Власть главы храма

✿ Вильфрид ✿

      Со следующего дня наше расписание заметно усложнилось. Каждое утро после завтрака мы с Розмайн и дедушка Бонифаций присоединялись к рыцарскому ордену на тренировке. Пока все бегали, моя невеста с упорством, достойным уважения, и непроницаемым целеустремленным лицом тренировалась ходить. Следующий за ней по пятам Экхарт присматривал, чтобы она не упала. Дедушка переживал за свою невероятно хрупкую внучку со стороны. Возможно, это не бросалось в глаза так сильно, как внимание брата, но количество тревожных взглядов, должно быть, за сотню перевалило. А у меня случилось нежданное счастье: оценив общий уровень контроля магии и начальной физической подготовки, на которые я никогда не жаловался (зато приставленные ко мне рыцари сопровождения втайне наверняка желали бы их еще притушить), дедушка начал учить так кстати напросившегося на тренировки внука основам укрепления тела. Рядом со мной пристроились Лампрехт и Ангелика, которые, хотя и знали основы, но не владели данным навыком на удовлетворительном, с точки зрения признанного эксперта, уровне. Тренировки оказались невероятно выматывающими и мозголомными. После них я по-новому взглянул на Ангелику. Будучи средней дворянкой, ей все должно было даваться в разы тяжелее, и все равно она справилась, доказав, что терпение и труд — гарантированный залог успеха. И чтобы такой гений провалил экзамены по теории? Да не дождетесь! В этом году, положим, мы не успеем, а вот когда она из дворянской академии вернется, я ею вплотную займусь. Или Хартмута натравлю. Этот, с его чудовищно эффективным гибридом упорства и иезуитской изворотливости, с классической боевкой шутя управится. К слову, меня дедушка хвалил регулярно. Почти столько же, сколько негатива доставалось бедняге-Лампрехту. Хотя и похвала ему изредка перепадала. Причем со временем чаши весов на шкале похвал и нагоняев у моего единственного рыцаря сопровождения заметно сместились в пользу первого, что я не преминул отметить походом в итальянский ресторан. Зазвал туда же и господина Бонифация: так наш побег приобрел нотку официальности и тонко намекнул дедушке, что Лампрех-то, в общем-то, тоже его внук. Ну, как бы.       После третьего колокола наступало время учебы. Помимо каруты дети, разделенные на группы в соответствии со своим уровнем, теперь еще читали вслух книжки с картинками и практиковались в письме. Розмайн в это время читала книги, принесенные из библиотеки, и обобщала их содержание, а я занимался штудированием богословской литературы. В первые дни, пока не наступил его черед воспользоваться порталом до академии, вместе со мной тем же занимался Хартмут, и с момента его отбытия я резко, сразу же ощутил его отсутствие. Это был первый человек на моей памяти, чье вроде бы ненавязчивое и деликатное внимание вместе с тем было настолько… осязаемым, что с ним невозможно было не считаться. Потрясающая харизма. Но, разумеется, если толстокожему и нечуткому мне этот незримый напор (или даже давление) — как слону дробина, то у чувствительного и социально-неловкого интроверта, каким была Розмайн, от внимания такого уникума должны были постоянные мурашки по коже бегать. Ее тянуло к тихим невнятным серым мышкам, нуждающимся в ободрении и опеке. Лютц, Дамуэль, Филина, Родерих, Ангелика, Николаус, Ханнелора, Хильдебранд — список можно было продолжать до бесконечности. Ну, как говорится, каждому свое.       Занимаясь математикой, помимо обычных упражнений, дети играли в карточные игры, где требовалось сложение, вроде очка и тысячи. С устным счетом у многих из них — даже тех, кто постарше — было не очень, и наблюдать, с какими серьезными лицами, то и дело хмуря брови, они играют, было интересно. Тех, кто продемонстрировал хорошие навыки в счете, после игры также премировали сладостями.       Затем наступало время практики с фешпилем. Принцип соответствовал оркестровому: дети делились на партии и одновременно играли каждый свою партитуру, причем уровень исполнения сильно разнился. Семьи низших дворян просто не могли позволить себе хороших учителей, а значит, единственной возможностью для их детей отточить свои навыки был период зимнего общения, где детей могли бы обучать музыканты, учащие детей герцога. Такие как Розина и… все, потому что замену моему прошлому отставленному вместе с прочими музыканту до сих пор не нашли, и скорее всего ее в принципе не предвидится. Я даже не возражал: на данный момент эту роль на себя временно взял сам господин Фердинанд, и как личный учитель музыки он меня вполне устраивал.       Все прошло гладко лишь потому, что мы заранее провели колоссальную подготовительную работу. У Розмайн, которая планировала начать распространение и популяризацию своих книг и игр с детской комнаты, было заготовлено достаточное количество учебных материалов, которые можно было временно одолжить нашим подопечным, и сладостей, используемых в качестве поощрения, расходы на которые мы поделили пополам. Мы также получили у герцогской четы разрешение на повышение среднего уровня образования среди дворянских детей, вернули на службу (но не мою, а именно герцогскую) учителя Морица и наняли ему в помощь еще пару человек, сразу оговорив их объем работ и установив учебные планы, к выявлению слабых мест которых (в смысле, планов) привлекли самого господина Фердинанда. На это наставник пошел легко, с видимым удовольствием почеркав и заполнив кучей пометок предложенные к рассмотрению листы. Это вызывало у меня приступ умиления: ну вылитый Снейп за проверкой домашних эссе. Причем исключительно мягкая, любящая версия. Мой хмурый гений себе излишне язвительных комментариев не позволял, а критиковал в меру и только по существу. Теперь же, когда готовый план был приведен в действие, он изредка заглядывал в детскую комнату проверить его исполнение и, судя по краткости визитов и отсутствию комментариев, увиденным был полностью удовлетворен. А вот опытные слуги, не первый год следившие здесь за порядком во время зимнего общения, с легким оттенком восхищения не переставали удивляться, насколько мирно, тихо и дисциплинированно ведут себя дети в этом году. С их слов выходило, что раньше дети высших дворян постоянно притесняли детей с более низким статусом, и слугам нередко приходилось вмешиваться, чтобы уладить возникающие разногласия.       В столь низком показателе конфликтов главная заслуга была в постоянной загруженности и обилии впечатлений: у детей просто не было времени, чтобы скучать и искать себе неприятности или повод для ссоры. Зная заранее, с кем нам придется иметь дело — а именно с детьми восьми-десяти лет, которые не привыкли усердно учиться — мы коллективно решили регулярно менять то, чем занимаемся. И если в оригинале ориентиром для Розмайн мог послужить тот Вильфрид, то здесь я точно не мог стать контрольной точкой отсчета. Из всех вариантов, хотя бы шапочно знакомых мне, самым перспективным казался Трауготт. Более резкого, непоседливого и активного ребенка было еще поискать, но зачем, если кандидат вполне подходящий под самым носом имеется? Так что я нет-нет да посматривал в его сторону, ожидая, пока на его лице не начнет проступать скучающее или отсутствующее выражение, а взгляд не пойдет рассеянно плавать или уставится в одну точку. В том, чтобы выбрать контрольной точкой именно его было еще одно преимущество. Так я параллельно с уроком мог присмотреться к своему потенциальному рыцарю сопровождения. Потому что брать кого-то все равно придется. Совершеннолетнего Лампрехта с собой в академию при всем желании протащить не выйдет, а среди прочих ребят в детской комнате Трауготт выгодно выделялся ростом, спортивным телосложением, военной выправкой и решительным характером. Этот точно за словом в карман не полезет. Кто-то, вероятно, поименовал бы последнее качество наглостью, но это смотря с какой стороны посмотреть. Мальчик — из семьи высших дворян, максимально приближенных к правящей верхушке. А наглые тут все поголовно, в меру своих сил и возможностей, которых у внука господина Бонифация и госпожи Рихарды по умолчанию предостаточно. Положение семьи, связи, деньги и прочие всевозможные материальные блага, магическая сила, учителя… Так с чего бы ему перед кем-либо тормозить? Разве что перед детьми герцога, ну так с нами он задираться и не планирует, это по одному взгляду видно. Еще я отдельно отметил Матиаса, младшего сына гиба Герлаха. Этот тихий задумчивый мальчик в будущем умудрился стать лидером избежавшей чистки молодежи фракции Вероники, а значит априори заслуживал пристального внимания. Оба они, правда — что Матиас, что Трауготт — через несколько дней покинули наше общество с последней партией школьников (ребята были первокурсниками), но с собой они, как и многие другие отбывающие, увезли по полному набору игр и книг и четкое, недвусмысленное распоряжение не выносить и не распространяться об этих товарах за пределами общежития Эренфеста. Хотя такого понятия, как конкурентное преимущество, в местном языке не существовало, его смысл дворяне понимали, как никто, а потому подобный указ был воспринят исключительно позитивно, дополнительно подстегнув желание активно совершенствовать только что приобретенные навыки.       На этом, пожалуй, с моей стороны все. Оставшиеся в комнате детки были слишком малы, чтобы что-то из себя представлять, а превращать свои комнаты в филиал детского сада я не планировал. Нет, если бы вдруг мне подвернулся кто-то наподобие Хартмута хотя бы и на пяток лет помладше, я бы, может быть, рассмотрел этот вариант… Хотя, и то слабо верится. Ведь о том, каким искренне преданным, чрезвычайно умелым и талантливым, решительным и умеющим мыслить широко и нетривиально было мое последнее приобретение, я заранее из книг знал, почему взял его, практически без раздумий, на порыве. Но никакого второго Хартмута в книгах не было. Даже Матиас до его высот не дотягивал, причем сильно. Он и приблизился к ним только тогда, когда окончательно пришел к выводу, что фракция сторонников его отца проиграет, а всех их ожидает исключительно показательная казнь, и начал искать путь к отступлению. Год искал, между прочим. Присматривался, шансы прикидывал, почему едва-едва в последний вагон уходящего поезда заскочить и успел.       Но это что касается меня. Розмайн же активно охмуряла низшую дворянку Филину. Или Филина охмуряла Розмайн? Так сразу сказать было сложно, но девочки кидали друг на друга умиленные взгляды, трогательно мяли в руках кружевные платочки и смущенно краснели, стоило зайти разговору о книгах. Я уже говорил, что Филина была исключительно тихой и робкой девочкой? Как раз типаж моей дорогой невесты. И глядя, какими семимильными шагами развивалось их общение, не читая книгу можно было сказать, что эта низшая дворянка обязательно, непременно, наверняка, со всей вероятностью станет последовательницей госпожи Розмайн. Вопрос был лишь в том, случится ли счастливое воссоединение еще в Эренфесте, или Розмайн все-таки дотерпит до момента зачисления в академию.       Примерно к тому времени, когда оставшиеся в герцогстве дети привыкли к распорядку детской комнаты, взрослые закончили предварительный сбор информации и перешли от него к активному общению и расширению своих дружеских контактов. Баланс сил в герцогстве резко изменился из-за ареста госпожи Вероники, поэтому дворяне искали новые связи, бросая все силы на усиление своих фракций и обеспечение собственной безопасности. Каждое утро теперь господин Фердинанд начинал с визита в Северное здание и совместного завтрака с воспитанником, за которым мы с ним систематически разбирали поступающие мне письма с просьбами о встрече. В комнатах Розмайн с ней тем же самым занималась Рихарда, но вот доверить меня дедушке опекун почему-то отказался наотрез, хотя предложение, на мой взгляд, выглядело крайне привлекательно со всех сторон. Это освобождало утро загруженному по уши Фердинанду, давало мне дополнительный повод пообщаться и укрепить отношения с дедушкой и открывало доступ к самой актуальной информации о Лейзегангах, то есть активно возвращающей позиции после давнего поражения текущей правящей фракции герцогства. Господин Бонифаций же, если заострить на этом внимание, практически негласный лидер Лейзегангов и один из сильнейших и старейших представителей фракции.       — Есть кто-нибудь, с кем ты хотел бы встретиться? — спросил Фердинанд, наблюдая за тем, как я бегло просматриваю прошедшие проверку письма.       Они уже были разделены на стопочки «благонадежных и нужных герцогской семье», «благонадежных, но не представляющих из себя ничего особенного», «колеблющихся и сохраняющих жесткий нейтралитет» и «сразу, категорически нет». Догадайтесь, какая из стопок лидировала с огромным отрывом? Я скорее был искренне удивлен, что и в остальные тоже время от времени что-то просачивалось.       — Из тех, что мне пишут, пожалуй, что нет, — задумчиво ответил я, откладывая очередной конверт. — Но меня очень умилило письмо с просьбой о встрече от Освальда. А что, есть рекомендации? Я слышал, Розмайн планирует встретиться с семьями своих последователей. К слову, об этом. В свете намечающейся помолвки я был бы не против пообщаться с госпожой Эльвирой.       — Только с Эльвирой? Карстед тебя не интересует?       — Карстед всегда при моем отце, так что о нашем командире рыцарей я имею вполне определенное представление, а вот какой личностью является его первая жена — другой вопрос. Розмайн в будущем предстоит стать первой леди герцогства, и мне бы хотелось заранее оценить вторую кандидатуру из возможных, на кого бы могла равняться моя невеста. Хотя на текущий момент все, что я слышал о госпоже Эльвире, говорит исключительно в ее пользу.       — Хорошо, мы можем организовать эту встречу, — подумав, принял мои аргументы Фердинанд. — Эльвира будет рада твоему вниманию. Это выгодно выделит ее из числа остальных дворян, но, с другой стороны, будет вполне обоснованно в связи с тем, что Розмайн также встречается с семьями своих рыцарей сопровождения.

ஐ ஐ ஐ

      На мое предложение встретиться официальная матушка Розмайн ответила согласием (я бы сильно удивился обратному), и через три дня встреча состоялась. Причем с моей стороны присутствовали я, Лампрехт и господин Фердинанд с Экхартом, в очередной раз решивший проявить повышенную бдительность, а с другой стороны — госпожа Эльвира, Корнелиус и Розмайн. За чаем в приятной компании время летит незаметно, здесь же у нас царило абсолютное взаимопонимание. Особенно после того, как я озвучил пункты своей «предвыборной кампании», касающиеся взаимодействия с невестой. Коротко обрисовал, что уже сделано — здесь главными пунктами программы шло высвобождение для Розмайн свободного времени в связи с моим принятием сана главы храма и вербовка в наши ряды дедушки — и что только предстоит.       — И здесь я очень надеюсь на вашу помощь, госпожа Эльвира.       — О Боги, именно мою?       — Несомненно. Дети дворян учатся благородному общению у родителей или опекунов, верно? И как бы я ни был восхищен социальными навыками господина Фердинанда, у меня есть некоторые сомнения, что они бы подошли в качестве образца будущей первой леди ауба Эренфеста.       По губам госпожи Эльвиры скользнула змеиная улыбка, а глаза полыхнули весельем, в то время как господин Фердинанд явно не оценил этот пассаж. А кто заставлял его сюда идти? Мог бы спокойно оставить меня на попечение будущих родственников: уж им-то вредить жениху своей девочки точно не было никакого смысла. Чтобы более наглядно пояснить свой выбор, я упомянул о ситуации в академии и растущем недовольстве со стороны других герцогств по отношению к Эренфесту.       — В этих условиях борьба между фракциями выглядит особенно нелепо, но сейчас речь не о ней, а скорее о давлении и провокациях, которые наверняка будут поджидать нас во время учебы и общения в стенах академии. Моя мама, бесконечно любимая и опекаемая отцом, не получила того бесценного опыта, которым может по праву гордиться госпожа Эльвира. Ваш ум и проницательность, умение видеть суть и подмечать детали — вот то, чем я просил бы вас поделиться с Розмайн.       Мать и дочь переглянулись и легкими кивками подтвердили негласное соглашение.       — Возможно, вас также заинтересует экскурсия по храму? — спустя какое-то время внес я следующее предложение, которое вызвало выражение удивления на лицах всех, без исключения, присутствующих. — Я уже обещал ее дедушке, так почему бы не организовать что-то подобное для матери моей невесты? Слухи об ужасах этого места сильно преувеличены. Особенно после того, как святая Эренфеста лично взяла в свои руки управление приютом.       — Ну что ты, Вильфрид, — раскраснелась от заслуженной похвалы Розмайн. — Твое подавление на синих священников во время приветственной речи главы храма также было невероятно эффективным. Простое знание того, что после третьего колокола все они работают наравне с нами — бесценно.       Встреча закончилась обещанием как-нибудь при случае обязательно собраться такой же компанией. Все время молчавший господин Фердинанд никак не стал комментировать ее итог, зато Розмайн всю обратную дорогу заливалась соловьем, вдохновленная похвалами в адрес своей семьи и тем доверием, которым ее облекли. Корнелиус и Лампрехт выглядели задумчивыми, Экхарт же был профессионально невозмутим и отстранен.

ஐ ஐ ஐ

      Во время ужина Сильвестр буднично заметил:       — Ах да, Вильфрид. Когда мы закончим здесь, ты не мог бы проследовать со мной в кабинет?       И еще до моего ответа последовал встречный вопрос от напрягшегося опекуна:       — С какой целью?       — М-м-м… может быть, просто пообщаться с сыном? Не стоит всегда во всех словах искать второй смысл, Фердинанд. Иногда главное просто лежит на поверхности.       — Тогда ты не будешь возражать против моего присутствия при разговоре? Если он не предполагает ничего секретного?       Герцог скривился в кислой улыбке, но не нашел повода отклонить просьбу брата. В результате до кабинета ауба мы втроем следовали в напряженном молчании. Было очевидно, что встреча наедине несла в себе какой-то подвох, а, зная отца, ожидать можно было чего угодно. Действительность, впрочем, была достаточно прозаичной.       — Чаши Фребельтака, Сильвестр? Опять?       Фердинанд закатил глаза, всем своим видом выражая усталую обреченность и полное разочарование. Отец, напротив, напоминал умильного щенка, выпрашивающего вкусняшку. Выпрашивали, разумеется, не у жестокосердного главного священника, а у доброго, понимающего сына.       — Прошлый ответ стал недействительным со сменой главы храма, верно? Всего-то десять маленьких чаш, Вильфрид. Ты же поможешь своему папе? В отличие от Розмайн у тебя великолепное здоровье, замечательная выносливость и невероятный объем магических сил. К тому же ты все равно будешь заполнять чаши, так почему бы просто не добавить к ним еще несколько?       — Не соглашайся, — резко обрубил Фердинанд. — Я говорил тебе раньше, повторю еще раз: тогда была одноразовая акция. Храм не занимается благотворительностью.       — Но при чем тут благотворительность? — в свою очередь вспылил Сильвестр. — Как и в прошлом году, ауб Фребельтак готов заплатить условленную цену, даже несколько превышающую эквивалентную цену на зарядку артефактов в связи с использованием храмовых реликвий!       — Вильфрид, не смей…       — Но почему же нет, господин Фердинанд? — удивился я. — Если ауб Эренфест готов гарантировать достойную оплату, я вполне могу взять себе эту халтурку. В отличие от Розмайн или вас, у меня нет иных источников дохода, помимо содержания кандидата в аубы и небольшой доли главы храма. Ни собственной мастерской, ни возможности создавать свои артефакты. Даже идею с концертом вы мне зарезали, верно же?       — Идею с концертом? — заинтересовался ауб, и Фердинанда перекосило:       — Блажь твоего гиперактивного отпрыска, не больше. Тот благотворительный концерт был первым и последним. Ничто на свете не способно поколебать мое решение.       — Допустим.       — Но…       — Какое тут может быть еще но, Фердинанд? — герцог, не скрываясь, праздновал оглушительную победу. — Как ты мне там недавно говорил? «Мне очень жаль, но это решение назначенного тобой главы храма? Я всего лишь его подчиненный?» Глава храма, как видишь, не против, а значит, и разговаривать тут больше не о чем.       — И все-таки я возражу. Вильфрид никогда ранее не участвовал в ритуале посвящения, а следовательно, он не представляет, сколько сил отнимает ритуал и пределы своих возможностей.       — Кстати, о пределах, — оживился отец. Его глаза загорелись искренним любопытством. — В прошлый раз нас отвлекли, но Вильфрид, что это все-таки было за масштабное благословение на дебюте?       — Не понимаю сути вопроса. Как и требовалось, я молился и донес свою благодарность богам.       — Но откуда у тебя взялось столько сил? Ведь во время крещения ты продемонстрировал гораздо более скромные результаты.       — А там разве еще какие-то результаты демонстрировались?       — Благословение, — вполголоса подсказал Фердинанд. — То благословение, что ты дал во время церемонии крещения, и рядом не стояло с данным во время дебюта.       — Ну вы скажете тоже, господин Фердинанд! Разве можно их сравнивать? В первом случае — это акт вежливости, во втором же — символ веры. При общении с богами юлить и увиливать нельзя в принципе.       — Значит, во время крещения ты юлил?       — Отчасти. Я адаптировался к ситуации и дал ровно столько, чтобы не выделяться на общем фоне.       — Допустим, — теперь настал его черед отступить. — Но что с твоим ненормальным уровнем силы? У ребенка, только что прошедшего крещение, его быть просто не может.       — Даже если он занимается сжатием? — удивленно приподнял брови ауб.       — Даже так. За тот короткий срок, что прошел с момента крещения…       — В ваши выводы закралась одна, но крайне фундаментальная ошибка, господин Фердинанд, — ухмыльнувшись, нараспев заметил я, чем заработал абсолютное внимание аудитории. — С чего вы взяли, что я начал сжимать свою силу после крещения?       Оглушительная тишина, последовавшая за моими словами, безбожно затянулась. Наконец, когда мои собеседники отмерли, они перекинулись взглядами, в которых буквально зашкаливали эмоции и начали говорить, как будто забыв о моем присутствии.       — До крещения? Моя мать с ума сошла?       — Это исключено. Кто угодно, но только не Вероника.       — Но тогда кто?       — А если он сам?       — Додумался сжимать свою силу? Некрещенный ребенок? Это абсурд.       — Сам-сам, — проворчал я, нахохлившись. — Думаете, кто-нибудь просто так за глаза подарил бы мне свой метод сжатия, которые, как я понял, принято тщательно оберегать? Ха!       — Тогда… это…       Герцог, казалось, снова лишился дара речи, пялясь на меня, точно на заговорившую табуретку. Фердинанд же нахмурился. Его лицо постепенно приобретало все более напряженное выражение.       — С момента, когда ты начал сжимать свою силу, кто-нибудь проводил для тебя полный медицинский осмотр, Вильфрид?       — Полный осмотр, господин Фердинанд? А что это?       — Так. Сильвестр, планы меняются. Нам с главой храма крайне срочно необходимо вернуться…       — Я лечу с вами.       — Что?       — Я. Лечу. С вами. Это мой сын, Фердинанд, и будущий ауб. Я должен знать точно, что именно с ним происходит.       — Пусть летит, — вместо главного священника ответил я. — Ауб имеет право посещать храм в любое время. Но вы серьезно считаете, что у меня внутри есть такие же сгустки, как у Розмайн? Я, конечно, собирался напроситься с вами в предстоящие экспедиции за ингредиентами для юрэве, но не представлял, что оно понадобится мне так скоро. Но это странно: мой рост, в отличие от Розмайн, даже несколько превосходит аналогичный у сверстников, я никогда не чувствовал неестественной слабости, не склонен падать в обмороки и лишен прочих радостей, которым подвержена она.       Вместо ответа, наставник резко поднялся и, бросив отрывистое «Вылетаем», возглавил нашу процессию. Ожидавшие за дверьми рыцари сопровождения недоуменно переглянулись между собой, но так же молча присоединились к шествию.       — Возвращаемся в храм, — приглушенным тоном объяснил я Лампрехту, ну и заодно остальным. — Спонтанно и вроде бы ненадолго.

ஐ ஐ ஐ

      Для проверки моего состояния господин Фердинанд расщедрился, пустив нас с аубом в святая-святых, свою лабораторию. За то время, что меня там не было, она, казалось, заросла хламом еще сильнее, но это было ожидаемо: теперь, когда у главного священника появилось свободное время на исследования, он наверняка отрывался со смешиванием при любой удобной возможности, отряхнув пыль со всех своих отложенных до лучших дней проектов. И пока господин Фердинанд с головой закопался в один из завалов, я решил утолить любопытство, поинтересовавшись у отца, не проявившего ни малейшего удивления при этой картине абсолютного хаоса, во всех ли потайных комнатах подобная планировка.       — А? Планировка? — Сильвестр рассеянно огляделся, как будто только сейчас обратил внимание на окружающую обстановку. — Ну да, а почему ты спрашиваешь?       — И твоя комната похожа на эту? И комната мамы?       — Ну насчет комнаты Флоренции не уверен — я никогда там не бывал, как-то случая не доводилось — но моя размерами и формой похожа на эту, а точнее, на комнату отца.       — Ясно. Значит, мне повезло, что меня избавили от ненужных подробностей.       — Ненужных подробностей?       — У Вильфрида не потайная комната, а дворец, — с кривой ухмылкой объявил неслышно вернувшийся к нам Фердинанд.       В руках он держал скатанный в рулон лист пергамента. Когда же его развернули, внутри обнаружился уже начерченный магический круг, после чего пергамент разложили на полу и придавили по углам подвернувшимися под руку предметами.       — Снимай одежду и обувь, а потом встань в круг: это позволит проанализировать поток твоей магической силы, — скомандовал наставник, и я, кивнув, начал разоблачаться, только уточнив для проформы:       — Снимать все вообще, или оставить панталоны в угоду скромности?       — Чьей? Твоей? — с непередаваемой интонацией спросил Фердинанд, как будто намекая о полном ее отсутствии.       — Как вариант, вашей.       Оставив дальнейшие препирательства, я молча продолжил разоблачаться, после чего, аккуратно сложив снятую одежду стопочкой поверх одной из книжных куч Фердинанда, дисциплинированно встал над магическим кругом.       — Это измененный круг для проверки потока магической силы в инструментах, — пояснил опекун в равной мере мне и Сильвестру. Со взмахом руки он достал штап и, опустившись на колени, коснулся им магического круга. Магическая сила начала вливаться в четко прорисованные линии, и через несколько мгновений круг, наполненный силой красного цвета, воспарив вверх, начал медленное движение от моих ног к голове. — Он позволит обнаружить любые нарушения в пото… ка…       Хотя Фердинанд оборвал себя на середине слова, меня в данный момент гораздо больше занимали густые насыщенные красные линии, будто повторяющие круги кровообращения, ярко проступающие сквозь кожу и чуть мерцающие в такт сердцебиению. Так вот ты какая, моя магия…       — Что-то не так?       Напряженный голос герцога отвлек меня от гипнотического зрелища, возвращая в действительность, в которой Фердинанд, взяв меня за руку и поднеся ее к своим глазам, напряженно вглядывался в мою ладонь. Или точнее, в правое вспомогательное кистевое хранилище.       — Я не понимаю… — пробормотал он, сильно нахмурившись. — Хотя оно не похоже на то, что случилось с Розмайн, но это образование точно не является чем-то нормальным. Как ты себя чувствуешь, Вильфрид? У тебя не немеют руки? Может быть, бывает сложно шевелить пальцами?       — Разве что сейчас, когда вы за мою руку держитесь. Но это внешнее вмешательство.       — Вильфрид! — воскликнул отец. — Неужели ты не понимаешь, насколько все серьезно?       — Насколько? Магические потоки во мне имеют признаки затвердения? Нет. Я оперирую маной свободно? Более чем. И? Так в чем проблема-то? Эти красные блямбы на ладонях, на которые сейчас так упорно пялится господин Фердинанд, в обычной жизни посторонним не видны, и даже неприятных ощущений, сопровождающих затвердение, в этом конкретном случае я не испытываю. А потому предлагаю считать проверку завершенной, а угрозу жизни и благополучию не выявленной.       — И тебя удовлетворит этот крайне неполный ответ?       — Более чем. Я-то имею некоторые предположения, чем могут быть эти сгустки.       — Не хочешь поделиться догадками с отцом и опекуном?       — Ни малейшего желания.       — Вильфрид!       — Да, пап? Я слушаю тебя очень внимательно.       — Как ты не можешь понять, что все очень и очень серьезно! А если это первый симптом какого-нибудь опасного заболевания? Все, что связано с магической силой, крайне опасно. Один неверный шаг может обернуться трагедией. Вспомни Розмайн.       — Я ценю твою заботу о моем здоровье, но, уверяю тебя, сейчас тревожиться не о чем.       — Сейчас?       — Раз уж даже проверка господина Фердинанда показала, что магическая сила не загустела, значит, причин для беспокойства нет.       — Да, но к чему тогда было то жуткое сейчас? Вильфрид? Не пугай отца!       — Все в порядке, пап. Я не дурак и не начну новую стадию эксперимента раньше, чем запасусь собственным юрэве.       — Что?!       — Новая стадия эксперимента? Что за эксперимент?       — Мы все еще говорим об этом? Ладно, давайте слегка сдадим назад и зайдем с другой стороны. Господин Фердинанд, информация о лично разработанном методе сжатия может считаться ценной и конфиденциальной? Достаточно эффективном методе сжатия, если мне будет позволено говорить так о своей разработке.       — Безусловно.       — В таком случае почему вы так упорно настаиваете на том, чтобы я озвучил результаты своего интеллектуального труда?       — Ты не доверяешь собственному отцу и опекуну?       — В данном вопросе? Не особо. Поясняю сразу. Простейшая логическая цепь рассуждений. Нехватка магической силы в герцогстве — это проблема, которую необходимо решить как можно скорее. Любой метод сжатия максимально эффективен в момент роста, а следовательно, чем раньше его начать распространять, тем большим количеством магической силы будет располагать Эренфест в будущем.       — И зная все это, ты предпочитаешь продолжать сохранять молчание?       — Именно. Эта техника — палка о двух концах. Чем лично мне поможет усиление дворян Эренфеста прямо сейчас? Как кандидат в аубы, я уже лишился поддержки фракции Вероники и никогда не имел поддержки Лейзегангов. Если дать им в руки этот инструмент, кто даст гарантию, что впоследствии он не будет применен для давления на меня? А значит, если я вдруг когда-либо захочу начать распространение этого метода, я предпочту ограничиться числом своих последователей, предварительно заключив с каждым из них договор о неразглашении, действующий в пределах всего Юргеншмидта. В этом вопросе полумер быть не должно.       — Такие договоры невероятно дороги.       — Не дороже собственной безопасности.       — Но кто сказал, что твой метод будет стоить затраченных усилий?       — Господин Фердинанд, вы сейчас пытаетесь взять меня на слабо? Мне не нужно никому ничего доказывать. Заключить или не заключить со мной договор, заплатить или не заплатить указанную цену за знания — личный выбор каждого. Я не собираюсь никого принуждать или уговаривать. Более того, я откажу любому, кто не получит моего одобрения, какую бы цену он ни посулил.       — Хорошо. Сколько ты хочешь?       — Вот так сразу? Вы же не уверены в эффективности метода?       — Что поделать? Я азартный человек. Итак, назови свою цену.       — Концерт на фешпиле.       — В денежном эквиваленте. Я не собираюсь отступать от своих принципов.       — Но согласитесь, стоило попытаться, — вздохнул я, признавая очередное поражение. — Хорошо. Я не стану наживаться на своем опекуне, поэтому с вас только подготовка договора, в котором будет четко прописано, что вы не сможете поделиться полученными от меня в его рамках сведениями ни с кем, даже членами семьи.       — Эй, Вильфрид, а как же я?       — А ты так же азартен, как господин Фердинанд, папа?       — Ха! Даже больше! — гордо задрал нос отец. — И если хочешь, я могу выступить с концертом фешпиля.       — Прости пап, но там уже дело принципа. И я не стану отвлекать невероятно загруженного работой ауба ради такой мелочи.       С легкой понимающей усмешкой ауб кивнул, признавая аргумент. В свою очередь я выставил ему те же условия, что и для Фердинанда.       — Этот твой метод сжатия, Вильфрид, — задумчиво произнес удовлетворенный условиями Сильвестр. — Как думаешь, работает он на взрослых? Можно ли с его помощью вместить больше магической силы в сосуд, который уже перестал расти?       — Если у герцогской семьи есть какая-нибудь особая сверхсекретная техника… хотя, даже так, полагаю, у меня найдется, чем тебя удивить. А вы в свою очередь, могли бы в качестве ответной любезности рассказать мне о своем опыте с методами сжатия. Вдруг это натолкнет меня на еще какие-нибудь интересные находки.       Переглянувшись, они кивнули, и на этом мы разошлись с уговором встретиться утром для подписания договоров, которые еще сегодня подготовит Фердинанд. В дворянский район я возвращаться не стал: это не имело смысла, раз завтра нам все равно предстояло работать в храме. И прокручивая в голове состоявшийся только что разговор, я пришел к выводу, что провел очередные сложные переговоры в целом неплохо. Да, я не получил всего желаемого и можно сказать, что подарил метод сжатия без какой-либо ощутимой выгоды, но в тоже время я установил гораздо более жесткие рамки, чем Розмайн. Та торговала методом направо и налево, оделив всех, от низших дворян до абсолютных нейтралов. В будущем, через несколько лет, когда мы проведем чистку и избавимся от засевших в подполье сторонников Георгины, приструним Лейзегангов и укрепимся с Розмайн, как преемники ауба, в глазах дворян, возможно, я расширю доступ к некоторым знаниям. Сейчас же это было бы явно преждевременно. Вот только и скрываться дальше возможности не было. Не после настолько демаскирующего медицинского осмотра, отказаться от которого без объяснения причин и не вызвав сильных подозрений я также не мог. Следовательно, все прошло более-менее успешно, да? Уже засыпая, мне подумалось, что раз уж кот был выпущен из мешка, надо бы прикинуть, кого, чему и как я стану учить в первую очередь. Ну, Лампрехта — это даже не обсуждается, вторым бесспорным кандидатом будет дедушка, а вот с Лазафамом… с Лазафамом все сложно.