и магазинах шаговой доступности. Просто… не будем об этом.       Чтобы немного отвлечься, подбил Лазафама засесть за составление сметы расходов для подготовки к зиме. Здесь все уже было гораздо интересней. Чем-то напоминало конструктор или паззл со множеством деталей. Хотя вру, скорее на выстраивание производственной цепочки на предприятии, начиная от расчетов необходимых запасов, заказа всего потребного у чертовой тучи мелких кустарных мастеров, сложной и запутанной схемы логистики и определения мест под хранение всего этого барахла. Комнатки-то священников здесь, в храме на такое не особо рассчитаны. Хорошо еще что общий подвал под зданием храма есть, где каждый синий священник может себе определенную площадь под склад занять. Своим волевым решением я приказал считать, что мы (я, Лазафам, Лампрехт, все мои будущие последователи, Зам и возможно еще несколько серых служителей) проведем здесь всю зиму. По идее, знать этого наверняка я не мог, но отговорился тем, что вещи и тем более продукты в любой момент, если понадобится, в замок перевезти можно. Это простолюдинам тяжело — снегом улицы заметет и привет — а дворяне всегда имеют возможность сесть на ездового зверя и добраться до пункта назначения минуя любые преграды, просто по воздуху.       — Тем более, что я знаю, каким он может удобным быть. Я такого пока только у Розмайн видел, но скажем честно, а что я в своей жизни вообще повидать успел? Детское крыло, покои бабушки, часть главного дворца и вот храм теперь. И во всех перечисленных местах особо не полетаешь. Но зверь Розмайн — это что-то фантастическое! — я мечтательно прищурился и издал громкий, слегка приправленный белой завистью вздох. — Ты его видел, Лазафам? Нет? У-у-у, тогда ты много потерял. Хотя, может, тут у каждого второго такой. Я вот, например, обязательно при первой же удобной возможности начну тренироваться в его создании.       Следующие пять минут я во всех подробностях и с крайним воодушевлением перечислял плюсы и преимущества ездового зверя закрытого типа по сравнению со скучными и обычными, на которых рыцари сопровождения вроде Лампрехта летают.       — А самое главное то, что ему можно любые размеры задать. Представляешь, Лазафам? Любые. Лишь бы магической силы на поддержание формы хватило. И если сделать его, скажем, размером с карету или даже фургончик, как у странствующего торговца, то представляешь, как легко и быстро будет вещи перевозить?       — Да, но сколько на такую перевозку потребуется сил? — не выдержав, высказал разумное опасение слуга. Как низший дворянин, он лучше других понимал пределы своих возможностей и некоторую оторванность от реальности нарисованной мной картинки.       — А какая разница? — в свою очередь удивился я. — Я не говорю за всех, но у нас с Розмайн, как кандидатов в аубы, особых сложностей с долгим поддержанием даже самого огромного зверя возникнуть не должно. Это пока только теория, разумеется, но как только господин Фердинанд подарит мне обещанный камень ездового зверя, я сразу же проведу исследование, проверив ее на практике.       Здесь я поймал себя на том, что слишком увлекся, и волевым усилием вернул нас к работе. Как-то так и пошло. После совместного завтрака мы с Лазафамом уже привычно запирались в библиотеке и до обеда возились с записями, расчетами и планами сначала моего бюджета, а потом отчетности по всему храму в целом. Оказывается, уезжая, господин Фердинанд оставил своему/моему слуге (нужное подчеркнуть) целый ворох поручений, через который мы сейчас вполне успешно продирались. Попутно я знакомился с делами (имея в планах в самом скором времени главой храма стать, я уже сейчас, не откладывая, начал составлять первое впечатление о своей будущей работе), работал над почерком и на репутацию, а также внимательно наблюдал за Лазафамом, попутно отмечая, что это взаимно. Вот вернется господин Фердинанд, и мой последователь тут же побежит отчет давать, чем мы занимались, о чем говорили и как я ему в целом. К слову, некоторые свои идеи грамотнее всего будет как раз через Лазафама подавать. Потому что, если я не ошибся в оценке характера господина Фердинанда (составленного на первом и крайне недолгом впечатлении, а также описании и поступках из книг, которые в этой реальности он пока даже не совершил), то этот самый характер у нашего главного священника крайне тяжелый. Я бы даже сказал неповоротливый. Он очень не любит менять свои планы и убеждения, а также практически не поддается влиянию извне. Да, он может с внимательной миной выслушать ваши разумные и резонные аргументы, в душе даже не собираясь пытаться примерить их к своей ситуации. Более того, чем сильнее будет оказываемое на него давление, тем резче и агрессивнее он будет сопротивляться в ответ. Вплоть до полного неприятия. Уйдет вот так в отказ, и все. Пиши пропало. Следовательно, чем переть напролом и расшибать в кровь лоб об запертые ворота, гораздо проще и эффективней заранее присмотреть обходные пути. Таких, как господин Фердинанд, нужно не уговаривать или доставать надоедливыми требованиями и предложениями, а обкладывать приманками и ловить на интерес. Он должен сам захотеть разобраться в проблеме или загадке, краешек которой помаячил где-то вдали, сам составить о ней впечатление и прийти к определенным выводам. И тут меня несколько обнадеживает то, что при всех его сложностях, господин Фердинанд — крайне порядочный, умный и достаточно добрый человек. От него не стоит ждать ножа в спину (ну, по крайней мере до тех пор, пока не перейдешь в разряд угроз или кровных врагов, а это еще постараться нужно), можно не опасаться глупой алчности и стяжательства или приступов самодурства.       Вот так, медленно, но неуклонно день проходил за днем, и постепенно мы подошли к следующему рубежу.       — Сегодня же Ночь Шуцерии? — как бы между прочим уточнил я, лениво наблюдая, как Зам сервирует стол к завтраку. — Мне уже говорили, что сразу после нее резко становится гораздо холоднее, но вам не кажется, что уже сейчас достаточно холодно?       — Это только с непривычки, господин Вильфрид, — улыбнулся Лампрехт, с предвкушением наблюдая, как на столе постепенно появляются блюда с омлетом, нарезанными овощами и листьями салата, пресными лепешками и тонкими ломтиками буженины. — Завтра вы удивитесь, насколько теплым по сравнению с ним был предыдущий день.       Подавив печальный вздох, я переменил тему:       — Сейчас ладно — не до того совсем — но на следующий год мы обязательно хорошо подготовимся к празднику, — я дал сам себе серьезное обещание. — Выделим под это дело нормальный бюджет и закажем повару что-нибудь деликатесное из сезонных продуктов, облетим всю округу и найдем подходящую площадку в безлюдной живописной местности для любования полной луной и непременно возьмем с собой фешпили. А может и музыкантов. Кстати, а это правда, что на Ночь Шуцерии луна всегда окрашивается в пурпурный?       — Неужели вам еще не приходилось видеть это явление?       — Занимательно, что из всех, присутствующих в этой комнате, самым удивленным выглядишь именно ты, Лампрехт. Мой верный, наблюдательный и невероятно сообразительный рыцарь сопровождения.       В храме как-то по-особенному Ночь Шуцерии не справляли. И день этот ничем не отличался от прочих. Впрочем, оно и верно: даже синие священники — дети дворян — обладали слишком незначительным объемом маны и не имели штапа (местного аналога волшебной палочки), так что не занимались сбором магических ингредиентов или смешиванием. А значит, и тот факт, что в Ночь Шуцерии якобы больше осенней маны, чем в любую другую, никак их не затрагивал. Знаменательной эта ночь была только для меня. Ну и для Фердинанда с Розмайн. Для них, в общем-то, в первую очередь. По плану опекуна девочки сегодня ночью она должна была собрать первый из четырех компонентов, необходимых для создания юрэве. Лекарства, способного буквально вытащить приготовившего его человека с того света. Его сложно было назвать панацеей: в отличие от мифического средства от всех болезней, это не подходило никому, кроме того, кто сам занимался его созданием на каждом из этапов, от подготовки ингредиентов до конечного смешивания. Именно поэтому невероятно хрупкой и болезненной семилетней девочке придется примерить на себя роли ведьмака-убийцы чудовищ и Лары Крофт. Все, разумеется, пройдет под плотным контролем со стороны рыцарей сопровождения, к тому же рисковых операций планируется всего две из четырех. Первая же ожидается простой и понятной. Все, что потребуется от самой Розмайн — подлететь на своем ездовом звере к дереву с нужными плодами, выбрать один и напитать его своей силой под завязку. И все. На этом ее вклад в операцию будет закончен. Направленный ей в помощь Юстокс заранее проведет разведку на местности и найдет подходящее дерево, а рыцари, возглавляемые Экхартом, должны защищать доверенную им особу от собирающегося со всей округи зверья. Магические твари лучше всех чувствуют сезонные колебания маны, а потому в подобные дни особенно лютуют.       Со стороны план кажется простым, как пять копеек, и вполне реализуемым. Так и хочется сказать «Казалось бы, что тут может пойти не так», но… я-то книгу читал, а потому могу по примеру какого-нибудь Нострадамуса закатить глаза и вещать «Вижу, вижу! Неудачным поход за осенним ингредиентом станет». Могу. Но не буду. Потому что никакого смысла высовываться мне нет. Если все пойдет, как в книге, то с Розмайн все равно все будет в порядке. Да, срок приготовления лекарства сдвинется на три месяца, и все. А вот если они сейчас с заданием справятся без привлечения господина Фердинанда, это будет уже совсем другой разговор. Значит, канон уже на этом этапе может идти лесом, и мне придется действовать еще осторожней. Хотя, казалось бы, куда еще!       Итак, я затаился (а это уже мое привычное состояние) и стал ждать. При этом умом понимал, что в любом случае смогу застать лишь последствия, как расходящиеся круги на воде, и то спустя приличное количество времени. А все равно как-то само оно представлялось, как будто бы вот в этот самый момент Розмайн впервые в жизни пробует собирать ингредиенты, чуть позже она вместе с сопровождающими дивится на причудливые плоды и не замечает, что их уже взяли в окружение подкравшиеся магические звери…       — Господин Вильфрид, ваша ванна уже готова, — вклинился в поток видений тихий, умиротворяющий голос Зама. Вот как только ему удается быть настолько тактичным и ненавязчивым, даже выполняя неблагодарную функцию будильника. Настоящий слуга джентльмена. Я бы не удивился, окажись его фамилия Дживс.       В моем воображении в это самое время зверь, размером с кошку, жадно сожрав выпавший из дрогнувших от испуга рук Розмайн перенасыщенный маной плод, начал лавинообразно увеличиваться в размерах, вызвав панику и замешательство в рядах ее рыцарей сопровождения. И только не растерявшийся Юстокс спешно надиктовывал ордоннанц (магический аналог голосового сообщения) Фердинанду с просьбой о подкреплении.       Вздохнув, я покачал головой, отгоняя навязчивые видения. Действительность была гораздо более банальной, и в то же время куда более приятной и расслабляющей. В отличие от Розмайн, меня сейчас ждала исходящая завлекательным паром ванная, мягкие нагретые полотенца из натуральной ткани, и постель. Просто постель, потому что ни мягкой, ни уютной я ее при всем желании назвать не могу. С другой стороны, это все равно куда лучше того, что достанется бедным походникам. И даже герцогская чета довольствуется чем-то подобным. Другого в этой реальности просто нет. А значит, и мне грех жаловаться, особенно учитывая количество куда более серьезных поводов для беспокойства лично для меня, для всего нашего герцогства и даже в масштабах королевства.       Теплая вода успешно вымыла из тела накопившийся стресс и избавила от бессмысленных переживаний. Завтра, все завтра. Или когда там наши с охоты вернуться планируют? Вот тогда проблемы решать и начнем, по мере их возникновения. А сейчас спа-а-ать. Последним моим воспоминанием того дня был мягкий, рассеянный свет луны, пробивающийся сквозь мутноватое витражное стекло (ни разу не цветное, но собранное из мелких кусочков причудливым рисунком). И если бы спросили моего мнения, я бы назвал его скорее не пурпурным, а чем-то между лавандовым и сиреневым.

ஐ ஐ ஐ

      Следующим утром меня настигли новости об итогах экспедиции за рюэлем, ожидаемо провальной. И хотя вроде бы обошлось без потерь, сама Розмайн сейчас лежала в постели с горячкой, а жизненно необходимый уникальный сезонный ингредиент так и не был собран. Обо всем этом рассказал непосредственный участник событий: вернувшись в храм с рассветом и пребывая в крайне взвинченном состоянии, господин Фердинанд к моменту моего пробуждения успел развить самую бурную деятельность и, видимо, чтобы немного умилостивить главного священника и не вгонять в стрессовое состояние его служителей, Лазафам внес предложение провести совместный завтрак, которое было благосклонно принято. Меня же о предстоящем тет-а-тет ушлый слуга уведомил во время одевания. И судя по его оценивающему, цепкому взгляду, это было какой-то очередной проверкой. Ну или он так мстил за наши совместные приемы пищи, я пока еще не настолько хорошо знаком с его образом мышления и мимикой, чтобы угадывать наверняка. В любом случае я кивнул, давая свое формальное согласие, а чуть погодя вербально закрепил его, отметив, что с удовольствием проведу время с опекуном и с интересом выслушаю его впечатления от поездки.       При личной встрече Фердинанд смотрелся настолько непогрешимо-невозмутимым, что его буквально окружала аура компетентного руководителя. И это несмотря на серьезный такой прокол планирования. Настолько серьезный, что он грозил герцогству появлением осеннего аналога «Повелителя зимы» — стихийного бедствия, для избавления от которого рыцарям приходится организовывать настоящий карательный рейд, собирая в один кулак все силы и привлекая к участию в операции сторонних лиц, вроде главного священника. Вина же за срыв любой операции (равно как и заслуга в случае успеха) в первую очередь всегда ложится на мозговой и командный центр. Именно господин Фердинанд не учел возможное влияние повышенного уровня магической силы в конкретно эту, особенную ночь на поведение магических зверей. Хотя именно с учетом этого повышенного уровня была изначально назначена дата операции. Первый прокол. Вместо того, чтобы лично проконтролировать сбор рюэля, он — главная боевая единица рыцарского ордена — сознательно отстранился от экспедиции, положившись на своих последователей и рыцарей сопровождения Розмайн. И чего ради? Чтобы им с Розмайн охватить большее количество земель во время поездки в Праздник урожая? Так именно ты составляешь план поездки. Ты выделяешь направления и прорабатываешь маршруты. О том, где именно и когда будут собирать рюэль, было известно заранее. Чего стоило составить план поездок таким образом, чтобы за день до Ночи Шуцерии оказаться в одном месте? Или, если уж ты так сильно не хочешь привлекать к вашей ночной вылазке лишнего внимания, рассчитать свой маршрут так, чтобы прибыть на точку рандеву поздним вечером или ранней ночью. Второй прокол. Отдельно можно пройтись по тому, насколько все было завязано на магический резерв Розмайн. Им чрезвычайно, невероятно повезло, что девочка сумела вывернуть наизнанку щит Шуцерии, хотя никогда до этого не занималась ничем подобным, и смогла удержать огромного беснующегося монстра в этой импровизированной клетке до подлета подкрепления. Только так им удалось устранить его незаметно, не раздувая шума. Чтобы серьезный инцидент обернулся пшиком и прошел мимо пристрастного внимания дворян. Так что да, покерфейс Фердинанда меня искренне восхищал. Невероятное владение лицом и выдержка. Уважаю.       Хотя сам рассказ о событиях получился сжатым и сухим, все главные тезисы он в себе содержал. Теперь, зацепившись за них, я мог начать раскручивать клубочек, который впоследствии приведет к вожделенному месту главы храма. И первым этапом достаточно локальной, но крайне важной для моего последующего развития многоходовочки стал посланный к Розмайн Зам с лично мной написанным пожеланием выздоровления. К аккуратно вырезанной карточке, склеенной из нескольких слоев бумаги, чтобы добиться некоторой жесткости, прилагалась корзинка с тщательно отобранными мной вкусняшками: баночкой меда, свежими сезонными фруктами и ягодами, небольшими мешочками с орехами и сухофруктами. Все это роскошество (без шуток, здесь любая вкусняшка считается поштучно и достается с трудом) я расположил в художественную композицию, обогатив образ пшеничными колосками и яркими осенними листьями, а сбоку на высокую плетеную ручку повязал сложный бант. Пока вспомнил, как это вообще вязаться должно, раз пять переделывал, но в итоге-таки нужного эффекта добился. Это хорошо еще, что мы с Лазафамом уже начали закупаться к зиме и все вышеперечисленное было в наличии, иначе кому-то пришлось бы побегать. Я еще на волне дурного энтузиазма чуть было не отправил Лампрехта добыть мне каких-нибудь сезонных цветов, чтобы составить симпатичный букетик, но потом просто представил, какую ему пришлось бы развести суету, и передумал. Рановато. Мы с Розмайн еще не настолько близко знакомы, чтобы я мог без проблем дарить ей цветы. Вдруг, как и в случае постельного белья, здесь какой-то особый подтекст может быть зарыт? А что, на Земле ведь целый язык цветов в Викторианскую эпоху имелся. Вот подарю я ей вереск и лаванду, допустим, а потом, годы спустя выяснится, что я на что-нибудь неприличное намекал. Молодой и резвый, подлец такой. А нам с ней никаких скандалов и слухов не нужно, и так сами собой нарисуются. Так что фиг с ними, с цветами, обойдемся вполне нейтральной и гораздо более полезной в быту корзинкой с вкусняшками. Такую я, в принципе, и господину Фердинанду мог бы послать, если бы тот вдруг с горячкой на несколько дней слег. Чую, в ответ бы пришло что-нибудь колкое из серии «Не дождетесь!», но послать бы мог? Легко. А вот букет? Сомнительно. Так как-то подарки и нужно проверять, чтобы дров не наломать в процессе налаживания полезных связей.