Власть главы храма

✿ Бенно ✿

      Короткая записка от Розмайн вызвала в душе Бенно целую бурю. И все последующие дни до назначенного времени встречи он плохо спал, пытаясь представить, что еще собирается взвалить на него неугомонная и крайне резвая покровительница. Он еще не забыл то чувство опустошенности, которое долгое время преследовало его после визита герцога в итальянский ресторан и последовавших за тем беспрецедентных событий, вроде полета на ездовом звере высшего дворянина, стремительного возведения храма в Хассе…       При встрече, обменявшись традиционными дворянскими приветствиями, он проследовал за ней уже привычным маршрутом, и стоило дверям потайной комнаты отсечь их от посторонних, как на него обрушился поток восторженных фраз, продираясь через которые, он безуспешно пытался вычленить главное.       — Подожди-подожди, что?! Тебя сняли с должности главы храма?! Но кто тогда занял это место?       — Приемный брат Вильфрид. Это он сам предложил. Когда я провела в горячке несколько дней после Праздника урожая, он один-единственный встал на мою защиту и отвоевал для меня у ауба свободное время для чтения. Ну разве он не самый надежный и замечательный старший брат?       — Приемный брат… постой, старший сын ауба Эренфеста, господин Вильфрид?! И ауб Эренфест согласился на эту… эту… это скоропалительное предложение?       — Ну да, — казалось, что Розмайн просто не видит в произошедшем ничего странного. — У нас с Вильфридом и так уже был один опекун, так что теперь господину Фердинанду будет еще удобнее приглядывать за нами.       — Опекуном господина Вильфрида — кандидата в аубы — является господин Фердинанд?       Здесь на уже шокированного Бенно хлынул новый поток информации. Теперь уже для разнообразия дворянских сплетен, доступа к которым до недавнего времени он почти не имел. Как выяснилось, чистка сторонников Вероники, начавшаяся с устранения бывшего главы храма, сильно затронула и окружение старшего сына ауба. Мальчик разом лишился всех своих последователей и был сослан в храм «для прохождения курса ускоренного обучения господина Фердинанда». Но вроде как сейчас с образованием господина Вильфрида уже все хорошо. И если бы речь шла о ребенке простолюдина, Бенно первым бы заявил, что невозможно за полтора-два месяца обучить его с нуля чтению, письму и счету, но когда разговор заходил о высших дворянах… Кто знает? Вот как их эти летающие твари, невероятно мощные разрушительные и созидательные заклинания, может и есть какой-нибудь крайне эффективный артефакт, способный просто взять и вложить в голову все необходимые знания и навыки? А заодно и дурные привычки поправить. Его поразило другое: насколько же плохой должна была быть ситуация — либо с самим кандидатом в аубы, либо с его окружением — что она потребовала настолько решительных мер? Потому что для дворянина пусть бы даже короткое, на пару месяцев, проживание в храме гарантированно ложилось несмываемым пятном на репутацию на всю оставшуюся жизнь. Это не простят и не забудут. Равно как и наличие опекуна-священника. Пусть бы даже бывшего кандидата в аубы и кровного родственника ребенка. Что вообще творится сейчас в правящих верхах?       — …и он подойдет, чтобы познакомиться.       — Подожди, что? Кто подойдет, господин Вильфрид?       — Ну да.       — Когда?       — Сейчас.       —?!       Эти слова как будто послужили сигналом. Со стороны двери раздался тихий приглушенный стук, а затем женский голос произнес:       — Госпожа Розмайн, вас посетил глава храма.       — Да-да, мы уже идем.       Бенно даже представить не мог, что сейчас отображено на его лицо. Пошатнувшись и побелев, как мел, он лихорадочно соображал, что ему делать, как себя вести… Руки внезапно коснулась теплая детская ладошка.       — Не волнуйтесь, господин Бенно, Вильфрид очень хороший, — ободряюще и светло улыбнулась ему его личная Каосаифа*. — И это именно он, не желая вызвать у вас ненужные опасения и волнения, предложил, чтобы приглашение пришло от меня, а не от незнакомого кандидата в аубы.       «Так значит, ты все знала, идиотка! — мысленно вскричал мужчина. — И молчала нарочно, чтобы довести меня до сердечного приступа?» Но времени на сетования не было. Не мог он и накричать на приемную дочь герцога. Все, что оставалось — собраться и идти навстречу неизбежному. Потому что спрятаться в потайной комнате Розмайн, наотрез отказавшись от знакомства со специально (как только что выяснилось) пришедшим к нему первенцем ауба и главой храма он тоже не мог.       Весь разговор прошел как в тумане. Он машинально отвечал что-то, кивал и на что-то соглашался (как будто бы у него в принципе была возможность отказать!), так же машинально переставляя ноги куда-то шел, садился и начал ясно соображать только на полпути к своему магазину. Когда карету тряхнуло особенно сильно, что-то как будто щелкнуло и разум включился.       — Как тебе новый глава храма, Марк? — осторожно спросил он своего помощника, также присутствовавшего на встрече.       — С первого взгляда сказать, конечно же, сложно, но на меня, как и на госпожу Розмайн, он произвел приятное впечатление.       Бенно кивнул. Сейчас прокручивая в памяти картины только что состоявшейся беседы, он анализировал, как держался, как вел себя и строил фразы мальчик, и понимал, что, если закрыть глаза и отстраниться от внешности, он будто общался со взрослым человеком. Лютц — один из самых сметливых, прилежных и обучаемых учеников в его магазине, куда изначально старались отбирать лучших — на его фоне бы совершенно потерялся. И даже Розмайн, в чьей гениальности не сомневался никто, близко знакомый с этой невероятной и удивительной девочкой, вела себя менее степенно и продуманно. В общении с господином Вильфридом чувствовалось, насколько тщательно и выверенно он строит фразы, и это не давало расслабиться ни на секунду. Но вместе с тем он видел, что симпатичен мальчику и тот делает все, чтобы сгладить давящее напряжение и облегчить беседу. Все, от легкой благожелательной улыбки до лучащихся участием зеленых глаз, располагало к себе и почти очаровывало. Высшие дворяне, действительно, были страшными.

✿ Фердинанд ✿

      В замок к Сильвестру Фердинанд нашел время вырваться лишь через неделю после спонтанной инаугурации Вильфрида. Вот тоже казалось бы: уже обо всем договорились, назначили примерные сроки и порядок действий, но стоило мальчишке пересечься с Розмайн, как все с цепи сорвалось и полетело вперед, не разбирая дороги. Хотя, стоит быть справедливым, главной виновницей переполоха, поставившего вверх тормашками весь храм, была предыдущая глава. Вильфрид крайне неудачно подобрал слова, сообщая ей об их общем решении. Верно нащупав те струны, на которых можно было сыграть, мальчишка не рассчитал своих сил и вызвал стихийное бедствие. Потому что Розмайн, у которой перед лицом поманили морковкой свободного времени для чтения, моментально встала на дыбы, став совершенно неуправляемой, и к тому времени, когда слуги догадались позвать за главным священником, момент был безнадежно упущен.       Тягостное ощущение упущенного момента продолжало преследовать его в последующие дни. Кажется, они с Сильвестром сильно погорячились, когда передали в загребущие ручки первенца ауба достаточно солидный (а если подумать, то для семилетки скорее чрезмерный) кусок власти. Как будто затмение какое-то нашло. И то, что мальчик не подавился, а проглотил и моментально, глазом не моргнув, переварил его, положение только усугубляло. Вильфрид даже не думал таиться. Уже в приветственной речи он выказал свои самые яркие черты, как то: быстрота и резкость в принятии решений, авторитарность, стремление настоять на своем и уверенность в собственной правоте. И даже с этим можно бы было работать — работал (ну или скорее терпел) же как-то Фердинанд с Безевансом, чтоб ему на том свете икалось — если бы не цепкий, живой ум дорогого племянника и его привычка подмечать мельчайшие детали. Он не возражал против советов со стороны и, если считал их уместными и грамотными, временами даже им следовал. Например, после замечания о том, что главе неуместно носиться по своему храму, как по тренировочной площадке, брошенному Фердинандом вскользь, безадресно и больше от раздражения, Вильфрид резко сбавил скорость, и с тех пор скорее не шел, а следовал или плыл, неспешно, величественно и неумолимо, сложив руки на животе, благостно улыбаясь и краем глаза отслеживая обстановку вокруг себя. Всегда. Заставляя людей нормального роста сильно притормаживать или уходить в отрыв, тем самым создавая постоянное неудобство.       Держа в голове подобные соображения, Фердинанд неизменно отмахивался от ордоннанцев с настоятельными просьбами посетить замок, по нескольку раз на дню высылаемых Сильвестром с того самого момента, как он обрадовал брата новым статусом его сына. Но игнорировать герцога до бесконечности он не мог, а потому, воспользовавшись подвернувшейся возможностью и убедившись, что Вильфриду точно будет чем занять себя в его короткое отсутствие, он темной тенью (чуть ли не в пику главе храма) пронесся по коридорам до выхода в дворянский район, оседлал ездового зверя и на максимальной скорости полетел в сторону резиденции ауба.       Брат встретил возмущенным «Ну наконец-то!»       — Ты хоть представляешь, как все это смотрелось со стороны? Мы же, кажется, уже решили, что Вильфрид станет главой храма после успешного дебюта, а не до него!       — Мы — решили, — выделив голосом «мы», смиренно согласился главный священник. — А потом два моих главы храма — настоящий и будущий — на совместном чаепитии перенесли сроки.       — Хм… Так, значит, это было решением Вильфрида?       — Скорее, Розмайн. Твоя приемная дочь так сильно рвалась немедленно передать полномочия, что от своих щедрот отжалела сменщику свое церемониальное облачение и всю стоящую в комнатах мебель.       — Подожди, облачение? Но как? Она же почти в два раза меньше его?       — Ты слегка преувеличиваешь, но, как оказалось, Розмайн заранее продумала дизайн своего облачения так, чтобы его можно было легко корректировать с учетом ее будущего роста при взрослении.       — И Вильфрид согласился донашивать за ней?       — Судя по всему, без особых колебаний. По крайней мере к тому времени, когда послали за мной, у них были полная гармония и взаимопонимание.       — Но как это вообще возможно с одним комплектом одежд? Ведь полномочия еще нужно было как-то передать?       — Розмайн сказалась больной. Ведь именно из-за этого Вильфриду пришлось взять на себя ее тяжкое бремя.       — А-а-а…       Казалось, Сильвестр уже успел подзабыть, из-за чего вообще возникла необходимость в передаче полномочий. Вздохнув, он предпочел переменить тему:       — Допустим. Но что за неотложные дела задержали твой визит ко мне?       — Я следил за тем, как Вильфрид перенимает дела.       — Подожди, что? Ты что, серьезно собираешься нагрузить его административной работой?       — Безусловно. Мальчик должен сразу понять вес данного слова, чтобы в будущем у нас не возникло крайне неприятных ситуаций с далеко идущими последствиями. Как ты прекрасно знаешь, вести из дворянской академии будут доходить до нас с чудовищной задержкой, и там мы никак не сможем повлиять на ситуацию, следовательно, начинать учить ребенка нужно уже сейчас.       На лице ауба отобразился здоровый скепсис.       — Хотя это звучит разумно и правильно, но я слишком хорошо знаю тебя и твой способ мышления, Фердинанд. Признайся честно, ты просто хочешь свалить на него как можно больше работы, чтобы связать ею по рукам и ногам, чем значительно уменьшишь количество свободного времени, дурных мыслей и лишней энергии?       — Это пойдет лишь приятным бонусом к главной миссии — воспитанию достойного кандидата в аубы.       — Бедная Шарлотта, — вздохнул гордый отец. — Представляю себе ее разочарование. Угнаться за твоими ожиданиями — задачка за гранью человеческих возможностей… но подожди-ка, тогда получается, правильнее было бы сказать бедный Вильфрид?       Главный священник хмыкнул и с непоколебимой уверенностью заключил:       — Он принял решение сам.       — Вот что меня в тебе восхищает, это умение так вывернуть ситуацию, что все делают то, что тебе надо, при этом пребывая в твердой и непоколебимой уверенности, что решение было целиком и полностью их. Кстати, Фердинанд, дебют ведь все ближе.       — Да? К чему ты клонишь?       — Да так… мне тут до сведения довели, что Розмайн собирается исполнить одну из тех новых песен, что она сочинила для благотворительного концерта, и я подумал, не стоит ли поставить Вильфрида перед ней? К его игре на фешпиле, конечно, никогда не было никаких вопросов, но Розмайн будет слишком сильно выделяться чисто за счет новизны и ходящих вокруг нее слухов. «Святая Эренфеста» и все дела. Не думаешь, что мальчик потеряется на таком фоне?       — Он не потеряется.       — Уверен?       — Более чем. Твой сын раньше остальных осознал эту проблему и вот уже второй месяц шлифует лично им сочиненную песню.       — Лично? Что-то мне еще более страшно стало. Ты ее хоть слышал? Насколько она… приемлема? Все-таки, если я правильно понял, текст для ваших с Розмайн песен писал именно ты, не доверив ребенку столь ответственное и творческое задание.       — Я слышал ее и могу со всей определенностью заявить, что его песня вышла приемлемой. Я бы сказал, более чем. Она крайне специфична — как музыка, так и выбор слов или сюжета — но подходит ему и особенно его новому положению.       — Ты ведь это сейчас специально, да? Фердинанд! Я же спокойно спать не смогу! Хорошо, если в храм нельзя, давай снова вызовем сюда Вильфрида, причем сразу с учебным фешпилем. Пускай мне сыграет.       Главный священник чуть приподнял одну бровь.       — Ты не доверяешь моему мнению, как его наставника? Между прочим, хочу напомнить, что на кону будет стоять не только и не столько его, сколько моя репутация. Поэтому с фешпилем, чтением, письмом и счетом накладок не будет. Меня скорее беспокоит само общение в детской комнате. Здесь я положусь на тебя.       — На меня? В смысле?       — Как ты прекрасно понимаешь, слово синего священника не будет иметь никакой силы в дворянском обществе, поэтому все неизбежно возникающие при общении шероховатости придется как-то сглаживать тебе.       — Мне? Ты шутишь? Когда ты сам связал нам руки, разогнав всех его последователей и запретив назначать новых? Сглаживать шероховатости — именно их обязанность. А если не их, то чрезмерно авторитарного опекуна. Но хорошо, что у нас зашел такой разговор. Мне давно хотелось спросить, почему ты все еще в синих священниках прозябаешь. Раньше, допустим, я наивно верил, что ты скрываешься там от произвола матушки. Но два полных месяца минуло, а воз и ныне там. И дальше тянуть уже нельзя. Как ты правильно только что заметил, у тебя два подопечных в дворянское общение вот-вот окунутся по самые уши, так что пора, Фердинанд, пора. Готовься: в день их дебюта я лично сделаю объявление о твоем возвращении в светскую жизнь.       Фердинанд хмыкнул от невольной ассоциации, что это его возвращение тоже вполне можно в чем-то к дебюту приравнять. Внимания, как минимум, ему достанется как бы ни больше. Но возражать не стал. Статус кандидата в аубы добавит веса его словам в общении с Вильфридом, а он уже успел понять, что в этом конкретном случае каждая мелочь будет на счету, так что пренебрегать чем-то столь весомым было бы крайне недальновидно.       Закрыв вопрос с Вильфридом и храмом, они обсудили последние телодвижения заметно притихших сторонников партии Вероники. Те затаились в ожидании дебюта Вильфрида, но было очевидно, что у них есть примерный план действий как на случай его провала, так и на случай успеха. Ослепленные своими иллюзиями, они не могли осознать, что прошлое положение утрачено безвозвратно и вернуть его им никто не даст. И даже когда кресло ауба займет Вильфрид, — а Фердинанд был почти уверен в успехе его притязаний, — все места рядом с ним займут только проверенные и верные люди. Их люди.       От попытки запрячь себя разгребать рутинные дела Фердинанд изящно уклонился, намекнув, что не готов пока оставить подопечного дольше необходимого. Кто знает, что он еще успеет наворотить за время его отсутствия? Хохотнув, Сильвестр пошутил, что тот делает из его сына уж совсем какого-то монстра. Ну что может натворить один-единственный семилетний домашний мальчик? Максимум, сбежит, как он это в замке делал. Но сейчас, когда на улице вдарил хороший такой морозец и сугробы по колено намело? Да без ездового зверя? Так что волноваться вообще не о чем.       — Но не стану больше отвлекать тебя от воспитательного процесса, — улыбаясь, довольно продолжил ауб. — Все-таки дебют уже совсем на носу. Тут любой разволнуется. Вильфриду привет.       А в храме его уже ждали.       — Господин главный священник! — обрадованно воскликнул один из его служащих. — У нас такие новости! Храм гудит. Такого никогда еще не было, но возразить главе храма, понятное дело, никто не осмелился, хотя все синие священники сейчас переживают нешуточное потрясение.       — Что он еще учудил?       — Когда вы уже покинули храм, господин Вильфрид внезапно созвал срочное собрание, назначив его начало на шестой колокол. Когда все в спешке собрались, он объявил, что…       Чем дольше слушал Фердинанд, тем яснее осознавал, что все это время маленькое чудовище, затаившись, лишь выжидало подходящий момент для стремительной атаки, а Лазафам с постоянными вопросами к главному священнику выполнял роль разведчика, посылаемого определить планы и точное местоположение противника. Если бы они играли в диттер по краже сокровищ, он бы первым рукоплескал идеально подобранному времени нападения. Окончательно же он убедился в своих подозрениях, когда взглянул в переполненные уверенностью в собственной правоте глаза подопечного. Тот выглядел победителем и не скрывал удовлетворения от удачно проведенной операции. Более того, вместо оправданий мелкий паршивец выкатил ответную претензию, припомнив храмовую иерархию и поинтересовавшись, давно ли главный священник завел скверную привычку покидать место службы, не поставив в известность свое непосредственное начальство. Он еще мог понять подобные действия в отношении Безеванса, но сам-то Вильфрид, кажется, от обязанностей главы храма не уклоняется. А ведь он хотел посоветоваться с господином Фердинандом, вот только того — увы — на месте не оказалось. Не было и записки или устного пояснения цели визита в замок и примерного срока, когда можно ждать его возвращения.       — Как вы сами понимаете, в тех условиях мне пришлось взять все в свои руки.       У Фердинанда не осталось приличных слов, а потому он, проглотив все рвущиеся на язык возражения, предпочел взять паузу, спросив о цели собрания и в чем же, собственно, заключалась его срочность. Оказывается, вникнув, наконец, в дела отданного в его ведение храма, Вильфрид выдохнул, огляделся и понял страшное: в то время, когда он, главный священник и святая Эренфеста пашут без продыху на благо герцогства, остальные проживающие в храме синие священники откровенно сачкуют.       — А, как совершенно справедливо подметила когда-то Розмайн, в храме действует замечательное правило: «Кто не работает — тот не ест».       — И как ты планируешь обучать их и контролировать конечный результат? Не зная заранее, насколько они мотивированы…       — Господин главный священник, я не могу понять последний пассаж об отсутствии мотивации. Как я уже говорил сегодня на общем собрании, к восхитительному девизу Розмайн стоит добавить еще один. «Не умеешь — научим, не хочешь — заставим». Храм — это не дом призрения, мы не держим здесь убогих увечных инвалидов из жалости. Я не тиран и не собираюсь выжимать из синих священников все соки, но минимальную дневную норму по обработке документов начиная с завтрашнего дня выполнить будет обязан каждый. И выполнить хорошо, а не абы как, за чем будем следить я и мои люди. Более того, как разумный руководитель, я готов закрывать глаза на способ, которым будет выполнено задание, если священники будут придерживаться принципов этичности и добровольности.       — Объясни последнее утверждение простыми словами.       — С удовольствием. К примеру, если кто-то из них плохо считает, неважно себя чувствует или просто не готов тратить свои, безусловно, драгоценные время и силы на порученную ему главой храма работу, он вполне может договориться со своим более умным или расторопным коллегой, чтобы тот за соответствующее вознаграждение взял ее на себя. Также он может послать вместо себя толковых и грамотных серых служителей, если имеет таковых в своем распоряжении, или взять и обучить нужным навыкам серого служителя-ученика. Разумеется, все ошибки и недочеты замены пойдут в минус тому, кого заменяют. И если я вдруг узнаю о попытках шантажа, запугивания или необоснованных требований по отношению к свободным от обязательств серым служителям, находящимся в ведении меня и Розмайн…       Последовавшая за этими словами красноречивая пауза сделала незаконченное предложение еще более зловещим. Но Фердинанд не мог и не хотел сочувствовать ленивым некомпетентным бездарям, которых давно следовало призвать к порядку. Когда-то, только войдя в храм, он уже пытался провернуть что-то подобное, но не зря говорится, что рыба гниет с головы. С Безевансом в качестве главы храма это было невозможно, а потом он уже как-то перегорел. Вильфриду просто повезло: в его окружении сейчас нет никого, кто мог бы подрезать мальчишке крылья на взлете. Более того, если Фердинанд хочет, чтобы подопечный впоследствии стал достойным аубом, ему ни в коем случае нельзя действовать излишне резко. А значит, придется повторить маневр паршивца и, затаившись, пристально наблюдать, выжидая момента, когда тот оступится, чтобы качественно и с удовольствием, но без шума и наедине ткнуть его носом в созданный беспорядок. Ну да ничего. Выжидать он за прошедшие годы научился, как никто.       И только несколько дней спустя Фердинанд, пообщавшись с Лазафамом, узнал, что у плана Вильфрида был и второй, более глубокий слой. Еще до объявления своей воли синим священникам он заранее забрал себе в услужение нескольких наиболее компетентных с точки зрения Зама серых служителей и посоветовал Розмайн составить список тех, кого она точно хочет оставить себе, либо тех, кого может отдать на сторону. Стоит ли удивляться, что выбор у спешно ворвавшихся в приют после тяжелой беседы с главой храма синих священников был… разочаровывающим? Это было тонко, красиво и поучительно. А наблюдать кислые рожи скорбной шеренги, втекающей в выделенный под рабочее место кабинет, оказалось на удивление вдохновляюще. Все-таки в чем-то Вильфрид был прав. Приятно было просто знать, что теперь сладкой и беззаботной жизни нет не только у тебя. И мировая справедливость в отдельно взятом храме более-менее восстановлена.

ஐ ஐ ஐ

      Проведенные последовательно, одна за другой, акции устрашения оказались невероятно эффективным средством против лени и тунеядства, брожения умов и неуместных высказываний. В результате в храме воцарились тишь, гладь, Божья благодать. В буквальном смысле: синие священники теперь передвигались по коридорам бледными тенями, не рискуя раскрывать рта для неуместных высказываний, и вообще стараясь как можно реже покидать надежные стены своих покоев. Застать снаружи их можно было лишь два раза в день, когда редкий нестройный ручеек сначала втекал в рабочий кабинет, а после колокола напряженной умственной работы так же тихо истаивал. И хотя об эффективности их труда судить было сложно — результаты деятельности стекались на столы Вильфриду, Лазафаму и четырем личным служителям главы храма, возглавляемым Замом — но со всем объемом своей работы с недавних пор его подопечный расправлялся в мгновение ока. И, очевидно, снова заскучал. Его рассеянный взгляд, праздно блуждающий по стенам во время прогулки по храму, будил в Фердинанде самые нехорошие предчувствия, но никаких видимых сигналов, помимо этого косвенного проявления скуки, не наблюдалось, а значит не было и повода для вмешательства.       Ситуация разрядилась за ужином. Именно тогда Фердинанд пришел к окончательному убеждению, что сам он добровольно никогда не откажется от столь удачной традиции совместных приемов пищи. Слишком часто именно во время них ему удавалось получить хотя бы приблизительное представление о том, чем именно забита в данный момент голова его деятельного подопечного.       — Господин Фердинанд, можно задать вопрос?       Молча кивнув, Фердинанд отложил столовые приборы и постарался всем своим видом поощрить племянника к откровенности. Внутренне он подобрался. Это уже оно или только лишь ложная тревога? Но внезапно поднятый Вильфридом вопрос относился к разряду самых… неудобных и, очевидно, чрезвычайно важных, а значит, его чутье на неприятности в очередной раз проявило себя.       — Объявив Розмайн святой Эренфеста и публично продемонстрировав крайне внушительный объем ее магической силы, насколько тщательно вы с аубом продумали комплекс мер, долженствующий защитить ее от посторонних посягательств и необоснованных требований со стороны высших герцогств и центра? Потому что, недавно подняв старые записи, я с удивлением осознал, насколько сильно ограбили храм, а расспросив Лазафама и Лампрехта, услышал, что герцогство в целом пострадало еще весомей. И тут вдруг у нас возникает буквально переполненная силой «святая», чье чрезвычайно шаткое положение кандидата в аубы через усыновление и незавидное положение Эренфеста в общем рейтинге герцогств открывает широкий простор для маневра. Итак, коротко резюмируя все вышесказанное: представление обществу и удочерение Розмайн состоялось в начале осени. Сейчас — начало зимы. День нашего дебюта уже совсем рядом. Хотелось бы знать, какие меры уже были предприняты и что еще предстоит, чтобы скорректировать свою линию поведения в соответствии с генеральной.       После этой фразы над столом повисло напряженное молчание. Редко когда Фердинанд не находил подходящих слов, но, похоже, это был тот самый случай. Если честно, он старался не заглядывать так далеко. До момента поступления Розмайн в дворянскую академию никаких активных действий со стороны высших герцогств и королевской семьи не прогнозировалось. Даже в случае, если до них дошли бы слухи о силе и необычных талантах девочки, они предпочли бы подождать момента ее поступления, чтобы своими глазами убедиться в их обоснованности и не разводить напрасную суету. А сейчас, пока у нее не было своего юрэве и она рисковала умереть в любой момент, начинать что-то было бессмысленно. Но озвучить подобные соображения вслух, перед мальчишкой, который ради защиты своей больной сестры принимал одно неприятное и тяжелое решение за другим? Что он предпримет в случае, если решит, что того, что делается сейчас — недостаточно? Или что ничего не делается вообще и все пущено на самотек?       Затянувшуюся паузу Вильфрид трактовал по-своему:       — Так… смею надеяться, что хотя бы все мы согласны с тем, что Розмайн не может искать себе партнера в другом герцогстве? Мне ведь не нужно объяснять вам, откуда растут корни у этого убеждения?       Фердинанд кивнул и молча сунул ему в руку амулет от подслушивания, сетуя на себя за то, что не догадался сделать этого раньше.       — Впредь серьезные вопросы попрошу обсуждать исключительно под глушащими щитами, — прошипел он.       И сам одернул себя, чтобы не добавить «…и в подходящее время». С Вильфрида станется, вооружившись этим замечанием, вообще перестать советоваться с ним или делиться своими планами и выводами. Нет уж, такой вот разговор за ужином ничем не хуже беседы в кабинете, личных или потайных комнатах. А то, что разговор уже начисто лишил его аппетита… что ж, это небольшое временное неудобство, в принципе не достойное упоминания.       — Это вы считаете серьезным разговором? — искренне удивился мальчишка и, фыркнув, добавил дразнящим тоном: — Тогда, возможно, в вашем распоряжении есть еще один комплект подобных артефактов? Ведь, вероятно, с этого момента нам постоянно, при каждой встрече придется пользоваться глушилками, а каждый раз одалживаться у вас будет довольно неловко.       Легкая ухмылка скользнула по губам Фердинанда, когда он представил себе такое их совместное будущее, но он не дал увести разговор в сторону от главной темы:       — Я подумаю об этом позже. Сейчас нам лучше вернуться к обсуждению будущего замужества Розмайн. Разумеется, она останется в герцогстве. Всем, знакомым с ее обстоятельствами, это более чем очевидно.       — И сколько таких информированных людей?       — Относительно немного. Ты, я, Сильвестр и Карстед, Дамуэль и несколько человек из нижнего города.       — Хорошо: боялся, что их будет больше. Тогда едем дальше. За кого вы планируете выдать ее замуж… вы же планируете? Потому что с ее уровнем силы и статусом она не сможет остаться незамужней — общество просто не допустит этого. И, опять же, учитывая ее статус и уровень силы, потенциальных кандидатов в мужья в Эренфесте можно по пальцам одной руки пересчитать. Это отец — не самый удачный выбор, если учесть его бескомпромиссный отказ взять себе вторую жену — вы и я. Конечно, есть еще Мельхиор или дедушка Бонифаций, но разница в возрасте в обоих случаях делает подобный союз чем-то на грани фарса, а значит достойным щитом от притязаний других герцогств послужить не может и точно вызовет еще больше вопросов, чем полное отсутствие какого-либо жениха.       — И?       — И мне хотелось бы сразу прояснить этот вопрос. Вы претендуете на руку Розмайн?       Сделав усилие, Фердинанд удержал на лице выражение отстраненной заинтересованности, хотя внутри все кипело и хотелось со всей определенностью раз и навсегда отвергнуть возмутительное предложение. Но он сдержался, особенно в свете только что приведенных аргументов. Ведь, если проследить за ходом мысли племянника, в случае категоричного отказа Фердинанда единственным рабочим вариантом останется он сам. И, следовательно, чтобы не пробудить в нем излишних сомнений или негатива по отношению к самой мысли о заключении брака с Розмайн (которых на данный момент вроде как не наблюдалось), ему нужно было подобрать другое, более мягкое объяснение своему нежеланию вступать в брак.       — Если есть хоть малейшая возможность, я бы предпочел избежать этого развития событий, — с предельной честностью произнес он. — Розмайн — моя подопечная, к которой я испытываю чувства, сродни родительским. К тому же проблема разницы в возрасте также имеет место, пусть и стоит не столь остро, как в случае с Бонифацием или Мельхиором.       К счастью, этого оказалось достаточно. С легким кивком Вильфрид согласился с приведенными причинами:       — Понимаю. Что-то такое я и предполагал, но, прежде чем действовать, всегда лучше заранее разведать обстановку. Когда, в таком случае, собирались поставить в известность меня? До поступления в дворянскую академию или уже в процессе обучения? Хотя не отвечайте: не хочу так скоро лишиться последних иллюзий. Или же… а-а-а, ну тогда все верно, все сходится.       — Сходится что?       — Я с треском проваливаюсь на дебюте и, ошеломленный сокрушительным поражением, хватаюсь за «щедро» предложенную аубом соломинку — помолвка с Розмайн, сковывающая по рукам и ногам, чтобы ни шагу в сторону без далеко идущих последствий. Отец же при всем этом не загоняет меня в ловушку, а предстает в роли спасителя. Их браку с мамой ничего не угрожает, все спокойны, все счастливы. Сильно. Не ожидал.       Поморщившись от того, как логично и стройно все это прозвучало, Фердинанд тем не менее поспешил разуверить племянника в столь изощренном и далеко идущем планировании: Сильвестр и его окружение до такого бы никогда не додумались, а если бы это был план главного священника, зачем бы ему тогда соглашаться на предложение Вильфрида, руша тем самым свое стройное построение.       — Допустим, — поколебавшись, был вынужден согласиться с данным ему объяснением мальчик. — Но тогда у меня нет ни одного приличного толкования происходящему.       Уязвленный — ведь последний камень был явно в его сторону — Фердинанд решил слегка осадить его, заодно начав настраивать правильным образом. Его сильно покоробила позиция Вильфрида, занятая им в первой личной беседе. Что это значит, «меня не интересует власть или положение, и я не возражаю против смещения с позиции наследника»? Для себя главный священник уже решил, что мальчишка обладает практически всеми качествами, необходимыми для того, чтобы стать хорошим аубом (уж точно получше Сильвестра), к тому же так удачно отдан на растерзание ему в ученики, так что имеется чудесная возможность неспешно, с толком и расстановкой сначала выявить, а после и отшлифовать абсолютно все богами данные способности. У него нет оправдания в виде подорванного болезнью здоровья, подобно Розмайн, а значит можно заняться воспитанием в полную меру, как того душа просит. Потянет ли Вильфрид? А куда он денется: одно болезненно развитое самолюбие заставит пахать лучше любого кнута или угрозы наказания. К тому же он уже так удачно и беспечно обнаружил свою болевую точку — равнение на Розмайн. Которое Фердинанд планировал нещадно, но ненавязчиво эксплуатировать. Намек там, взгляд с эдаким акцентом здесь — такие мелкие и незначительные жесты, и это уже было проверено, мальчик ловил на раз.

✿ Эгмонт ✿

      Эгмонт никогда не был дураком, и новые веяния уловил еще до того, как храм перешел в железные руки нового главы. Они роптали на Розмайн и стоящего за ней главного священника? Шептались за ее спиной, собирались по двое-трое, чтобы высказать свое недовольство? Ну вот и договорились.       С этим, третьим по счету на его памяти главой храма договориться возможности не имелось. В принципе. Только повиноваться или тихо саботировать, и то сложно сказать, прокатит ли второй вариант. В любом случае проверять Эгмонт не собирался. А потому сразу же после внушающей нешуточные опасения приветственной речи господина Вильфрида он вернул в приют пять серых служительниц, оставив себе лишь одну, самую толковую, тихую и послушную. И еще успел воздать хвалу Богам, что ни одна из них не оказалась тяжелой, а значит, ему удалось отделаться малой кровью. Да, скромный бизнес с подношением цветов придется прикрыть, но если бы на его плечи сейчас легли еще выплаты матери и содержание ублюдка… Он был бы разорен.       Неделю спустя гром ударил второй раз, вот только теперь уже Эгмонт был морально готов ко всему, так что приказ о ежедневной обязательной работе на благо храма воспринял по-философски. Что такое один колокол умственного труда (тем более на уровне семилетнего ребенка, вроде самого господина Вильфрида и госпожи Розмайн), по сравнению с утратой основной статьи дохода? Тем занимательнее было наблюдать за неуклюжими попытками суицида своих дорогих коллег. А чем еще можно было посчитать громкие пространные рассуждения вслух о целесообразности подобной трудотерапии или поисков путей уклониться от прямого распоряжения юного и крайне резкого, если не сказать нетерпимого кандидата в аубы?       — Развлекаетесь?       Обернувшись на тихий, ироничный голос, Эгмонт осознал, что настолько заслушался спором между Уолтродом и Рикердтом — двумя своими главными соперниками в борьбе за влияние при Безевансе, что не заметил появления еще одного действующего лица. Аделрик всегда был в храме темной лошадкой. Старый — еще старше покойного главы храма — он всегда оставался как будто бы в стороне, при этом время от времени демонстрируя внимательному взгляду поразительную осведомленность обо всем, творящемся вокруг. А потому Эгмонт с готовностью откликнулся на ненавязчивое предложение побеседовать, с легкой улыбкой жестом указав в направлении жилых комнат. Все равно глава храма уже высказал все, что хотел, и удалился, оставив резко выдернутых из своих покоев священников переваривать очередное неудобное требование.       С комфортом устроившись в личных комнатах Эгмонта, они продолжили начатый разговор:       — Как вам представление наших возмутителей спокойствия и ревнителей традиций?       — Странно слышать эти обычно взаимоисключающие определения связанными подобным образом, — осторожно заметил хозяин, и гость согласно кивнул:       — Одно это служит неплохим индикатором того, в насколько интересное время мы живем.       — Вас это, как я погляжу, нисколько не тревожит?       — О чем мне переживать? — старик усмехнулся, оглаживая аккуратную, ухоженную бородку. — Наш новый глава достаточно мудр, чтобы не рубить сплеча и в случае каких-нибудь беспорядков для начала взять паузу, чтобы разобраться, кто именно мутит воду.       — Вы думаете?..       Эгмонт бы за это не поручился. Вспоминая, как резко повел себя господин Вильфрид, стоило ему заслышать критику в свой адрес? Досталось не только говорившему — аурой подавления придавило всех разом, с одинаковой силой. И если даже Эгмонт потом скорее на одной силе воли заставил себя собраться и подняться на трясущиеся ноги, тому же Аделрику, вероятно, пришлось совсем тяжело. Сегодня к портрету нетерпеливого, жесткого и не утруждающего себя элементарными правилами вежливости ребенка добавились новые штрихи.       — Вы не обратили внимание на отсутствие рядом с главой храма господина главного священника? — будто бы невпопад обронил старик, чем заставил Эгмонта подобраться.       Странная фраза наверняка имела особое значение, а выглядеть идиотом рядом с ним не хотелось. Припомнив сейчас, господина Фердинанда на встрече, действительно, не наблюдалось. Но что бы это могло означать? Что не он был ее инициатором? Но это ясно и так. Что между ним и господином Вильфридом возможен конфликт интересов и некая борьба за влияние? Это уже ближе к правде. Детский бунт или сознательное выяснение внутренней иерархии? И что в таком случае следует предпринять ему, на чью сторону… «А ни на чью, — резко прозрев, с внезапно накатившей смесью веселья и злости заключил Эгмонт. — Самое правильное сейчас — занять выжидательную позицию. Тогда зачем старик вообще начал этот разговор? Чего он хочет добиться? Чтобы я, «осознав истину», засуетился и наделал ошибок? Нет. Для этого сыграно слишком грубо, не в его стиле. Ах, вот оно что…» Аделрик застал их втроем, когда Эгмонт прислушивался к агитациям сторонников Безеванса. Если бы он сам вдруг выдал им что-то подобное, то вызвал бы закономерные подозрения: до этого времени сидел тише травы, и не высовывался, и вдруг выполз? Зачем? А вот если в каком-нибудь разговоре с ними уже Эгмонт как бы случайно, к слову, поделится своим наблюдением, что главного священника рядом с господином Вильфридом во время собрания не наблюдалось? Вот-вот. Здесь уже что-то может и получиться. Сам он, опять же, в любом случае останется не при делах: он-то ни во что не влез, так, парой слов перебросился. А смотреть и наблюдать за людьми им глава храма пока еще не запретил. Вот и посмотрим, что из всего этого выйдет.