Власть главы храма

❀ Розмайн ❀

      Пробуждение было тяжелым, а когда на Розмайн обрушились воспоминания о Ночи Шуцерии, ей захотелось с головой укрыться под одеялом и просто остаться так навсегда. Но это, конечно же, было несбыточной мечтой. Больна она или здорова, а дела не могли ждать. Их и так откладывали, сколько это было возможно.       — С пробуждением, госпожа Розмайн, — лицо Моники сияло солнечной улыбкой, диссонирующей с разбитым состоянием ее хозяйки. — Кажется, вам уже намного лучше, и вы можете попробовать встать. А если все будет в порядке, то назавтра можно будет запланировать визит в приют. Гил просил передать, что Инго придумал какое-то улучшение печатного пресса, нам удалось добыть еще тромбэ для изготовления партии магической бумаги, а Вильма хотела поговорить о делах приюта. Но это все вполне может подождать до завтра. Сегодня вы должны сосредоточиться на том, чтобы окончательно поправиться. Ах да, я знаю, что может поднять вам настроение!       — И что же это? — с энтузиазмом спросила Розмайн, старательно давя мысли о новой книге. Конечно же, Моника не могла подготовить ей что-то столь восхитительное, и тогда разочарование от несбывшихся надежд будет настолько жестоким, что может просто сломить ее.       — За последние дни господин Вильфрид каждое утро присылал слугу справляться о вашем самочувствии, а вчера, когда мы сказали, что вам уже стало немного лучше и скорее всего завтра с утра вы придете в себя, передал подарок к выздоровлению.       — Подарок?       Розмайн в недоумении наклонила голову набок и слегка нахмурилась. Она слабо представляла себе, что именно мог подарить ей такой ребенок, как Вильфрид. Более того, если бы на его месте была она, что бы она могла подарить ему? Книгу? Но мальчик не выглядел тем, кого обрадует детское писание с картинками, а других книг у нее пока нет. Каруту? Это уже ближе. Игрушка была полезной для запоминания имен богов, а дворянам полагалось на зубок знать эти имена, да и сам игровой процесс делал обучение гораздо более быстрым и приятным. Но это может подарить она, у Вильфрида же никакой каруты не было. Тогда что бы мог подарить он? Какую-нибудь сладость? Но, как она слышала, у него отобрали личного повара. Цветы? Для мальчика его возраста рановато, да и принято ли в этом мире дарить цветы больным? Или этот подарок имеет четкий романтический подтекст? Она не имела ни малейшего понятия. Но чем дольше девочка гадала, тем быстрее улучшалось ее настроение. Подогретое загадочным выражением лица Моники любопытство вкрадчиво и заманчиво нашептывало, что подарок от Вильфрида обещает быть каким-то уж совсем необычным и замечательным.       — Что за подарок? — уже более настойчиво переспросила она, заметив, что служительница нарочно тянет с ответом, нагнетая напряжение. — Я хочу его видеть!       — Мне принести прямо сюда?       — Конечно! И сейчас, иначе я лопну от любопытства!       Рассмеявшись, Моника выпорхнула из комнаты, чтобы вернуться с чем-то настолько потрясающим, что у Розмайн перехватило дыхание от восторга. Широко открытыми глазами она любовалась невероятно красивой композицией из осенних листьев и фруктов в корзинке, как будто сошедшей со страниц какого-нибудь глянцевого журнала о стиле и образе жизни. Как зачарованная, она протянула вперед руку и, только коснувшись гладких прутьев, окончательно убедилась, что ей не мерещится. Тяжело сглотнув, чтобы попытаться проглотить вставший в горле комок, девочка нежно поглаживала кончиками пальцев ожившее чудо. На нее, такую одинокую в этом огромном и опасном мире дворян, вдруг повеяло чем-то родным. Домом. Ей вспомнилась простая деревянная шпилька, вырезанная отцом, который ради того, чтобы порадовать дочь, мастерил украшение после тяжелой смены, вспомнились тщательно и терпеливо оструганные Люцем палочки для моккана, первые выплетенные Тули и мамой цветы для ее украшения на крещение… Изображение корзинки перед глазами вдруг начало расплываться.       — Что-то не так, госпожа Розмайн?       Вздрогнув, она с удивлением поняла, что почти плачет, но когда обеспокоенная Моника попыталась унести подарок, рука Розмайн независимо от нее самой потянулась следом, чтобы намертво вцепиться в плетеный бортик.       — Нет, оставь ее, — приказала она, шмыгнув носом и пытаясь сдержать потоки слез, все-таки хлынувших из глаз. — Я в порядке. Просто… полежу так еще чуть-чуть.       Покачав головой, служительница вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь, но это уже прошло за границей внимания девочки. Отстояв корзинку, она подтянула ее к самой груди и глубоко вздохнула, чувствуя, как уже привычное каждодневное напряжение, с которым за время пребывания в храме и замке ауба она свыклась настолько, что почти перестала замечать, лопается с гулким хлопком, оставляя за собой чудовищное опустошение. Став синей служительницей и войдя в дворянское общество, она окончательно похоронила любую надежду обрести опору и поддержку со стороны семьи. Ей пришлось отказаться от родных и любимых людей, тех, кто заботился и беспокоился о ней, и даже подписать магический контракт, окончательно оборвавший все связи. Теперь между ней и родителями, сестрой и единственным другом непреодолимой преградой встал статус высшей дворянки. Они не могли обратиться к ней иначе, чем госпожа Розмайн, и даже безумно редкие встречи проходили под внимательными, осуждающими взглядами ее свиты. Даже в тайной комнате, где им изредка удавалось спрятаться, чтобы снять осточертевшие маски, прижавшись к Лютцу, чтобы запастись впрок хотя бы парой крох душевного тепла и участия, в ее сознании фоном все равно шуршал песок воображаемых часов, отсчитывая отведенные на слабость секунды. И хотя она храбрилась и пыталась казаться сильной и бодрой, будущее поневоле виделось мрачным и пугающе неопределенным. Да, теперь она стала дворянкой, приемной дочерью герцога и кандидатом в аубы, встав на одну из высших ступеней иерархии местного общества, но делало ли это ее влиятельной и свободной? Разумеется, нет. Как и любая дворянка, она будет вынуждена выйти замуж за того, на кого укажет приемный отец, после чего, связанная по рукам и ногам правилами и обычаями, принятыми в этом мире, станет зависеть от доброй воли навязанного кем-то супруга. Розмайн старалась не загадывать, каким будет ее брак, но совсем не думать о будущем было невозможно. Из всех вариантов — а в связи с количеством ее магической силы, жизненно необходимой Эренфесту, ее сразу предупредили, что брак с представителем другого герцогства в принципе рассматриваться не будет — самым вероятным и реалистичным был приемный брат Вильфрид. Помимо него оставались приемный отец (который, влюбленный в госпожу Флоренцию до умопомрачения, был категорически против самой идеи взять себе вторую жену), дедушка Бонифаций и господин Фердинанд… Определенно, на их фоне Вильфрид казался самым безопасным вариантом. Вот только слухи, ходившие про него, особого оптимизма не внушали. Беспокойный, беззаботный, капризный и избалованный мальчик, копия Сильвестра и головная боль всех своих учителей, воспитателей, родителей и последователей. И наблюдая, насколько легко и свободно приемный отец нагружает своей работой и так загруженного по уши, пьющего восстанавливающие зелья и тянущего непомерный воз задач господина Фердинанда, Розмайн поневоле примеряла его положение на себя. Она-то потянет быть первой леди такого халявщика? Таким было первое впечатление, лишь подкрепленное при личной встрече. И хотя в замке они виделись нечасто, постоянные претензии Вильфрида и его вечно надутый вид будили в Розмайн здоровые опасения. Не стоит ли сразу начать присматривать запасной вариант?       Когда же случилось шокирующее разоблачение и Вильрид вдруг был признан вменяемым и даже умным самим господином Фердинандом, который вообще-то не был склонен раздавать похвалы, все произошло слишком быстро. Не успела Розмайн свыкнуться с этой мыслью и заново присмотреться к приемному брату, как всю ее поглотил процесс подготовки к первому в жизни Празднику Урожая. Учитывая, что поездка была совмещена с добычей первого, осеннего, компонента для ее юрэве — единственного средства, способного избавить ее от сгустков маны, образовавшейся в организме — она просто выкинула все мысли о Вильфриде из головы, решив для себя, что уж с ним-то всегда успеет пообщаться и позже. И воображаемый Вильфрид послушно отступил, возвращаясь лишь когда она с досадой вспоминала о том, что пока сама Розмайн трудится на благо герцогства, он в то же самое время валяет дурака в ее библиотеке. Потом, во время сбора рюэля, напугавший ее магический зверь заставил девочку выронить наполненный маной плод и, сожрав его, резко эволюционировал, став опасным настолько, что пришлось обращаться за помощью к господину Фердинанду. Все время до прилета помощи, пока она сдерживала в обращенном внутрь щите Шуцерии беснующегося монстра, Розмайн накручивала себя, переживая, какую головомойку устроит ей главный священник, как только он разберется с проблемой. И хотя тот позже признал, что ее вины в инциденте нет, вместо чувства облегчения она почувствовала, что плавно сползает в обморок.       Когда она очнулась, то не ждала от ближайшего будущего ничего хорошего. «Удастся ли мне вообще создать это лекарство с таким-то слабым телом?», — мрачно подумала она, сжимая ладонь в маленький кулачок, который выглядел совершенно несерьезно. Так что удар неожиданным подарком вышел сокрушительным, легко прорвав плотину самообладания и вызвав на поверхность давно копившиеся страхи и сомнения. Не то, чтобы ей ничего не дарили с тех пор, как она вошла в семью господина Карстеда: новая мама — госпожа Эльвира — первым делом занялась гардеробом девочки, накупив ей множество обновок и с видимым удовольствием наряжая по своему вкусу, как живую куклу; господин Сильвестр — приемный отец и ауб — купил обстановку для комнат главы храма, выделил финансирование для своей приемной дочери и на этом список его знаков внимания не заканчивался. И точно нельзя было забывать о господине Фердинанде, который по своей доброй воле взял на себя обязательство помочь ей с изготовлением юрэве на всех этапах, от добычи ингредиентов до того момента, когда она уснет на несколько месяцев, погрузившись в лечебный раствор. Господин Фердинанд был, конечно же, невероятно добр и внимателен, вот только его проявления доброты носили крайне холодный, отстраненный характер. «Как и сам господин Фердинанд. Разве можно ожидать от него большего?» Розмайн и не надеялась. Корзинка же Вильфрида буквально сияла в лучах утреннего солнышка теплым светом и дышала домашним уютом, заботой и искренним участием. Сейчас, когда она оказалась в руках Розмайн, девочка могла рассмотреть ее поближе, каждый заботливо и продуманно размещенный элемент, оценить их выбор и идею дарителя. Теперь она видела, что пышный бант, повязанный сложным узлом, немного примят, словно его несколько раз перевязывали, чтобы добиться нужного эффекта, а под ним прячется бумажный уголок. С некоторым внутренним трепетом, который Розмайн испытывала ко всему, связанному с бумагой и текстами, она приподняла ленточку, чтобы обнаружить еще один невероятно милый сюрприз.       «Не переживай, Розмайн! — слегка неровные буквы явно детского почерка дышали искренностью и добрым участием. — Кушай хорошо и поправляйся скорее. Тогда мы обязательно устроим настоящее чаепитие. Твой брат Вильфрид»       Высохшие было глаза снова защипало. Она представила, как маленький мальчик тщательно и медленно выписывает каждую букву неприученной к подобному рукой, как он аккуратно разрезает лист бумаги на равные части, чтобы, склеив их, получить картонную карточку, как затем мучается, пытаясь повязать достойный с его точки зрения бант… Его никто об этом не просил, никто не ждал от него этого жеста, он просто хотел подбодрить свалившуюся с лихорадкой сестру. «Брат, — покатала она на языке новое для себя слово. — Мой старший брат».       Хотя у Карстеда и Эльвиры, чьей дочерью она теперь по идее являлась, было три сына (а где-то там, в отдельном здании имелся еще Николаус, сын Карстеда от второй жены), после ее знакомства с ними прошло слишком мало времени перед повторным удочерением. До своего крещения она видела их всего несколько раз, и что можно было узнать за время коротких деловых встреч или общения во время приемов пищи? Сразу же после крещения и удочерения аубом прошлая семья раз и навсегда отошла на второй план. Даже Корнелиус, младший сын Эльвиры, назначенный ее рыцарем сопровождения, теперь всегда (за крайне редким исключением) обращался к своей сестре, как к госпоже. С Экхартом и Лампрехтом она сталкивалась и того реже. Разве что вот сейчас, во время совместной операции по сбору рюэля, но и тогда они с братом общались главным образом коротко и только по делу, сохраняя положенную их статусам дистанцию.       Теперь же, получив полное дружеского участия и братской любви послание Вильфрида, у Розмайн как будто спала с глаз пелена. Жизнь снова заиграла яркими красками, а утро показалось каким-то особенно приятным и светлым. Ведь правда же, ничего непоправимого не случилось. Главный священник даже не винит ее в произошедшем и не отказался от своего предложения. Просто оно немного сдвинулось, и ждать придется чуть дольше, вот и все.       Улыбнувшись, Розмайн аккуратно расправила бант, пряча под ним тайное послание, отчего почувствовала, как возникший внутри теплый клубочек счастья подрос еще немного. Она сразу же вспомнила о Лютце, от которого всегда заряжалась оптимизмом, чтобы затем лицом к лицу встречать все новые возникающие на пути вызовы. И хотя встречи с другом случались все реже и были все менее продолжительными, эта корзинка от Вильфрида, казалось, молча намекала, что ей просто нужно поискать другие поводы для радости. И ближайшим может стать предложенное братом чаепитие. «Нужно будет обязательно найти на него время, причем как можно быстрее. Скажем, через два дня».       Решив так для себя, Розмайн снова перевела взгляд на корзинку, а точнее ее содержимое. И хотя спелые, яркие фрукты буквально просились в рот, а расшитые холщовые мешочки так и манили заглянуть внутрь, чтобы узнать, что же такое вкусное в них спрятано, у нее рука не поднималась разрушить волшебную красоту. Ей казалось, что стоит убрать хотя бы один элемент композиции, и волшебство рассеется, как в сказке про Золушку. Но и оставить корзинку в качестве украшения комнаты она не могла. Ведь пройдет несколько дней и фрукты начнут медленно вянуть. Да и Вильфрид, если заметит, что его подарок остался непотревоженным, вполне может неправильно принять ее попытку подольше насладиться прекрасным видом за равнодушие или пренебрежение.       — У-у-у, — с досадой протянула она, надув щеки. — Что же делать? Я очень хочу запомнить ее такой, как она есть!       Если бы она была на Земле, то просто взяла бы телефон и сделала несколько десятков фотографий, чтобы потом выбрать и сохранить самые удачные. Розмайн вдруг подумала, что за две прожитые ею жизни, это первый настоящий знак внимания, полученный ею от мальчика. И какая разница, что официально он является ее братом? Во-первых, она приемная, а значит технически они не кровные родственники, а во-вторых, в будущем скорее всего они все равно поженятся. И значит, это первый знак внимания ее будущего мужа. И точка.       — Ох! — чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, Розмайн прижала руку к щеке. — Боже-боже, что же делать! Оказывается, это так волнительно. Никогда не понимала, почему девочки приходили в неописуемый восторг от любой чепухи, подаренной их парнями, но это действительно очень приятно. С другой стороны, у меня-то точно не чепуха!       Уже другим, скорее хозяйским взглядом оценив корзинку и прикинув примерную стоимость того, что можно было оценить, не вскрывая, Розмайн перевела это в йены и впечатлилась. По всему выходило, что она держала в руках офигительно дорогущую корзинку, заказанную у крутого флориста.       «Нет, — решительно мотнув головой, она отбраковала этот образ за недостаточной достоверностью. — Если так подумать, то Вильфрид — первый сын ауба и самый вероятный наследник герцогства, кто-то вроде дзайбацу периода Эдо или современного чеболя из Южной Кореи. А значит им лично составленная корзинка — это аналог вручную составленной лично для меня икебаны». Плечи Розмайн сами собой расправились, а подбородок гордо вздернулся вверх. Одна только картинка, как настоящий живой чеболь Вильфрид неспешно выхаживает вокруг стола, критично оглядывая свое произведение искусства, постепенно, слой за слоем добавляя к нему все новые штрихи и акценты, невероятно льстила ее самолюбию. «А эта записка будет чем-то вроде свитка с каллиграфией!» — совсем развеселившись, добавила она. Воображаемый Вильфрид, облаченный в строгое формальное кимоно и сидящий в позе сэйдза*, медленно, медитативно и даже торжественно линию за линией вел по разложенному свитку кисточкой для каллиграфии. «А ведь он очень даже красивый, для своего возраста, — внезапно осознала девочка, когда перед глазами возник образ нового родственника. — Правильные и гармоничные черты лица, большие глаза красивого и редкого зеленого цвета в сочетании со светлыми волосами… Если, когда вырастет, он будет похож на отца, то Вильфрид обещает стать роковым сердцеедом. Красивый, богатый, влиятельный, умный и с хорошим магическим потенциалом. А теперь вот выяснилось, что он еще и обладает художественным вкусом и внимателен к членам семьи. Эй, разве только мне одной кажется, что это просто готовое описание идеального жениха?»       С такими мыслями разрушить продуктовую икебану для Розмайн стало просто невозможно. «Как же жаль, что у меня нет фотоаппарата! — снова надулась она. — Может, у господина Фердинанда спросить? Ведь если есть такие магические инструменты, как штап, пандомобиль и ордоннанц, вполне может и какой-нибудь аналог фотоаппарата оказаться? Но как бы еще слова правильные подобрать, чтобы главный священник не отмахнулся от моей просьбы, как от пустой блажи. Потому что, даже если он так не считает, этот памятный сувенир чрезвычайно, невероятно важен для поддержания моего хорошего настроения, а следовательно, и самочувствия. Так что же делать? Идти или не идти?»       — Госпожа Розмайн? — в спальню снова заглянула служительница. — Фран просил передать, что завтрак скоро будет готов. Мне помочь вам одеться?       Розмайн перевела на нее пустой, отсутствующий взгляд, который, впрочем, внезапно вспыхнул случившимся озарением:       — Эврика! Моника, бросай все и беги за Вильмой! Скажи, пусть она принесет с собой все для рисования.       — Для рисования, госпожа?       — Именно. Я хочу, чтобы память об этом подарке навсегда осталась со мной, но воспоминания со временем постепенно тускнеют и выцветают, верно? А значит, выход остается один: просто взять и зарисовать то, что хочешь сохранить в памяти нетронутым. Ну разве я не гений?       Рассмеявшись, она пару раз хлопнула в ладоши от восторга.       — Ах, ну конечно же! Это просто блестящая мысль, госпожа Розмайн! Так я уже бегу?       — Вперед. Только, Моника, не говори заранее Вильме, что именно она будет рисовать. Объяснять все слишком долго, проще увидеть своими глазами уже по месту.       — Действительно, — бодро закивала служительница. — Я бы точно не смогла словами передать все великолепие вашего подарка, и это только смазало бы первое впечатление. А оно очень важно в таком тонком и деликатном деле, как работа художника. Могу я пока прислать к вам Николу, чтобы она помогла с переодеванием?       Розмайн кивнула. Чуть позже они с Николой и подключившимся Франом пытались найти идеальное с точки зрения освещения и расположения место, где потрясающая сама по себе корзинка будет смотреться особенно выгодно. Которое так и не было выбрано к моменту прихода художницы. С возвращением девушек все началось по новой. В конечном итоге пристрастные критики сошлись во мнении, что лучших ракурсов имеется два: чуть сверху и так, чтобы роскошный бант, с одной стороны, был прекрасно виден, но в то же время не оттягивал на себя все внимание, и наоборот, когда он был в стороне, позволяя лучше оценить композицию в самой корзинке.       — Рисовать будем оба, — решительно заявила Розмайн. Ее лицо раскраснелось, глаза сияли, а на губах играла открытая и искренняя улыбка, делавшая лицо девочки невероятно обаятельным. Всплеснув руками, Вильма столь же пылко возразила:       — Госпожа Розмайн, позвольте мне лучше нарисовать вас!       — Меня?       Розмайн вздрогнула, не представляя, откуда взялась столь внезапная просьба, но дальнейшие слова художницы раскрыли ход ее мыслей:       — Если усадить вас в кресло, чтобы вы обнимали корзинку руками. Вот так, позвольте пожалуйста…       Она помогла своей госпоже устроиться и разместила рядом с ней центральный элемент композиции, после чего покачала головой:       — Вот если бы вы еще могли вернуть то уникальное выражение лица!       — Выражение лица? Какое выражение лица?       — Такое, — Вильма переглянулась с остальными, и они наперебой начали перечислять: — Мечтательное.       — Счастливое.       — Задумчивое.       — Одухотворенное.       — Загадочное.       — Возвышенное.       — Невероятно милое.       — Ну-у-у, — протянула Розмайн, окончательно запутавшись. Неосознанно она поднесла руку к лицу, гадая, действительно ли все это так явно на нем отражалось. — Я попробую, конечно, но ничего не обещаю.       Вздохнув и прикрыв на минутку глаза, она постаралась воскресить в памяти то ощущение тепла и признательности, которое испытала, впервые увидев подарок. Образ Вильфрида-чеболя возник следом сам собой, властной рукой буквально сметя прошлое воспоминание. В воображении он был сильно старше, больше похож на Сильвестра, и снова одет в традиционное кимоно. Подарок он вручал как-то неловко, молча и сурово сжав губы в прямую линию, но за всей этой напускной холодностью все равно ощущались внимание и забота, с которыми он составлял икебану.       — Вот так и сидите, — раздался шепот на границе сознания. — Я намечу остальное тонкими линиями и начну сразу с лица.       К ужину был готов один законченный акварельный вариант, угольный набросок на холсте и черновая прописка фона. Самой Розмайн было позволено оставить позирование, как только Вильма перешла к прорисовке фона, так что она не сильно устала, а чтобы не мешать, взяла предложенную Франом книгу и углубилась в чтение, напрочь забыв о мире за пределами книжных страниц. Уже вечером, разглядывая свой портрет, она задумчиво отметила, что на этом творении Вильмы ее лицо сложно назвать «одухотворенным» или «загадочным». Оно было скорее лукавым, веселым, хотя да, определенно счастливым и просто невероятно довольным. Уж насколько получившееся выражение было милым, судить стоило другим, но, если отвлечься от частностей, все дети лет пяти-шести, а особенно дети счастливые и довольные, всегда невероятно милые, правда же?       За два дня, которые оставались до запланированного чаепития с Вильфридом, Вильма успела нарисовать еще пару акварельных работ, уже исключительно корзинки, как и хотелось Розмайн, и обе они, получившие аккуратные деревянные рамочки, заняли почетные места над кроватью и в гостиной. А вот акварельный портрет пока еще обретался в комнате художницы: та сверялась с ним, продолжая работать над парадным портретом маслом. Как только Вильма объявила, что нарисовала все, что нужно, и гостинцы можно доставать, корзинка тут же была торжественно водружена в центр стола, вокруг которого столпились все присутствующие в комнате люди. Розмайн чувствовала себя практически настоящим фокусником, извлекающим из цилиндра живого кролика, настолько горящими любопытством глазами следили за ней служители. Все, даже обычно невозмутимый Фран, в каком-то особенном молчании провожали взглядом каждый извлеченный из плетеной корзинки плод, каждый неспешно развязанный мешочек, каждую открытую баночку. «Нет, — мысленно помотав головой, решила Розмайн. — Я не фокусник, а открывающий рождественские подарки из-под елки ребенок. Их много, все они красиво упакованы и очень разные». И хотя каждого гостинца было по чуть-чуть, в совокупности они представляли собой внушительное зрелище. Особенно сейчас, картинно разложенные по столу. Чего тут только не было. И орешки нескольких видов, и сушеные фрукты, и свежие, гроздьями и врассыпную, и даже баночка с медом. Счастливо вздохнув, Розмайн тут же начала прикидывать, что она съест сразу просто так, с чем попросит Хуго приготовить фунтовый кекс, что пойдет в румтопф…       Именно этот момент выбрал главный священник, чтобы зайти проведать самочувствие своей подопечной. Оглядев царящее на столе изобилие, он картинно приподнял бровь, но промолчал. Вместо этого цепкий, внимательный взгляд сразу нашел висящую на стене картину, остановившись перед которой господин Фердинанд на какое-то время замер, оценивая рисунок.       — Вам нравится, господин Фердинанд? — тут же спросила Розмайн, подходя и становясь рядом. — Это мне Вильфрид передал, чтобы я поправлялась быстрее. И еще записочку, вот. Правда, мило?       — Весьма. Не ожидал, что у него есть столько свободного времени.       Оборвав себя, он переключился на врачебные обязанности, а закончив замерять пульс, проверять температуру и визуально оценив состояние подопечной, с удовлетворением заключил:       — Ты выглядишь лучше, чем ожидалось.       — Это все целительное воздействие подарка, — бодро закивав, ответила она.       — Ты полагаешь? Если я правильно оценил разложенный на столе натюрморт, к гостинцам от Вильфрида пока так и не притрагивались.       — Меня греет сам знак внимания. Я просто смотрю на подарок или даже на рисунок подарка, и заряжаюсь хорошим настроением для плодотворного рабочего дня.       — Понятия не имею, что творится у тебя в голове, но если это работает, то пускай.

✿ Фердинанд ✿

      Признаться честно, сдав Вильфрида на попечение своего доверенного слуги, Фердинанд и думать о нем забыл. Заранее запланированные дела, вроде Праздника Урожая, требовали внимания и не могли быть отложены на ту пару месяцев, что оставалась до детского дебюта. Тем более что, как опекун успел убедился за время краткой проверки, читать, считать и худо-бедно писать мальчик умел, и даже на фешпиле, по словам самого Вильфрида, он играл вполне прилично. С загруженным расписанием Фердинанда времени, чтобы убедиться в последнем, у него не нашлось, но и повода сомневаться в суждениях племянника пока также не имелось. Затем случился тот неприятный инцидент во время Ночи Шуцерии, в результате которого первый этап по сбору ингредиентов для юрэве Розмайн был провален. И хотя это было не критично — рюэль зацветал каждый год — но Фердинанд испытывал некоторую досаду на самого себя за то, что заранее не предусмотрел излишней активности магических зверей в праздничную ночь. Ему не следовало оставлять один из ключевых моментов плана без личного контроля. Экхарт, хотя и был отличным рыцарем сопровождения, особой гибкостью мышления похвастать не мог, а Юстокс в полной мере обладал свойственной служащим замедленной реакцией. Как исполнитель, четко следующий составленному господином плану, он был хорош. Более того, когда нужно, он был способен проявить инициативу. Вот только подстраиваться под быстро меняющуюся обстановку, как, например, на поле боя, его служащий не умел. Фердинанд отдавал себе отчет, что задержать и ликвидировать собственноручно созданного гольце им удалось разве что чудом. И последствия в случае неудачной охоты могли быть чудовищными, но! Победителей, как известно, не судят. А рефлексировать, раз за разом переживая собственные неудачи, Фердинанд не привык. Для себя он сделал заметку на будущее не пускать важных дел на самотек, и в случае необходимости обязательно заранее озаботиться более полным сбором информации, чтобы подобных проколов не случалось, но на этом инцидент был исчерпан и отправлен в архив, как что-то прошедшее и уже утратившее актуальность. Поступив так, он собирался, засучив рукава, приняться за несомненно накопившиеся за время его отсутствия дела, но, проведя короткую ревизию, с недоумением выяснил, что большая их часть уже выполнена. Причем выполнена толково и нуждается лишь в финальной визе.       — Документы разобрал господин Лазафам, — услужливо ответил Жосель — новый старший служитель, пришедший на смену Арно — когда к нему обратились за пояснениями. — Мне пригласить его, чтобы он дал отчет по проделанной работе?       — Пожалуй, — коротко кивнул Фердинанд.       И хотя никаких особых пояснений ему не требовалось, он решил, что это удобный повод заодно узнать, как все это время вел себя его подопечный. Несмотря на всю свою сознательность и разумность (а может особенно из-за них), мальчиком он был шустрым и таким, за которым нужен постоянный неусыпный контроль.       Лазафам явился на вызов сразу же.       — Каким мне показался господин Вильфрид? — задумчиво протянул он, услышав вопрос. — Так сразу трудно сказать. Одно я могу подтвердить со всей определенностью: характер у него сложный и комплексный, причем мальчик имеет тенденцию подавлять свои желания и, сосредоточившись на чем-то одном, последовательно и методично двигаться к цели, не разбрасываясь по мелочам.       — Поясни?       Кивнув, слуга пошагово перечислил все, чем занимался Вильфрид за время отсутствия его опекуна. Указал, что он никогда не переходил к следующему вопросу, пока предыдущий не был закрыт окончательно. Так методично они проработали сначала бюджет самого кандидата в аубы, потом разобрались с документами, оставленными для обработки Фердинандом. Отбывая, он действительно выказал пожелание, чтобы, если у слуги будет возможность, тот занялся их разбором, но ожидать, что тот привлечет к работе и Вильфрида?       — Господин Вильфрид сам выказал такое желание, — пожал плечами Лазафам. — Когда мы закончили с его бюджетом…       — К слову, я хотел бы взглянуть на то, что у вас получилось.       — Это будет легко устроить. У господина Вильфрида заготовлен целый список вопросов, на которые я, ввиду недостаточной осведомленности, затруднился дать корректный ответ.       — Хм, даже так? Интересно. Нужно будет назначить встречу. Скажем, через день. А сейчас уточни для меня вопросы, чтобы я мог заранее подготовиться к разговору.       — Если хотите, я сделаю и передам вам копию того списка? — Фердинанд кивнул, и Лазафам продолжил более уверенно: — Но вот, например, один, который мне показался особенно занимательным. Разбирая на составляющие основные месячные траты и дойдя до пункта «зарплата последователям», господин задался вопросом, является ли сумма дотации от ауба, выделенная на его содержание, строго фиксированной, или же она зависит от предполагаемых трат? Не скажется ли прискорбное отсутствие у него последователей поводом сильно сократить месячную выплату?       Фердинанд задумчиво кивнул, признавая, что такой исход вполне возможен.       — Занимательно. Интересно, что он планирует предпринять в случае, если деньги попытаются удержать? Почему-то мне кажется, что у него нашлось бы какое-нибудь решение на такой случай.       — Нисколько не сомневаюсь, — согласился слуга. — Но возвращаясь к первоначальному вопросу. Когда господин Вильфрид досконально ознакомился со всеми доступными ему документами и иными источниками информации и составил свой бюджет с учетом того, что он проведет в храме всю зиму…       — Погоди. Иными источниками информации?       — Господин Вильфрид счел, что таблички не отражают полной картины, ведь в них не расшифрованы ни закупочные цены на продукты и средства первой необходимости, ни объемы закупок. Тогда он через Зама вызвал к себе нескольких серых служителей, ранее несших ответственность за закупки у своих синих священников, и учинил им полноценный допрос.       Картина того, как маленький мальчик сурово разглядывает стоящих перед ним бледных, несчастных людей с обреченными взглядами, несколько повеселила главного священника.       — Ну ладно, допустим, с бюджетом вы разобрались. Откуда взялось странное желание помочь тебе с работой для главного священника?       — А это было неким аналогом взятки.       — Взятки?       — Или бартера. Господин Вильфрид заявил, что раз уж он все равно вынужден безвылазно торчать в библиотеке, то хотя бы хочет провести время с пользой. И, учитывая, что он не уверен, насколько продлится срок моей аренды, то намеревается использовать подвернувшуюся возможность по максимуму. И раз уж он собирается монополизировать все мое свободное время, то намерен своим личным вкладом в разбор документов увеличить его количество.       — И как итоги?       — Вы не поверите, но скорость, с которой он работает с документами, даже слегка уязвляет. Мне, чтобы добиться подобного, в свое время пришлось изрядно попотеть. Но хотя бы почерк соответствует предполагаемому возрасту… Возможно, вам уже попадались на глаза составленные им таблицы прихода-расхода денежных средств?       — Так эти таблицы были составлены Вильфридом? Наблюдая знакомый почерк, я сделал логичный вывод, что их авторство принадлежит тебе.       — Я лишь взял на себя труд переписать их набело. Саму же логику и систему компоновки предложил молодой господин. Что-то подобное он впервые использовал как раз при составлении своего бюджета.       Кивнув, Фердинанд сделал себе заметку в памяти более тщательно изучить эти таблицы. Он и раньше собирался поступить так, теперь же, со всплывшими подробностями, те становились особенно интересны. Но это дело будущего, сейчас же разговор шел об его инициативном подопечном.       — И чем же он занял твое освободившееся время?       — Меня попросили начитать краткий курс лекций о ядах, их методах обнаружения, мерах предосторожности и противоядиях. Как выяснилось, пребывая в окружении госпожи Вероники, молодой господин чрезвычайно впечатлился той разницей в компетентности, которая существовала между его последователями и слугами его бабушки. И главный вывод, который он извлек для себя, сводился к простому постулату «хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сам».       Фердинанд медленно склонил голову, признавая правоту последнего утверждения. Он сам всегда руководствовался именно им, благодаря чему, вероятно, и смог дожить до совершеннолетия. Было приятно осознавать, что племянник достался ему уже лишенным детских иллюзий и свойственной его возрасту беззаботности. А значит, в отличие от Розмайн, с ним не придется тратить время на то, чтобы вдолбить в пустую голову хотя бы зачатки осмотрительности. Разве что выработать правильные привычки, но с этим, как справедливо отметил сам Вильфрид, прекрасно справится и Лазафам.       — А чем сейчас занят мой племянник? — рассеянно спросил он, думая при этом о том, что еще стоит включить в план образования в первую очередь.       Для начала, вероятно, стоит все-таки побеседовать с Вильфридом, чтобы узнать его соображения на данный счет. Ведь те же лекции о ядах, бесспорно полезные и даже необходимые для выживания, сам Фердинанд не стал бы ставить первым пунктом программы. Здесь, в храме, попыток отравления можно было практически не опасаться. Особенно сейчас, когда Безеванс был устранен, его покровительница находилась в пожизненном заключении, а оставшиеся без лидера и повышенного финансирования синие священники прижаты к ногтю. Но у воспитанника, по всей видимости, приоритеты были расставлены иначе, с чем скорее всего придется смириться и править их точечно, не доводя обсуждение до открытого конфликта. Идею авторитарно продавить свои условия Фердинанд заранее отмел, сочтя неконструктивной. Судя по рассказам и личным наблюдениям, характером и стилем поведения Вильфрид сильно походил на него самого, а значит любое необоснованное и нелогичное с точки зрения мальчика требование скорее всего будет воспринято в штыки. И даже если для вида он согласится ему следовать, затем можно будет ожидать тихого саботажа и попыток увильнуть от исполнения или переключиться на что-то более интересное. А значит, именно сам Фердинанд, как более зрелый, умный и дальновидный человек, должен пойти навстречу и продумать план их взаимодействия так, чтобы избежать явных и скрытых ловушек. Повторения фиаско с рюэлем (причем из-за особенностей характера Вильфрида, вероятно, в гораздо более опасных масштабах) не хотелось.       — …третий день мрачный и задумчивый, — тем временем закончил давать отчет Лазафам. И если начало фразы погруженный в составление планов Фердинанд пропустил (ну какие там могут быть дела у семилетнего ребенка, дни напролет просиживающего в библиотеке, я вас умоляю), то конец заставил его резко собраться и настороженно переспросить:       — Мрачный и задумчивый? Почему?       — Я не уверен: даже на прямой вопрос господин Вильфрид лишь пожал плечами и пробормотал что-то о том, что это находится вне моей компетенции. И после провала с разъяснениями обстоятельств по его бюджету я был вынужден отступить. К сожалению, мне, как низшему дворянину не вхожему в число приближенных к герцогской семье людей, многое действительно неизвестно или недоступно.       Тревожные сигналы усилились. Сложно было предположить, к каким именно выводам придет Вильфрид, но давать ему лишнее время на составление планов Фердинанд не собирался. Встав из-за стола, он решительно вышел из кабинета, движением головы показав Лазафаму следовать за собой, а заметив спешащего к нему Жоселя, резко бросил:       — Мне вдруг захотелось посетить библиотеку. Лазафам пойдет со мной, так что других сопровождающих не требуется.