Власть главы храма

✿ Вильфрид ✿

      Когда все закончилось и мы снова погрузились в зубробус, я направил летающего зверя в сторону монастыря.       — Ты молодец, Розмайн, — прерывая тягостное молчание, обратился я к невесте. — Хорошо держалась. Как ты себя чувствуешь? Если хочешь, можешь лечь спать сразу после ужина: здоровый сон поможет вернуть душевное равновесие и придаст сил.       — Нет, я в порядке. Вот только…       Ее тяжелый вздох заставил меня оглянуться. Ну да. Поникшая голова, опущенные плечи, скорбное выражение лица. Кого-то разбил приступ самобичевания. Вредный, опасный и в корне неверный. Ее вины в произошедшем не больше, чем вины Фердинанда или Сильвестра, и уж точно меньше, чем казненного мэра. Пришлось пригласить ее сесть поближе, чтобы не кричать на весь салон, и поделиться своим видением ситуации.       — …и ты можешь себе представить, чтобы тот же глава стражников на воротах без команды свыше отдал приказ задержать не то, что кого-нибудь из свиты герцога, но даже просто повозку слуги дворянина? Нет. Потому что каждый из них прекрасно понимает, чем это закончится. Как и сказал господин Фердинанд, мэр знал, какое должно последовать наказание, но посчитал, что это сойдет ему с рук. Невероятная дерзость. И кого, получается, стоит винить в произошедшем в первую очередь?       — Мэра?       — Его и жителей, которые поставили над собой настолько некомпетентного человека.       — Да, но у простых людей обычно нет власти, чтобы избирать главу города. За ним наверняка стояли коррумпированные дворяне, которые в свою очередь прикрывали его грязные дела. Если уж даже в нашем храме до недавнего времени творилось беззаконие, что говорить о каком-то маленьком захолустном городке?       — Тогда можно только порадоваться за жителей Хассе: благодаря твоему заступничеству им не просто удалось отделаться малой кровью, им помогли вычистить гниль и позволили назначить нового мэра по своему желанию.       — Да, но Хассе ведь не единственный?       — Зато его пример послужит достойным предупреждением прочим зарвавшимся местным «большим шишкам» и покровительствующим им дворянам. Этот злополучный мэр, Шикикоза, Безеванс и даже Вероника — ни один из них не смог сохранить своих позиций. Кто-то поплатился свободой, другие жизнью, но герцог и его окружение объявили о своей позиции совершенно четко и теперь последовательно будут воплощать ее в жизнь. Я же, в свою очередь, собираюсь зайти еще дальше.       — Дальше, это куда? — насторожившись, требовательно спросил Фердинанд. В отличие от расслабленного деда, с умилением слушавшего такие «взрослые» рассуждения внучка, этот на мой счет не обольщался.       — Убрать фракции. Лейзеганги, партия Вероники… вам не кажется, господин Фердинанд, что, в условиях жесткой конкуренции между герцогствами и катастрофически малого населения в Эренфесте, подобное разделение напоминает попытку изощренного самоубийства? Вместо того, чтобы, сплотившись, дать грамотный отпор, дети, насмотревшись на своих родителей, интригуют между собой, пытаясь выгадать какие-то жалкие гроши или мнимые выгоды. Мы с Розмайн уже сделали первые шаги, следя за порядком в зимней детской комнате, и в академии продолжим работать над поведением и системой ценностей остальных студентов Эренфеста. Старшему поколению прививать нужные качества бесполезно — их характеры и взгляды успели сформироваться и устояться — но, если поддерживать и укреплять позиции в детской комнате и академии, со сменой поколений произойдет естественная замена старых порядков и ценностей новыми.       — Естественная замена, Вильфрид?       — Разумеется, господин Фердинанд. Разве что с небольшой поддержкой со стороны ауба и его наследника.       После приземления у дверей монастыря присмотревшись к невесте, я понял, что она окончательно расклеилась.       — Розмайн, я бы хотел обсудить кое-что с глазу на глаз.       Мутноватый взгляд, в котором уже стояли слезы, зафиксировался на мне, после чего слегка прояснился.       — В моей тайной комнате? — полувопросительно уточнила она, и я кивнул:       — Это было бы чудесно.       — Пойдем.       Если размерами ее потайная комната напоминала комнату Фердинанда, то установленной в ней кроватью — мою.       — Да, Вильфрид? О чем ты хотел бы поговорить? — спросила она, закрыв дверь и отрезав нас от внешнего мира.       Вместо ответа я приглашающе раскинул руки, на что она буквально рухнула в мои объятья и громко, с надрывом разрыдалась.       — Это было так ужасно! — между всхлипами бормотала она. — Бесчеловечно, невероятно жестоко и очень, очень страшно! И даже глаз не закрыть, нельзя было показывать слабость.       Я бормотал какую-то успокаивающую чепуху, гладя бьющуюся в истерике девочку по голове и прижимая ее к себе еще крепче, пытаясь дать ту опору, которая ей была необходима. Не знаю, сколько времени продолжался этот сеанс психологической разгрузки, но когда плач все-таки прекратился, я привел ее опухшие и покрасневшие глаза в нормальное состояние исцелением Фрютрены.       — Пора выходить?       Всем своим видом Розмайн демонстрировала, как сильно ей не хочется этого делать, но оставаться дольше необходимого было нельзя.       — Пора.       — Ну да, конечно, — вздохнув, она снова потянулась ко мне, чтобы обнять в последний раз, и с чувством выдала: — Спасибо, Вильфрид! Ты просто не представляешь, как много это для меня значит.       — Мы уже одна семья, Розмайн. Я обещал, что буду оберегать тебя и заботиться о тебе. Ты всегда, в любой момент можешь обратиться ко мне за помощью.       — И ты ко мне. Правда, не знаю, чем именно тебе поможет моя поддержка, но я обязательно постараюсь изо всех сил.       За ужином взгляд Фердинанда периодически сканировал Розмайн, как бомбу замедленного действия, но это он напрасно: основной кризис я снял. Хотя его стремление дистанцироваться и спартанское воспитание временами вызывали во мне глухое недовольство. А вот не было бы меня рядом и что тогда? Так и оставил бы ее переживать в одиночестве, накручивать себя и растравлять гноящиеся раны? Так бы и стукнул придурка, но нельзя. Учитель, как никак. К тому же крайне злопамятный и мстительный тип. Как и я сам, впрочем.       Разместить всех дворян в небольшом храме было непросто, так что я решил отправить себя в добровольное изгнание (переводя на нормальный язык, заночевать в зубробусе). За мной туда же направились Хартмут, Лампрехт и Лазафам.       — Это ты хорошо придумал, — оживившийся дедушка повторил наш маневр. — Я как раз хотел с тобой поговорить, вот как в палатке обоснуемся, так и начнем.       Фердинанд окинул нас с дедом мрачным взором, потом вторым таким же оделил Розмайн и главу отряда стражников, Гюнтера, и с тяжелым вздохом уведомил своих слуг, что ночевать он собирается в обществе воспитанника и дяди. По всей видимости, из двух дуэтов наш признали более взрывоопасным. А деда, как оказалось, интересовало мое видение единого Эренфеста. Он же у нас из Лейзегангов, причем один из двух важнейших центров влияния партии, и мои слова насчет ликвидации партий его зацепили не на шутку. В результате полночи мы втроем — я, дед и Фердинанд — обкатывали саму идею, возможные максимально эффективные и безболезненные пути ее реализации, подводные камни и скрытые ловушки, потенциальные выгоды и угрозы, сильные и слабые стороны… Плодотворный, в общем, вечер получился.       Утром возглавляемые Гюнтером солдаты и люди из компании «Гилберта» отбывали в Эренфест, мы же после завтрака собирались приступить-таки к Весеннему молебну. За ночь Розмайн окончательно успокоилась и теперь выглядела отдохнувшей и посвежевшей. Впрочем, вполне вероятно, что, избавившись от удушающей опеки Фердинанда, она нашла возможность перекинуться парой слов со своим настоящим отцом и друзьями из нижнего города. Когда они прощались, снова всплыла тема Илльгнера.       — Есть кое-что, о чем я бы хотела попросить, — сказала Розмайн, обращаясь к Бенно. Тот моментально подобрался, ожидая взрыва бомбы, и покровительница не стала его разочаровывать: — Это не срочно, но в будущем я собираюсь посетить земли Илльгнера, чтобы найти новое сырье для бумаги. Когда придет время, я надеюсь обсудить это с вами.       И пока Бенно натужно изображал радость от внезапно свалившейся на компанию дополнительной сложной работы и благодарил за «возможность создать новые связи с дворянами», я отметил и тень неудовольствия, мелькнувшую на лице Фердинанда, и неодобрительно поджавшиеся губы дедушки. Скорее всего выражение моего лица также не сильно отличалось.       — С другой стороны, стоит радоваться хотя бы тому, как вовремя мы эту девицу от нее отстранили, — пробормотал я, но был услышан:       — Это ведь была твоя инициатива, Вильфрид?       Я кивнул. Дед потрепал меня по плечу и довольно похвалил:       — Молодец, что бдишь. Так держать.       Во время следующего перелета Фердинанд решил, что настало время нотаций. Инстинктивно почувствовавшая изменение атмосферы Розмайн тут же положила руки на колени и поправила осанку.       — Розмайн, я хотел бы послушать, что же ты вынесла из этого дела с Хассе.       — Прежде всего, я поняла, что мне следует как можно скорее усвоить культуру дворян.       — Верно. Если бы ты росла, как и любой другой дворянский ребенок, то постигала бы культуру благородного общества, находясь под покровительством родителей. Но, чтобы управлять мастерской и распространять полиграфию по всему герцогству, тебе пришлось уже в столь малом возрасте войти в мир взрослых.       Сидящий в стороне Бонифаций буквально раздулся от гордости. Как же, его любимая кроха, его принцесса уже такая взрослая и зрелая. Потом взгляд гордого деда сместился на меня и уровень счастья впополам с обожанием во взгляде вырос в два раза.       — Дворян не станет волновать логика простых торговцев. Ты действовала импульсивно, создав в Хассе приют и мастерскую, и не предусмотрела, какие это повлечет последствия. Единственная причина, по которой все закончилось без каких-либо серьезных инцидентов — это то, что твоими противниками оказались лишь простолюдины, живущие в землях, находящихся под непосредственным контролем герцога.       — Разве инцидент, закончившийся казнью шести человек, не достаточно серьезный?       — Это результат того, что ты хотела спасти людей и сохранить Хассе, который стал городом мятежников. Обычно город бы просто уничтожили, и на этом все закончилось. Такое решение сэкономило бы время и оставило после себя гораздо меньше проблем.       — А-а? Неправда! Уничтожение города вызовет большие проблемы!       — Это разница в нашем здравом смысле. Для меня гораздо сложнее и утомительнее кажется именно спасение Хассе. Уничтожить его куда проще.       На этом месте мое желание поучаствовать в обсуждении стало нестерпимым. На мое счастье, к этому времени нескольких вдумчивых подходов экспериментов с камнем ездового зверя принесли-таки свои плоды, позволив передоверять контроль над уже созданным транспортом тому, кто посвятил мне свое имя. В любой момент и на любой срок, лишь бы хозяин средства также находился внутри, продолжая подпитывать его своей силой. А потому, под буквально сочащимся завистью взглядом Юстокса передав управление зубробусом Хартмуту, я устроился рядом с Розмайн и вкрадчиво поинтересовался:       — А мне будет позволено сказать пару слов по данному вопросу, господин Фердинанд? Спасибо. Итак, касательно инцидента в Хассе. Даже если посчитать его практическим уроком Розмайн, нужным, чтобы она на наглядном примере оценила последствия своих скоропалительных решений, вы действительно считаете, что оно того стоило? Все, что требовалось от вас и ауба — чуть-чуть притормозить и объяснить семилетней девочке последствия просьбы построить монастырь и набрать сирот в ближайшем городе. Перефразируя ваши слова, сказанные во время казни мэра: «нельзя представить, чтобы вы не знали чего-то настолько очевидного». Но вы выбрали самый жесткий способ столкнуть ее с действительностью. На тот момент мы с Розмайн еще не были помолвлены, поэтому я закрою глаза на этот прискорбный случай, но в будущем попрошу, чтобы меня заранее ставили в известность перед инициацией любых действий, серьезно затрагивающих благополучие и душевное состояние моей невесты.       Фердинанд прищурил глаза, прикидывая, как будет отвечать на выпад, после чего с легкой улыбкой парировал:       — Ставить тебя в известность? Изволь. Тогда предлагаю оставить случай Хассе истории и перенести фокус внимания на более актуальную тему. Предстоящий акт благотворительности в пользу Илльгнера.       Этот пассаж заставил меня в очередной раз подивиться причудливым извивам троп, которыми следует логика нашего наставника. Оказывается, это он так издалека, через параллели и сравнения, к теме Илльгнера подступался. Мило. Вот только не с этой аудиторией. О чем я ему прямо так и сказал:       — Так значит Хассе должен был стать прелюдией к Илльгнеру? — долгий шумный выдох в стиле «пф-ф-ф-ф…» лучше всего проиллюстрировал все, что я думаю о выборе приемов и способов подачи материала во время воспитательного процесса. — Я говорил уже несколько раз, но могу повторить еще. Мы дети, господин Фердинанд, и только учимся распознавать дворянские эвфемизмы, скрытые сравнения и прочие тонкие приемы дипломатии. Давайте все-таки не будем мешать все в одну кучу: хотите ругать за необдуманные обещания на тему Илльгнера, так ругайте за Илльгнер, не приплетая не относящийся к делу Хассе. Тем более учитывая, каким болезненным и травмирующим для нее оказался ваш прошлый урок. Вы посмотрите на Розмайн — она же сейчас изо всех сил сдерживается, чтобы не расплакаться снова. Думаете, в таком состоянии она способна воспринимать ваши доводы по другой теме? Что она поймет и что запомнит после этого? Хорошо, если десятую часть. Я согласен в том, что вопрос с Илльгнером требует отдельного обсуждения, но он не относится к разряду срочных. Нам повезло и даже в разговоре с представителями компании «Гилберта» Розмайн не указала сроков исполнения взятых на себя обязательств, ограничившись расплывчатыми формулировками «собираюсь посетить в будущем» и «когда придет время». Так что время и очередность вполне можно подкорректировать. Поэтому предлагаю отложить данный вопрос до конца поездки: сейчас нам всем стоит сконцентрироваться на предстоящем Весеннем молебне. И здесь я буду вынужден настаивать на том, чтобы освободить на сегодня Розмайн от ее части благословений.       — Что?       — Почему?       Оба они — и подопечная, и опекун — одинаково вскинулись, пораженные неожиданным предложением, но я мог объяснить свои резоны:       — Что такое Весенний молебен, господин Фердинанд?       — Один из основополагающих ежегодных ритуалов, позволяющий исцелить землю и прорастить жизнь.       — Действительно, это основополагающий ритуал, который заключается в обращении священника к богине с просьбой исцелить землю и прорастить жизнь. Тем молитва, ритуал или благословение и отличается от заклинания. И, проводя аналогию со случаем с Хассе, в нем мы бы оказались в позиции обнаглевших простолюдинов, которые не выбирают тона при оглашении своих низких просьб. А потому я повторял, повторяю и буду настаивать в дальнейшем на том, чтобы священники ответственно подходили к возложенным на них обязанностям. Да, как и мэр любого из городов Эренфеста, я не могу повлиять на действия коллеги и последующую цепную реакцию дворян, но со своей стороны сделаю все возможное, чтобы не допустить пренебрежения, неуважения и игнорирования прямых указаний из Священного писания. Нас — духовенство — это касается в первую очередь.

✿ Фердинанд ✿

      Аналогия, предложенная Вильфридом, была возмутительной, но верной, вот только выступать в роли обнаглевшего простолюдина… И ведь даже Бонифаций съел подобное сравнение. Или просто не отнес выпад на свой счет? Но нет, внука он слушает крайне внимательно.       — А нас, дворян? — спросил Бонифаций, выждав некоторое время, за которое не последовало никакого продолжения.       — Если и меньше, то ненамного. Даже если забыть о том, что любая данная богами божественная защита влияет непосредственно на силу творимых заклинаний сходной направленности, одним тем, как официально называется штап, уже все сказано.       — Божественная воля.       — Именно. Какие после этого могут быть сомнения?       Действительно. Никаких. И вспоминая свои же мысли, ощущения и свой настрой в прошлый Весенний молебен, Фердинанд был вынужден признать, что с только открытой точки зрения выглядели они… неприглядно. Пришлось, смирив гордость, обратиться за разъяснениями.       — Я рад, что вы начали воспринимать ваши обязанности более серьезно, господин главный священник. Вы спрашиваете, с каким чувством нужно приступать к исполнению ритуала? Это сложный вопрос, ответа на который я не нашел даже в Священном писании. Возможно, в будущем я пересмотрю свой подход к ритуалам, но на текущий момент мой личный опыт показал, что лучшим чувством будет полное отсутствие чувств, концентрация на текущем моменте и произносимых словах молитв. В вас не должно остаться ни одной посторонней мысли, особенно негативных или слишком ярких, а потому отвлекающих. Спокойная, сильная уверенность.       Совсем избавиться от всех мыслей не получалось, но требуемое состояние душевного спокойствия он, кажется, нащупать сумел. И даже Розмайн, которой уже на следующий день Вильфрид вернул разрешение исполнять ритуалы, со стороны смотрелась как-то иначе. А тему Илльгнера Фердинанд доверил прояснить самому жениху. Он беспокоится за душевное равновесие своей невесты? Так пожалуйста, милости просим на трибуну. Что самое удивительное, мальчишка с невероятной легкостью совершил невозможное: достучался-таки до упертой девицы. Да так, что ее всерьез проняло. Причем и аргументы подобрал убойные.       — Вот смотри, Розмайн, — сказал он, серьезно глядя в ее глаза. — Ответственной за бумажную промышленность и книгопечатание тебя назначил герцог. Объявлено об этом было официально, а значит в данном вопросе любые твои публичные действия будут восприниматься людьми, как действия семьи ауба. И что же подумают дворяне, если вторым местом, куда ты отправишь своих Гутенбергов налаживать дела и, как следствие, улучшать материальное положение местных жителей, станет нейтральный, не принадлежащий фракции герцога Илльгнер? — сделав небольшую паузу, он сам же ответил на свой вопрос: — Со всей определенностью сказать сложно, равно как и просчитать последствия такого шага, но точно ничего хорошего. Причем негативный эффект скажется как на сторонниках герцога, так и на его противниках, которые получат прекрасную возможность, чтобы манипулировать слухами и общественным мнением. Это брешь, Розмайн. Не выстрел в ногу, но серьезный просчет, причем такой, какого не допустила бы и Шарлотта. Просто потому, что она бы обязательно посоветовалась со старшими перед тем, как делать любое официальное заявление. Ты, наверное, обратила внимание, насколько мало у меня последователей? Те, от кого пришлось срочно избавиться, слишком много брали на себя, имея наглость делать от моего имени крайне смелые замечания и вольно трактовать как мои слова, так и прямые распоряжения. Но это последователи, в отношении же первой жены я, как будущий герцог, не могу иметь никаких сомнений. Если ты не чувствуешь себя готовой контролировать то, что, как и кому ты говоришь — более того, тебе, как герцогине, придется точно так же отвечать за слова и действия всех своих последователей, любого из них — то всем нам будет лучше уже сейчас пересмотреть брачную договоренность. Позиция второй жены обеспечит тебе комфортную, спокойную и тихую жизнь. Я, со своей стороны, готов сохранить нашу договоренность относительно храмовой и замковой библиотеки в силе: как и было заявлено ранее, ты будешь смотрителем библиотеки. И у тебя будет гораздо больше свободного времени для чтения. Итак, ты все еще хочешь быть моей первой женой, Розмайн?       Мелкие частые кивки девочки были ответом. Что больше всего поразило Фердинанда, так это то, что несмотря на достаточно тяжелый, давящий тон беседы, она не выглядела так, словно вот-вот собирается удариться в слезы. Напротив, она слушала слова Вильфрида с таким вниманием, как не внимала ни одной его нотации. И даже Бонифаций вместо того, чтобы взвиться под потолок после оскорбительного предложения перевести его кровиночку во вторые жены, промолчал. Более того, в молчание чувствовалось явное одобрение.

❀ Розмайн ❀

      — Ты все еще хочешь быть моей первой женой?       Эти слова, сказанные спокойным, даже доброжелательным голосом, буквально пригвоздили ее к месту, вызвав волну рефлекторной дрожи и холодный пот. Часто закивав, она всем своим видом постаралась передать решимость идти до конца. Конечно же, она может! И хочет, потому что в противном случае, если освободившееся место займет кто-то вроде госпожи Вероники, это отразится на всех, и ее семье в том числе. Она обязана сражаться за свое будущее. Вот только… Сейчас, оглядываясь назад, она горько сожалела об опрометчиво данных Бенно распоряжениях. После того, как Вильфрид по пунктам разложил свои соображения относительно связи ее действий с репутацией герцога, эта связь казалась очевидной. Какой же недалекой дурочкой нужно быть, чтобы не понимать настолько явных вещей? Тем более ей, человеку с университетским образованием и крайне широким кругозором! Она не могла сослаться на детский возраст, неискушенность и наивность. Разлепив ставшие непослушными губы, она от всей души дала торжественное обещание:       — Я обязательно буду следить за тем, что говорю, Вильфрид. И по любому вопросу — не только важному с моей точки зрения — буду советоваться, прежде чем что-то предпринять.       Вовремя вспомнив о принципах «Хо-Рен-Со», она добавила:       — Но, даже если ничего не будет происходить, мне бы хотелось просто встречаться время от времени, чтобы поделиться тем, что происходит в наших жизнях. Можно было бы выбрать день недели, в который мы бы встречались за совместной трапезой. Например, в воскресенье. И чередовать раз через раз: сначала я принимаю тебя у себя, потом — ты демонстрируешь, чему научился твой хваленый повар.       — Это отличная идея, Розмайн, — с удовольствием поддержал предложение Вильфрид, чем сразу же вызвал у нее вздох облегчения: он не собирался отгораживаться от нее и тем более менять на другую невесту. — И дедушку пригласим: ему, наверняка, тоже будет очень интересно послушать. А иногда, возможно, будет отец присоединяться.       После этих слов идея воскресных званых ужинов резко утратила свою привлекательность, но сдать назад уже было нельзя, так что Розмайн пришлось мысленно смириться с предполагаемым присутствием на них дорогого приемного отца. «Если подумать, весь инцидент с Хассе и начался после такого вот ужина, — она поморщилась, но тут же постаралась успокоить себя тем соображением, что на этот раз вместе с ней будет Вильфрид, который не постесняется зарубить на корню любую вредную инициативу. — Вот почему из всех моих родителей, родственников и опекунов самой мощной спиной, за которой можно спрятаться, обладает мой семилетний жених? Единственная надежная опора, поддержка и островок стабильности в моей жизни».

✿ Вильфрид ✿

      Если не считать сложностей в Хассе, Весенний молебен проходил без сучка и задоринки. Прошлогодние благословения Розмайн оказали столь благотворное влияние на урожай, что в каждом посещенном доме для зимовки нас встречали невероятно тепло. Люди с нескрываемым восторгом благодарили Святую Эренфеста за прилагаемые ею усилия и с надеждой обращали свои взоры на меня, нового главу храма, столь же юного и, наверняка, еще более эффективного. Как же, это ж родной сын ауба, а не кто-то там! Фердинанду, глядя на нас, также приходилось выкладываться на полную. Ну или его моя речь о пользе искренности во время общения с богами проняла.       Фонтедорф был последним городом на нашем пути перед визитом в Купальню богинь. Здесь мы собирались разделиться, отправив слуг, путешествующих каретами, обратно в Эренфест, в то время как сами бы посвятили несколько следующих дней сбору весеннего ингредиента.       — Кстати, дедушка, мне тут в голову одна мысль пришла, — во время полета к горе сказал я.       — Да-да? — тут же заинтересованно отозвался Бонифаций. Казалось, что любая мысль, высказанная мной, нашла бы в нем самый живой отклик.       — Вот смотри. После формирования лапонек и изучения суперэффективного метода сжатия объем твоих сил резко возрос, верно?       — Так и есть.       — А значит, юрэве, приготовленное с учетом прошлого уровня магической силы, стало гораздо менее эффективным.       — А ведь действительно: если так посмотреть…       Теперь его тон был задумчивым. Я же продолжил:       — Тогда имеет смысл, раз уж мы так удачно партией путешествуем, и тебе по случаю нектара набрать. А возможно и остальным тоже. Потом, когда ты уже новый юрэве сваришь, старый можно будет как профилактическую лечебную ванну использовать. Все-таки с возрастом у тебя наверняка некоторые не критичные, но досадные болячки появились, вот прошлое юрэве бы над ними и поработало. А я, если хочешь, приду и лично для тебя молебен за здравие над ванной зачитаю.       — Это было бы чудесно! Конечно хочу, — надувшись от удовольствия, Бонифаций обвел всех присутствующих торжествующим взором и специально как бы в воздух, не обращаясь ни к кому конкретно, заметил: — Вон как внучик о моем самочувствии переживает! Никому бы и в голову не пришло, а он нет, побеспокоился. Любит меня, значит.       Как и следовало ожидать, путешествие заняло какое-то время, так как до источника было несколько дней пути на карете, но мы успели добраться до опушки к пятому колоколу. От вершины до середины этой небольшой горы все еще лежал снег, но ближе к подножию уже царствовала весна, со всем своим обилием зелени. Выйдя из зубробуса, мы стали разминаться, вдыхая прохладный воздух. Хотя в моем ездовом звере было намного комфортнее и теплее, чем в карете, или при езде верхом, длительное путешествие все равно утомляло. Неожиданно Хартмут указал в сторону леса.       — Ах! Господин Вильфрид, разве это не статуя богини Фрютрены, которой мы поднесем сладости?       Посмотрев туда, я тоже приметил статую богини, стоящую прямо у дороги, ведущей в лес. Судя по всему, она находилась тут уже долгие годы: мелкие детали лица и одежды совсем стерлись, а, кроме того, статую покрывали грязь и прошлогодние листья.       — Да, Хартмут, ты прав. Это, несомненно, статуя богини Фрютрены.       — Но как вы определили это? — прищурившись, спросила Розмайн, приближаясь к статуе. — Ведь даже если приглядеться, не видно ни черт лица, ни надписей, ни украшений.       Мы с Хартмутом переглянулись, ведь с нашей точки зрения все было очевидно.       — Ну, если оставить за скобками само название источника и предположить, что за «Купальню богинь» может отвечать одна из подчиненных богини весны, сама характерная поза, идентичная позе Фрютрены, и посох, который богиня держит в руках, указывают на то, чье именно изображение мы имеем счастье лицезреть. Вот только, прежде чем возложить наше подношение, нужно немного прибраться.       Надев на палец нужное кольцо, я скомандовал «Вашен», направив водный поток на статую. Когда же он исчез, захватив вместе с собой грязь и сор, белый камень почти засветился под лучами ласкового весеннего солнышка. Корзинка, в которой я разместил подготовленные сладости и десерты, в паре с букетиком ренфу́ров — белоснежных цветов, символизирующих начало весны — которые росли неподалеку, на белом постаменте статуи смотрелась чудесно. Мило, скромно и ненавязчиво. Простой знак внимания, не больше.       Чуть отступив, я по памяти зачитал обращение к богиням весны с просьбой принять наше подношение. Речь завершил традиционной фразой-окончанием, сопровождавшейся молитвенной позой, которую повторили и мои спутники:       — Хвала богам!       Задушенный то ли вздох, то ли всхлип, раздавшийся со стороны Хартмута, побудил меня снова взглянуть на пьедестал, чтобы успеть увидеть, как подарок тонет в сиянии зеленоватых искорок. Еще миг, и от него не осталось ни следа. Как будто и не было.       — Хвала богам! — еще раз повторил я, и теперь мне вторили с гораздо большим чувством.       Не спеша мы вернулись в зубробус, после чего взлетели, чтобы найти какую-нибудь приятную полянку неподалеку: я посчитал неуместным остаться там, где располагалась статуя, ведь именно от ее подножия в сторону леса уходила тропинка к источнику. И если проводить аналогию, оставшись там, мы бы встали лагерем в прихожей. Слава богам, но недостатка в живописных местах поблизости не наблюдалось, и вскоре наши повара уже разбирали вещи, чтобы подготовить праздничный стол.       — Судя по тому, что мы с Хартмутом вычитали о богинях весны, те не едят мяса, а значит и нам сегодня следует ограничиться пищей растительного происхождения, — пояснил я выбор блюд для тех, кто до сих пор оставался в неведении.       Что самое смешное, одним из тех, кто сильнее всего дернул лицом после моих слов, был Фердинанд. Пришлось тактично не заметить их разочарование. Но впрочем, переживали люди зря: в отличие от избалованных мясным разнообразием аристократов, кухня простолюдинов изобиловала вегетарианскими рецептами, которые Лукаш за годы работы в харчевне отточил до совершенства. И один из артефактов стазиса был целиком отдан под ожидаемый праздничный пир. Картофельные рулетики с грибами, слоеные сырные лепешки, грибная пицца и пицца четыре сыра, картофель по-деревенски с чесноком и пряными травами, все возможные виды солений, салаты с несколькими видами заправок (в том числе выученной благодаря Розмайн новомодной майонезной)… и это если не вспоминать о предстоящей сладкой вакханалии, ведь, исходя из вкусовых предпочтений богинь, основное внимание при подготовке блюд мои повара уделили именно десертам и сладостям.       Когда превращенный в шатер зубробус внезапно ощутимо качнуло, я замер, не представляя, чем была вызвана тряска и была ли она на самом деле, но озадаченные лица окружающих свидетельствовали, что мне точно не примерещилось. А вскоре странное ощущение повторилось еще раз, затем еще…       — Это деревья! — выглянув в окно, воскликнул Хартмут. — Господин Вильфрид, деревья обхватили нас ветвями и передают от одного другому. Может ли статься, что, приняв наш дар, боги повелели им отнести нас к источнику? Я счастлив оттого, что стал свидетелем столь невероятного события, и в то же время сожалею, что не могу раздвоиться, чтобы наблюдать его со стороны, поскольку это должно быть воистину воодушевляющее и величественное зрелище!       Юстокс неистово закивал, соглашаясь с его словами, и даже обычно невозмутимый Экхарт выглядел, точно пыльным мешком пришибленным.       — Думаете, нас действительно несут к источнику? — осторожно уточнил Лазафам, и я кивнул:       — По всей видимости, богини милостиво пригласили нас присоединиться к ним во время празднования Ночи Фрютрены. Лукаш, верни кастрюлю в ящик: вот как нас на место доставят, тогда и начнем на стол накрывать.

✿ Фердинанд ✿

      Если в чем-то и стоило отдать Вильфриду должное, так это в его умении сохранять самообладание и полнейшую невозмутимость при любых обстоятельствах. Подношение вдруг вспыхнуло тысячами огоньков и исчезло, а деревья подхватили вашего ездового зверя и потащили в лесную чащу? Ну разумеется, нужно просто дождаться остановки, чтобы тут же на месте организацией пикника заняться. Поляна, к слову, куда осторожно и даже нежно поставили ездового зверя с находящимися внутри людьми, выглядела так, будто их переместили во времени в середину весны. Здесь бил чистый источник, а яркое солнце играло зайчиками на его поверхности. Это было невероятное зрелище, учитывая, что лес вокруг был полностью засыпан снегом. Вокруг источника росло много белых ренфу́ров, в небе, щебеча, летали птицы, легкий ветерок поглаживал поверхность воды, создавая сверкающие блики, бегущие вместе с потоком в голубовато-зеленый пруд. В центре пруда росли бледно-розовые цветы. «Рэйрены», — как-то отстраненно отметил про себя Фердинанд.       Между тем источник буквально манил к себе, притягивая внимание, и приглядевшись, Фердинанд осознал, что сияние, исходящее от поверхности воды, вызвано не только преломлением солнечного света. Из воды вылетали небольшие круглые огоньки различного размера, которые светились ярче светлячков. Таинственные огоньки мерцали, поднимаясь из вод источника один за другим и, отлетая, постепенно концентрировались вокруг нескольких зон интереса: расстилаемых пледах для пикника, вынесенных из зубробуса фешпилях и Вильфриде. Причем последний не нашел ничего лучшего, чем попытаться с ними поговорить.       — Нам уже сейчас начинать все для пиршества доставать или стоит ночи дождаться? — с самым серьезным видом спросил он, после чего огоньки начали пульсировать мерцающим светом. Нахмурившись, мальчик уточнил: — Давайте так: мигните один раз, если сейчас, и два — если ждем ночи. Ага, понял. Значит, ночи ждем. А чем бы нам сейчас тогда заняться?.. Хотите, чтобы мы на фешпиле сыграли? Хорошо, сейчас организуем.       Вечерние сумерки, по субъективному восприятию Фердинанда, в тот день опустились на землю неестественно быстро. Как будто подыгрывая нетерпению богинь приступить к анонсированному угощению. И если приглядеться, можно было заметить, как с выставленных на покрытую пледами весеннюю травку блюд то и дело что-нибудь да исчезало, окруженное мерцающими огоньками.       Игра на фешпиле не прекращалась: один исполнитель сменялся другим, благо что каждый из дворян владел инструментом на уровне, поэтому никто не успевал устать перед тем, как передать очередь следующему музыканту. Казалось, что сами богини также аккомпанируют им: каждый раз, когда из источника поднимались огоньки, раздавался чистый звук, похожий на звон колокольчиков. Накладываясь друг на друга, этот перезвон создавал очень странную, потустороннюю музыку, удивительно созвучную мелодиям, исполняемым на фешпиле. Все это в свете темно-розовой луны создавало эффект нереальности, и Фердинанд пару раз задавался мыслью, не снится ли ему происходящее. На душе было удивительно легко и светло, и он вспомнил о цели визита к источнику лишь когда Вильфрид осадил разошедшуюся Розмайн:       — Так, никакой магии и благословений! Вспомни, о чем нам господин Фердинанд говорил? Не одной тебе юрэве нужно, и нам специально для сбора нектара ложки дали. Для чего?       — Чтобы не загрязнять материал чужеродной магической силой.       — Именно. А ты что собиралась сделать сейчас?       — Да, но я же не к цветам?       — А в пространство, и их бы также гарантированно задело.       — Прости…       — Да ничего страшного. Просто контролируй себя, как я учил. Помнишь про каменный сейф с замком? Вот и не открывай его без предупреждения. Молитву свою мы у статуи уже сказали.       На этом волшебный настрой был почти разрушен. Мысленно Фердинанд похвалил племянника за бдительность: их вечный фактор нестабильности чуть было не загубил успех миссии. «Хотя, — неохотно признал Фердинанд, — даже при таком исходе основная цель похода — а именно добыча весеннего ингредиента для Розмайн — была бы достигнута». Но ингредиенты для Вильфрида, а теперь еще и него с Бонифацием (идея создать новое, более мощное лекарство, нашла в нем самый живой отклик), тогда были бы испорчены. Что-то такое заметили и светлячки. Собравшись в стайку, они отлетели к пруду и закружились над гладью воды. Сияние источника становилось все ярче, и вскоре вся поляна озарилась ярким светом. В то же время из воды показались бутоны рэйре́на. Бесчисленные стебли с бутонами принялись расти, переплетаясь между собой. Вырастая из центра источника, они стали похожи на огромное дерево. Вскоре бутоны начали распускаться.       — О богини, дозволено ли нам будет взять нектар рэйре́нов? — спросил Вильфрид, и в ответ на его вопрос в центре источника раскрылось несколько больших листов, ровно по числу гостей на божественном празднике. Подгоняемые огоньками, люди ступили на них, после чего те начали медленно расти все выше и выше.       — Ух ты! — послышался откуда-то сбоку восторженный возглас Розмайн, и Фердинанд тяжело вздохнул, мысленно отчитав подопечную за несдержанность. Впрочем, Юстокс недалеко от нее ушел, и даже хваленый вильфридов Хартмут временами словесным обострением страдает.       Отрешившись от всего лишнего, он достал ложечку для сбора и начал методично собирать нектар в одну бутылочку за другой, справедливо полагая, что аттракцион неслыханной щедрости продлится недолго. Так и произошло: листы, на которых их доставили прямо к цветам, находились так высоко, что можно было увидеть небо над заснеженным лесом и приближающийся рассвет. По всей видимости, ускоренное божественным вмешательством время и не думало замедляться после начала пира. Перед самым восходом листья дрогнули и начали опускаться к поверхности воды, а раньше кружившие вокруг источника огоньки — исчезать. Вильфрид торжественно зачитал благодарственный молебен, естественным образом вплетя в него имена всех весенних богинь и закончив мощным благословением, унесшимся к небесам. Чуть погодя уже обычным голосом он сказал:       — Перед отъездом я бы хотел также набрать воды из источника. Если верить словам местных жителей, она хороша для лечения легких ран и болезней.       По его жесту Лазафам и Хартмут вытащили из зубробуса пустые бочонки под воду, каждый вместимостью литров в десять. Они пополняли запасы воды по ходу путешествия, но Вильфрид заранее распорядился подгадать ее расход так, чтобы к моменту посещения Источника богинь тара освободилась. Родниковая вода была кристально чистой и невероятно вкусной, с каждым глотком как будто вымывая усталость из организма, бодря и придавая сил. Задумавшись, Фердинанд пришел к выводу, что будет не лишним на досуге помимо собранного нектара изучить еще и ее свойства. Но лишь когда укромная весенняя полянка осталась далеко позади, его начало догонять осознание того, свидетелем чему он только что стал. Вильфрид разговаривал с богами и те отвечали ему, причем настолько ясно и недвусмысленно, что иного толкования быть просто не могло. Если раньше он привык считать богов чем-то абстрактно-метафизическим, почти не пересекающимся с реальностью, то теперь игнорировать действительность не представлялось возможным. «Если вы, идя в строю ослепленных людей, увидите впереди отвесный край пропасти… — припомнились ему резкие слова мальчика, вот только теперь они звучали совершенно иначе. — Шагнете ли вы вперед просто потому, что «все идут, и я пойду»?» И самым печальным было осознание того, что ему, мнящему себя таким незашоренным, обладателем цепкого, деятельного и пытливого ума, потребовалось прямое столкновение, что говорится, «в лоб», чтобы прочувствовать и поверить. С другой стороны, каким невероятным облегчением было знать, что еще не все потеряно и он успел прийти в себя достаточно рано для того, чтобы исправить навороченные за свою жизнь ошибки. Как там говорил его глава храма? Молиться каждое утро и вечер? Легко. Вот только текст молитвы уточним, и уже этим же вечером начнем. А к словам Вильфрида, похоже, придется прислушиваться еще пристальней. Потому что между обычными бытовыми замечаниями порой проскальзывают крупицы истинной мудрости, и стоит чуть-чуть отвлечься, как что-то да упустишь из виду. А потому постоянная бдительность!