20. Качели и проводы Ангелики
14 марта 2025 г., 18:30
❀ Розмайн ❀
— Теперь открывай! Розмайн немедленно распахнула глаза, сжигаемая нетерпением увидеть-таки сюрприз, обещанный ей Вильфридом. Впервые жених обмолвился о нем, когда утешал ее после свершившейся казни над мэром Хассе и его подручными, и немного успокоившись, Розмайн попыталась разузнать, что бы это могло быть. Потому что со слов Вильфрида тот «распорядился, чтобы его подготовили к твоему возвращению», а значит, сюрприз требовал серьезных усилий и временных затрат. Но на прямые вопросы мальчик отделывался расплывчатыми фразами, чем только подогревал любопытство, в конечном счете растравив его до ужасающих размеров. Сама Розмайн — и Вильфрид это подтвердил — догадалась, что раз оба повара жениха отправились в поездку вместе с ними, то сюрприз не может быть чем-то съедобным. Но тогда что? Может быть, книжный шкаф? Конечно, и у нее, и у него они уже были, но с другой стороны книжных шкафов много не бывает. Платье, с его предусмотрительностью и деликатностью, он бы не заказал без учета ее вкуса, но вот какой-нибудь аксессуар, наподобие подаренной ракушки? Сам бы он сделал основу с магическими камнями, а ремесленники потом добавили достойное обрамление? Но ни одно из ее предположений не сбылось: когда зубрик Вильфрида мягко приземлился перед главными дверями храма и глава принял отчет от своего серого служителя, он обратился к стоящей рядом невесте с мягкой улыбкой: — Да-да, я понимаю, что тебе не терпится, вот только придется еще чуть-чуть подождать: обещаю, что как только слуги закончат последние приготовления, я тут же отведу тебя к нему. — Отведешь? Не дашь? Это… магический зверь? — Магический зверь? Судя по недоумению, мелькнувшему на лице Вильфрида, она снова попала пальцем в небо. Неправильно поняв причину ее недовольства, он миролюбиво предложил: — А ты пока зайди поприветствуй Рихарду, переоденься, с дороги отдохни, — вот как маленького капризного ребенка уговаривал. И, вспомнив о чем-то, добавил: — Ах да, когда будешь переодеваться, предупреди, чтобы сразу подготовили одежду для пребывания на свежем воздухе. Сюрприз тебя будет ждать во дворе. — Во дворе?! — это было совершенно непредсказуемое место, так что градус нетерпения в очередной раз подскочил. — У-у-у! Но зачем тогда переодеваться, когда я и так уже готова? Может, прямо сейчас и покажешь? — Розмайн, — попытался одернуть ее Фердинанд, но Вильфрид, переглянувшийся с еще одним подошедшим служителем, опередил ожидавшуюся отповедь: — О, уже все готово. Как кстати! Тогда я не имею ничего против, пойдем. Только давай ты сейчас в мой зубробус сядешь и глаза закроешь, чтобы впечатление не смазать. Когда будет можно открывать, я скажу. Так и поступили. Ощущения с закрытыми глазами усилились и легкое покачивание ездового зверя с каждым шагом приближало ее к долгожданному подарку. Что-то в саду… беседка? Цветочная клумба? М-м-м… какие-нибудь фонарики или статуя? Фонтанчик? Но вот зубробус притормозил, а сразу за этим последовало разрешение открыть глаза. И тогда она увидела ИХ. Такие родные и знакомые, будто привет из детства и той, прошлой жизни. Качели. Да, конечно, взгляд подмечал мелкие различия: те, что стояли в их дворе у дома, были попроще, старее и точно не такие нарядные. Эти же сияли белизной свежей краски, а тянущиеся ввысь веревки были увиты невероятной красоты гирляндами из нежных весенних цветов и шелковых лент в пастельных тонах. От всего этого — прекрасного продуманного подарка и нахлынувших воспоминаний — у нее буквально горло перехватило, а на глаза сами собой выступили слезы признательной радости. — Это все, правда, мне? Вильфрид просто кивнул, и она, взвизгнув, повисла на нем, пытаясь этим простым жестом донести всю степень своего счастья. — Спасибо, Вильфрид, ты самый лучший! И ты тоже обязательно будешь на них качаться, когда только захочешь… А можем заранее договариваться, чтобы встречаться уже тут. Я распоряжусь, и нам будут организовывать бутерброды и закуски, которые я в твоей корзинке буду выносить, и мы станем устраивать пикники… и почитать в тени рядышком, пока другой качается…✿ Вильфрид ✿
Вот все-таки умение искренне радоваться подаркам — это что-то вроде суперспособности. И из всех моих знакомых сейчас в полной мере ею обладают только Розмайн и, возможно, Хартмут. Ах да, еще дедушка. Кстати, о последнем. Улучив момент, пока все остальные отвлеклись, ненавязчиво привлек внимание Розмайн и тихо-тихо, так, чтобы гарантированно никто, кроме нас, не услышал, кивнул в сторону Бонифация. — Предложи дедушке покачаться. — А можно? — смешно округлив глаза, простодушно спросила она. — Они точно не сломаются? — Нужно. И не переживай: я когда задание ремесленникам давал, специально уточнил, чтобы запас прочности они с расчетом на взрослого и крепкого мужчину делали. — Да? Ну ладно. Покладисто согласившись, она тут же направилась к дедушке, который расплылся от умиления, получив такую непосредственную заботу и внимание со стороны любимой внучки. Как же, ему одному первым делом предложили! К качелям он подступил решительно, практически штурмом, и раскачался так, что до солнышка было рукой подать. Ну-у-у… укрепление тела ведь никто не отменял, и опытный рыцарь шею себе точно свернуть не должен, верно же? Зато краш-тест сооружение получило такой душевный, что лучше не придумаешь. Если уж это качели выдержали, то все остальное для них, как слону дробина. И вот здесь наступил момент истины. В смысле, мне невероятно интересно стало, предложит ли она теперь по аналогии покататься наставнику. Потому что это прямо напрашивается, и любой другой вариант будет равносилен откровенному игнорированию. Но Фердинанд, в отличие от добродушного дедушки, обычно на любые предложения таким выражением лица отвечает, что к нему и подступиться-то стремно. Не мне, в смысле. Я-то что, меня каким-то там лицом или колкой фразой не испугать, но для трепетной души японской девочки это, должно быть, непросто. В оригинальной истории периодически моменты проскальзывали, где ей стоило бы проявить к нему внимание или заботу, но этого не следовало и Фердинанду приходилось, раз за разом буквально наступая себе на горло, вслух озвучивать свои желания или просьбы. Сейчас же я ждал, ждал… и когда понял, что ничего не будет, пришлось крайне демонстративно взглядом на него внимание Розмайн обратить. Заметив сигнал, она смешно округлила глаза, а затем покосилась в его сторону с таким сомнением, что я еле удержал непроизвольный хмык. После короткой заминки она взяла себя в руки и решительно двинулась к наставнику. Ну что, пришел черед момента истины номер два? А именно, снизойдет ли Фердинанд до детских развлечений вроде качания на качелях?✿ Фердинанд ✿
Пока остальные любовались оригинальным подарком и обсуждали его, Фердинанд по привычке львиную долю внимания уделял Вильфриду, а потому, в отличие от Бонифация, он точно знал, кто надоумил Розмайн предложить разделить свою радость с дедом. По идее, следующим (и последним, если не считать самого Вильфрида) на очереди был бы сам Фердинанд, вот только в том, что она догадается распространить свое приглашение на наставника, у него были большие сомнения. Не первый раз он сталкивался с тем, насколько плохо она умеет проводить аналогии и делать выводы из полученных уроков. Тот же случай с Хассе и Ильггнером припомнить. И действительно, не дождавшись очевидного шага, Вильфрид снова взял инициативу в свои руки, смешной пантомимой донеся до невесты суть своего желания. «Ну, по крайней мере, она достаточно управляема, — с долей насмешки наблюдая, как подопечная мается, не зная, с какой стороны подступиться к поручению, подумал он. — Вот только почему меня снова чуть ли не демонизировали, совершенно непонятно. Что в академии — «Демон диттера», «Злой гений Эренфеста» — что здесь вот теперь». Причем он ведь ее не бьет, ни в чем не ограничивает, учебой не перегружает, доходы от мастерской не изымает и даже почетную обязанность чтения нотаций согласился на плечи Вильфрида переложить. Откуда такое выражение трагичной обреченности на лице? Означенное выражение, справедливости ради, мелькнуло лишь на пару мгновений, но их хватило, чтобы повеселить и слегка уязвить Фердинанда. И если раньше он вероятно отказался бы от оказанной ему сомнительной чести, теперь был склонен принять «щедрое» предложение. Сам же процесс столь уж сильного впечатления не произвел. Но Розмайн, и тем более Бонифаций, не притворялись. Значит, дело в нем? Незаметно подошедший Вильфрид, окликнув его, ответил на незаданный вопрос: — Господин Фердинанд, если вы ставили перед собой цель получить настоящее удовольствие от процесса, я бы посоветовал на время отключить критическое восприятие — а еще лучше закрыть глаза — и сосредоточиться на своих ощущениях. И раскачаться посильнее, иначе они будут совсем не те. И все-то он подмечает, паршивец! Ничего мимо его внимания не пройдет. С другой стороны, вспоминая лапоньки и «Купальню богинь», Фердинанд просто не мог отмахнуться от любого совета мальчишки, каким бы диким, странным или нелогичным он ни смотрелся со стороны. Глубоко вздохнув, он прикрыл глаза и, дождавшись, когда качели достигнут низшей точки, сильно оттолкнулся от земли, придавая им скорости. Ощущения были… непохожими ни на что. Подсознательно он ожидал, что выйдет урезанный и упрощенный вариант полета на ездовом звере, но это было что-то кардинально иное. Тот ветер, с которым в полете приходилось бороться, здесь ласково и нежно обтекал тело и трепал волосы, а ритмичные движения успокаивали и помогали расслабиться лучше, чем травяной сбор. И где-то внутри зарождалось, сворачивалось клубком и пульсировало в такт движению что-то, подозрительно похожее на бездумное, беззаботное и безусловное… счастье? Но, как бы ни хотелось растянуть мгновенье, чтобы закрепить и проанализировать неожиданные результаты, сейчас было точно не время для серьезных исследований. Позже, как-нибудь на днях, когда ажиотаж вокруг новинки пройдет и они перестанут привлекать столько ненужного внимания. Тем более, раз уж глава храма так любезно разгрузил график главного священника, и у него появилось время на личные проекты.✿ Вильфрид ✿
Надолго у качелей мы не задержались. Все, кто мог себе это позволить — я, Розмайн, дедушка и Фердинанд — новинку обкатали и признали удачной, другим же по статусу не положено было. Особенно этот удар отразился на Юстоксе. Вот уж кто может выражением лица весь спектр обуреваемых им эмоций передать. Его бы в театре с руками оторвали, да только не существует в Юргеншмидте чего-то подобного. Отсталый в плане культуры мир. Тут даже до концепции художественной литературы в целом еще не дошли, что уж говорить о таком сложном явлении, как драматическое представление. С музыкой все тоже непросто (не зря наши с Розмайн произведения произвели настоящий фурор). И с живописью, как я полагаю. И с кулинарией… мда. Но не будем о грустном. Тем вечером, собравшись все той же компанией, которой мы по герцогству разъезжали, беседовали, как ни удивительно, снова о божественном. Инициатором выступил главный священник, попросивший меня повторить текст утренне-вечерней общей молитвы к богам. Я опять пояснил, что мой вариант — не истина в последней инстанции, и вместо него смело можно главную молитву всем богам, записанную в Священном Писании, читать, но потом послушно повторил затверженный наизусть текст моей молитвы. Его, кстати, и Хартмут, и остальные мои последователи используют, а теперь вот и Ангелика. Последняя, в отличие от прочих, не добровольно, а вынужденно: так как в моем, более длинном и полном, варианте перечислены все второстепенные боги поименно, а ей как раз-таки экзамен на знание имен второстепенных богов в ближайшем времени держать. Их имена она, к слову, затвердила накрепко, а данный ей текст не стала править даже в мелочах, хотя я честно уточнил, что при его формировании просил у богов то, что было нужно именно мне, а значит, у других он может в чем-то расходиться с их желаниями. — Господин Вильфрид, а можно в общих чертах поделиться с родителями невероятными событиями, свидетелем которых мне посчастливилось стать благодаря вашему милостивому дозволению сопровождать вас во время исправления Весеннего молебна? — Конечно, Хартмут. Я поощрительно улыбнулся своему служащему, который как во время посещения Купальни богинь пришел в какое-то странное возвышенно-поэтическое состояние, так до сих пор из него и не вышел. И оставалось только надеяться, что хороший сон поможет ему перезагрузиться или оно само пройдет с течением времени. Но он и так старался держать себя в руках и поменьше говорить. Вот только это не мешало ему светиться и возбужденно сверкать глазами из-за моего плеча. После данного мной разрешения Фердинанд недовольно нахмурился, но я не видел проблем в том, что в обществе пойдут гулять слухи о нашем визите в Купальню богинь. Ничего противозаконного мы не предпринимали, ничем неприличным не занимались, а если даже после рассказов к упомянутому источнику случится паломничество из аристократов, так пусть. Это уже будет между ними и богинями, пускай те сами решают — пускать ли к себе, отвечать ли на молитвы… я бы ответил. На следующий же год у нас уже приглашение туда имеется, и я не думаю, что они позволят превратить скромный междусобойчик в откровенное нашествие. Как там в оригинальной истории с Фердинандом и его компанией случилось? Создадут какую-нибудь непроницаемую стену, и пускай в нее посторонние долбятся. А если кого пропустят — значит, достоин. И не нам решать, быть ли ему на божественном празднике. Тем более, что запрет распространять слухи ничего не даст. Слишком много было народу, причем не только тех, кто присутствовал, но и ожидающих, отъехавших и вообще посторонних. Всем рот не заткнешь, зато стоит попытаться пресечь разговоры, и люди сами такого надумают… Лучше уж пусть обсуждают, могло ли случиться все то, что так красочно Хартмут и прочие расписывают. Все это я и озвучил адресно главному священнику. — И ты, Хартмут, еще обязательно добавь, что, вероятно, причиной столь теплой встречи стало то, что подношение им предложил человек, ежедневно утром и вечером возносящий молитвы всем богам. — Непременно, господин Вильфрид, как бы я мог проигнорировать влияние вашей благочестивой и одухотворенной фигуры?! Ведь и во время пира богини отдавали вам неоспоримое предпочтение, продолжая на всем его протяжении осенять вас своим божественным светом и откликаться на любой вопрос. Эти слова вызвали продолжительное философское молчание. А после мы как-то дружно решили, что вечер пора закруглять и расходиться. Я лично отправился вечернюю молитву читать, дав Лазафаму инструкцию заменить обычную воду для умывания набранной из источника Купальни богинь. Запасы которой, к слову, и дня не прошло, как начали стремительно таять: две бочки пришлось Фердинанду отжалеть. Я сразу предупредил наставника, что это первые и последние. Их и так не много, и все они пойдут в дело по прямому назначению. — И какому же, позволь спросить? — «Купальня богинь», господин Фердинанд. Разумеется, для омовения. На полноценные ванны, ясное дело, никакого количества не хватит, так что я буду удовольствие растягивать, расходуя драгоценную воду хотя бы для умываний. Мой пристрастный взор сразу углядел разницу между восхитительно свежей, кристально чистой и невероятно мягкой водой из источника богов и обычной, которую набирали из храмового и замкового колодцев. Впрочем, для чистоты эксперимента следовало бы поставить рядом две емкости, никак не отмечая, где что находится, но я вымотался за время поездки и никаких экспериментов сегодня не планировал. Хотя, как выяснилось уже утром, один получился стихийно, сам собой. — Что такое, Лазафам? — спросил я, заметив, что слуга задумчиво хмурится, сжимая в руке мою губку для умывания. — Губка не высохла за ночь, как это случается обычно. Она до сих пор мягкая и упругая, вместо того, чтобы стать жесткой. — Ну-ка, дай мне взглянуть. Заинтересовавшись этим, я подошел и, перехватив кусочек материи, оценил его на ощупь. Как и говорил Лазафам, по мягкости, шелковистости, упругости и эластичности казалось, будто мы имеем дело с хорошо отмокшей губкой. Но в то же время она оставалась сухой, не содержа в себе и следа воды. Как такое могло случиться? Единственным изменением стало качество воды, которая вчера была использована для омовения. — Лазафам? — Да, господин Вильфрид. — Будь добр, принеси мне весь запас губки, полученной от Юстокса. А еще кисть с чернилами и бумагу, чтобы два раза не ходить. Буду сразу делать рабочие заметки, чтобы потом составить книгу наблюдений. Как там еще такие небольшие книжицы Розмайн называла? Как-то смешно… тетради, кажется? — Сию минуту. Вскоре я уже раскладывал запрошенное по столешнице перед собой. А крутящийся рядом Хартмут, просочившийся в спальню, как только услышал от Лазафама о том, что его господин собирается заняться исследованиями (то есть работать по его профилю), жадно следил за каждым моим движением. — Вот смотри, — не собираясь скрывать от своего последователя деталей эксперимента, я кратко ввел его в курс дела. — Обычно губка — вот эта штука для умывания — затвердевает, как только из нее испаряется вода. Но после вчерашнего подобного почему-то не произошло. Единственным изменением в стандартной процедуре стала замена обычной воды на воду из Купальни богинь. И в результате мы имеем на руках сухой, но при этом мягкий, упругий, эластичный, хорошо держащий форму и впитывающий материал. Да это просто дар богов какой-то. — Хвала богам! — горячо поддержал меня Хартмут, принимая молитвенную позу. — Действительно. Нам обязательно надо будет вознести хвалу богиням весны, даровавшим столь восхитительную и бесценную воду, сразу после завершения эксперимента. Сейчас же я предлагаю составить тетрадь наблюдений за свойствами измененного материала. Пометим вчерашнюю губку, как образец номер один. Проставим дату — вчерашнее число и поместим помеченный экземпляр в мое хранилище. Не то, чтобы я всерьез опасался кражи, просто держать их там было объективно удобней: не будут мешаться под руками и точно не потеряются. — Ну вот и закончили, — выйдя из потайной комнаты, с удовлетворением резюмировал я. — Теперь умываться, потом завтрак и вылетаем на утреннюю тренировку с дедушкой. Закончив с утренней рутиной, я навестил Мельхиора и Шарлотту, чтобы проверить, насколько они успели продвинуться за время моего отсутствия. И даже не знаю, чему они были рады больше — визиту брата или принесенным мной сладостям. Но процесс освоения сжатия и формирования лапонек шел хорошо, более того, он уже близился к своему завершению, так что вкусняшки и похвалы они заработали честно. — А это правда, что вы пели с богинями? — когда с обязательной частью было покончено, спросил Мельхиор. — Скорее для богинь, но в остальном все верно, пели. — А они вам подпевали, да? Это уже Шарлотта. Кивком я признал справедливость этого утверждения. — А на что похожи голоса богинь? — На серебряные колокольчики. А еще они подсветили всю поляну множеством шариков света и подняли к небу огромные листья рэйрена, чтобы помочь нам собрать цветочный нектар. Единодушный мечтательно-завистливый вздох был мне ответом. Чуть погодя Мельхиор пробормотал: — Я тоже так сильно хотел бы побывать там с вами! — И я! — И это вполне можно будет устроить. — Правда-правда? — Конечно. Мы уже дали обещание богиням приехать на следующий год, а вам обязательно нужно будет сделать свое юрэве как только вы пройдете крещение. Так что, Шарлотта, можешь начинать готовиться: следующей весной ты своими глазами увидишь «Купальню богинь». — Да! Ура! Вильфрид, ты самый лучший старший брат! Я так сильно тебя люблю! — А я? — А тебе, Мельхиор, придется подождать еще немножко. Но ты же сын ауба, а значит умный и ответственный мальчик, и потому дотерпишь, верно? — Верно. В голосе умного и ответственного мальчика звучало сомнение. Он уже худо-бедно умел считать, а потому прекрасно знал, что ждать ему придется прилично. Не успел я с братом и сестрой договорить, как ко мне подлетел ордоннанц, который голосом отца поинтересовался, не могу ли я после окончания проверки забежать и к нему. Что, вот прямо так, запросто, без предварительных договоренностей и немедленно? Кажется, я на него плохо влияю. Когда я вошел в его кабинет, ауб общался со своим братом и дядей. — А, Вильфрид! — поприветствовали меня. — Мне тут какие-то невероятные вещи рассказывают, представляешь? Что вас на праздник богини позвали, и вы всю ночь в их компании пировали и песни пели. — Так все и было. — И на следующий год, получается, вы собираетесь это повторить? — Непременно. Нас уже заранее пригласили, и я обещание быть дал. — Ага. А Бонифаций тут мне передал, что ты ему юрэве переделать с учетом возросшей силы посоветовал? — Пап, ты к чему клонишь? С нами хочешь поехать? — И не только туда. Мне же, получается, тоже юрэве более мощное пригодится, и Шарлотте, и Флоренции… вот и подумал я, как бы нам так сориентироваться, чтобы всем ингредиенты добыть, а заодно и время хорошо провести. — Это хорошая мысль. Я что-то такое Шарлотте уже тоже обещал. Но мы уже ближе к ее крещению планированием вашего включения в группу займемся: сейчас на повестке дня основной вопрос — юрэве Розмайн. — И твой, — с нажимом парировал отец. — Нельзя игнорировать тот факт, что у тебя невероятно мощный резерв при отсутствии собственного юрэве. Лекарство родителей и других ближайших родственников даже при сопоставимом уровне сил служит плохой заменой лично сваренному составу, а в твоем случае все будет совсем печально. — Тем более. Значит, зимы ждем? — Договорились. Но сейчас я жду твой красочный рассказ о впечатлениях от поездки. — А что, господин Фердинанд и дедушка с задачей рассказчиков не справились? — Как ты сам говорил, у каждого человека будет свой взгляд на одни и те же события. Вот, к примеру, как ты догадался, что шарики света, поднявшиеся от воды — это проявления воли богинь, и почему сразу же решил обратиться к ним с вопросом? — Как догадался? Наверно, интуитивно, — я пожал плечами, припоминая момент, когда вокруг меня огоньки собираться начали. — Они казались живыми и их движения были осмысленными, подчиненными цели. А в сочетании с местом — «Купальней богинь» — и временем — перед самой ночью Фрютрены?.. Чем еще они могли быть? — Я же говорил? Весь в меня! — с удовольствием заметил дед. — Предельно развитая интуиция — это у нас в крови. Я скромно согласился. Конечно, в крови. И точно весь в деда. И в папочку, как минимум, по резвости. И уж, бесспорно, в наставника. Еще кто-нибудь хочет присоединиться? Нет? Странно. На выходе из кабинета ко мне Фердинанд подошел, так что в храм летел в его обществе. Теперь, по завершении весеннего молебна, он окончательно к виду зубробуса притерпелся. Бровью не ведет, когда в него усаживается. Там скорее такое королевское достоинство присутствует, какое обычно разве что у породистых холеных домашних котиков наблюдается. Чувствую, был бы у господина главного священника хвост, он бы его также величественно раскладывал. Встретивший меня Зам, поклонившись в знак приветствия, тихим голосом предупредил: — Глава храма, госпожа Розмайн ожидает вас в ваших покоях. — В покоях или?.. — Или. Господин Лазафам распорядился принести легкие закуски и подал чай. — Ясно, я сейчас подойду. Получив доступ к моей потайной комнате и разрешение посещать ее в любое время, Розмайн еще перед началом Зимнего общения оценила ее удобство и уединенность. Но раз Зам специально уточнил, что меня ожидают, значит, стоит зайти. Интересно, нас какие-нибудь проблемы ждут, ей просто пообниматься хочется или поделиться чем-нибудь интересным? Вкрадчивый голос Фердинанда прервал мою задумчивость: — Могу ли я присоединиться к вашему разговору, Вильфрид? — Полагаю, вы можете. В роли дуэньи главный священник смотрелся… специфически. И особенно пикантным был тот факт, что он мог исполнять эту обязанность как по отношению к Розмайн, так и ко мне. Но ладно, мне в общем-то не жалко. А если я не ошибся в своих предположениях и речь все-таки об обнимашках пойдет, так он первый с места преступления ретируется, чтобы под перекрестный огонь не попасть: как я успел заметить, к неприкосновенности своего личного пространства господин Фердинанд относится крайне трепетно, и от гиперконтактной Розмайн ему уже пару раз прилетало. — Ой, Вильфрид! — сразу же оживилась Розмайн при нашем появлении, откладывая в сторону книгу. Правда, заметив Фердинанда, как-то даже назад дернулась. Как будто его появление нарушило ее планы. Неужели действительно обниматься собиралась? Впрочем, в себя она пришла также быстро, так что поприветствовала наставника тоном отличницы: — Добрый день, господин Фердинанд. Как неожиданно и приятно встретиться в столь… Тут она замялась, обводя стены моей потайной комнаты красноречивым взглядом, не в силах подобрать достойного определения. Пришлось помочь: — Уютной и непринужденной обстановке? Ну да, сам не похвалишь — никто не похвалит. А ведь я в интерьер всю душу вложил! — Ну да. Точно. Спасибо, Вильфрид. — Ты что-то хотела? Мне Зам передал, что ты меня ждешь. — А, да! Представляешь, сегодня я была в мастерской…. Иоганн закончил работу над литерами, и остальные мои гуттенберги также постарались, так что теперь мы можем набирать текст гораздо быстрее. Я уже выбрала историю, которую мы будем печатать… — И что же это за история? — встрял Фердинанд, нахмурившись. Весь его вид выражал недоверие литературным вкусом Розмайн, и я не мог винить его за это: после фиаско с адаптацией Золушки (несчастную сказку и ее создательницу безжалостные критики в лице отдельно взятого главного священника разнесли в пух и прах, а тот вариант, который вышел из-под его пера в конечном итоге, имел настолько мало общего с оригинальной светлой и доброй историей (начиная от смены жанра с детской сказки со счастливым концом на поучительную трагедию для взрослых), что Розмайн сама отказалась от идеи печатать это. — Вот! — нам (скорее мне) торжественно вручили рукописный текст коротенького рассказа. И пока я бегло проглядывал страницы, она вслух поясняла концепцию: — Это одна из историй, которые мне удалось собрать в детской комнате. Среди них было несколько о рыцарях, и мы собираемся в будущем сделать сборник историй, посвященных рыцарям, выпустив его одной книгой. Посоветовавшись с Гилом и остальными, я выбрала историю со счастливым концом. В ней рыцарь охотился на магического зверя, чтобы затем подарить добытый магический камень своей возлюбленной. Но, вспомнив о нашем разговоре, Вильфрид, я решила перед началом печати уточнить у тебя, все ли будет в порядке. — Молодец, — неосознанно я потянулся, чтобы погладить ее по голове, но, когда заметил движение, остановить его так, чтобы это смотрелось естественно, было уже невозможно. Впрочем, Розмайн не имела ничего против такой похвалы, а посторонних в моей тайной комнате не было. — Очень правильное решение. Правда, сам я в силу нежного возраста недостаточно подкован в теме развлекательной литературы, так что предлагаю доверить оценку эксперту. С легким поклоном я передал Фердинанду листы, которые тот принял воистину с королевским достоинством. А пока он ознакомлялся с рассказом, Розмайн нашла другую тему для разговора. — Ой, Вильфрид, я же хотела еще похвас… кхм, новый портрет «На качелях» тебе показать. Вильма его этим утром дописала. Мы подумали потом что-то подобное и в том, другом, варианте изобразить. Ну вот как ты тогда предложил, помнишь? В сумерках, с живописно расставленными свечами… Вот только чуть-чуть еще тепла подождем. Чтобы листва стала попышнее и трава подросла. — В крайнем случае всегда можно посохом Фрютрены воспользоваться. Сухой кашель со стороны Фердинанда как бы намекнул на его неудовольствие по поводу нецелевого использования божественных артефактов. Ну или ему отсутствие внимания с нашей стороны не понравилось. — Да-да, господин Фердинанд? Вы уже закончили с ознакомлением? Каков будет вердикт? — Для пробной печати подойдет. Тон наставника был далек от восхищенного. Меня рассказ также не зацепил, но я списал это на излишнюю пресыщенность развлекательной литературой. В прошлой жизни я приключенческие книги десятками глотал, а творчество Розмайн даже до сказок Шарля Перро или братьев Гримм не дотягивало. С другой стороны, нельзя же ожидать слишком многого от адаптации местного фольклора, к тому же пересказанного семи-восьмилетним ребенком? Получив одобрение, пускай несколько прохладное, Розмайн повеселела и уже более уверенно повторила предложение полюбоваться на новый шедевр Вильмы. В отличие от того, что я помнил, Розмайн на холсте напоминала ангелочка в окружении цветов. Кокетливый наклон головы, блестящие глазки, чуть лукавая полуулыбка, нежный румянец на щечках… — Все-таки у меня невероятно милая невеста, верно же, господин Фердинанд? — Допустим. Тебе не кажется, что ее выражение лица слишком… довольное? — А вам не кажется, что приятнее радовать того, кто умеет искренне и отрыто радоваться, чем того, кто при любых обстоятельствах будет «держать лицо»? В какой-то мере, в числе прочего это и вопрос обоюдного доверия. — Возможно. А пока мой наставник подвис, обдумывая подобную смелую мысль, мы с удовольствием еще раз обсудили и восхитительные ощущения, которые возникают, когда на качелях качаешься, и мастерство Вильмы, и ажиотаж, который мой подарок среди приютских детишек произвел. Взрослые-то еще держали себя в руках (разве что Юстокс предмет своего вожделения откровенно жадным взглядом практически облизал), а вот детки завидовали. — И я подумала, может быть не сейчас, попозже, мне у Инго более простенький вариант для них заказать? Чтобы в качестве поощрения отдельных особенно отличившихся разрешением немного покачаться премировать? Разместим их на площадке рядом с приютом, места-то там полно. — Почему бы и нет? Только, как ты и сказала, не сразу. Иначе статус элитарности слетит. Тут чем дольше не допускать, тем выше ценность награды будет. Скажем, ближе к осени. У меня еще одна идея есть, но я ею потом поделюсь: сейчас она еще слишком сырая. Как ни странно, данное провокационное утверждение прошло мимо внимания Фердинанда. Вежливо попрощавшись, Розмайн засобиралась в мастерскую: ей не терпелось опробовать новый метод печати в деле. Но когда я решил последовать ее примеру и откланяться (из своей тайной комнаты, между прочим!), Фердинанд ожил и попросил уделить ему еще немного времени, чем несказанно заинтриговал. Конечно, он всегда был склонен разводить церемонии, но в этот раз что-то в тоне наставника намекало на особый случай. А потому, кивком подтвердив свое согласие на продолжение беседы, я поудобнее устроился в кресле, приготовившись внимать. — Я долго думал и решил, что наши отношения пора перевести на следующий уровень. Я замер, пытаясь удержать лицо, но тон, которым это было сказано, да и сам смысл… второй, наверное, ведь не мог он серьезно предлагать ребенку и племяннику то, о чем бы сразу подумал человек, испорченный интернетом? Тьфу на вас, пошлые мысли! Но если не этот, то о каком еще «следующем уровне» могла идти речь. Впрочем, пока я мысленно суслика изображал, это чудо риторики продолжило распинаться, и постепенно смысл высказанного предложения прояснился. Причем был настолько фантастическим, невероятным, невозможным… В общем, приняв во внимание мои успехи в сжатии, в вопросах веры и прочих, более мелких вещах, вроде дрессировки Розмайн, Ангелики и дедушки, меня признали достойным того, чтобы сократить дистанцию, перейдя от отношений типа «учитель-ученик» к отношениям типа родственно-дружеских с уклоном в общность интересов и духовное родство. Я сейчас заумно объясняю? Тогда представьте себе, как именно это из уст самого Фердинанда звучало? Черт ногу сломит, пытаясь в хитросплетениях его словес закопанный смысл найти. Но если отставить шутки в сторону, я проникся. Честно. Потому что для человека такого склада характера, как у Фердинанда, это нереальный прогресс. Просто «раз-два и в дамки». Я рассчитывал достигнуть чего-то подобного минимум к моменту поступления в дворянскую академию. Ну вроде как из-под крылышка наставника в большой мир выпорхнули, и можно отношение к подопечным поменять. Возможно. Если будет продемонстрировано исключительно примерное поведение. Или, что казалось более вероятным, после завершения обучения в академии. Тогда я бы получил местный аналог аттестата зрелости, а с ним и подобающее обращение. И вдруг вот так просто, когда ничего не предвещало? Не иначе в лесу неподалеку кто-то крупный сдох. Какой-нибудь зельбелахен, не меньше. Но времени расслабляться не было: не дав паузе опасно затянуться (кто его знает, что мой мнительный и обидчивый котик еще себе надумать успеет?), я с признательной улыбкой принял щедрое предложение, тут же закрепив его неформальным обращением. Причем с другой стороны никаких изменений не предполагалось: как он мне раньше тыкал, так и будет продолжать. Но теперь получается, что меня сильно выделили перед Розмайн? И да, согласен, что по сравнению с вдумчивым, последовательным и сдержанным племянником она сильно проигрывает, но со стороны разница в обращении может смотреться неоднозначно. Хотя всегда можно на церковную иерархию списать. Отношения главы храма и главного священника, разумеется, будут отличаться от отношений между главным священником и синей священницей — главой приюта, какой бы там святой она ни была. А Фердинанд, как мы прекрасно помним, тот еще формалист и буквоед. А значит, все логично и обоснованно. Мне же с невестой миловаться не возбраняется. Посмотрел бы я на того, кто попробовал бы запретить! Ха. Его бы с трех сторон запинали — моей, невесты и Фердинанда. Потому что в случае (боги упаси) расторжения помолвки он тут же станет первым и основным кандидатом на вакантное место. Следующим утром я изменил обыкновению и вместо тренировочной площадки направился к комнате перемещений. Дедушка был извещен. Более того, он также пришел сюда, чтобы вместе с остальными проводить Ангелику. Та отбывала в академию для переэкзаменовки. Как всегда невозмутимая и сосредоточенная, она казалась истинным воплощением рыцаря. Надежной и профессиональной. — Ты не волнуешься, Ангелика? — в отличие от своего рыцаря сопровождения, Розмайн совсем не выглядела уверенной. Решив дополнительно замотивировать ученицу, она напомнила об ожидаемой в случае успеха награде: — Как только ты успешно сдашь все экзамены, я исполню свою часть обещания и подарю магическую силу твоему мечу. — Спасибо, госпожа Розмайн. Я уверена, что все пройдет хорошо. Методы членов комитета по повышению оценок Ангелики невероятно эффективны. Из уст самой Ангелики данный комплимент звучал как-то странно, вот только девочку это нисколько не смутило. Коротко попрощавшись, она шагнула в портальный круг и исчезла из виду во вспышке черно-золотых искорок. — Теперь переходим к операции с письмом? — проследив за удаляющимися фигурами Розмайн и ее свиты, нарушил молчание Фердинанд. — Давно пора, — тут же откликнулся Бонифаций. Именно ему, как самому быстрому рыцарю ордена, была отведена роль проследить за полетом магического письма. — Только наблюдение, Бонифаций, — еще раз напомнил Фердинанд. — Никаких резкий действий, ничего, что могло бы насторожить адресата и его покровителя. Узнать, что требовалось, и вернуться. Было видно, что с куда большим удовольствием он отправил бы с поручением Экхарта или полетел сам, вот только разница в скорости в первом случае и нежелание оставлять меня без присмотра во втором убирали эти варианты из уравнения. Точкой отправления был назначен храм. Конечно, отследить ее было сложно и затратно в плане ресурсов, но возможно. А давать потенциальному врагу дополнительную информацию к размышлению мы не собирались. Сейчас же легенда была таковой: маленький мальчик после назначения на ответственную должность долгое время входил в дела, разгребая их по мере важности, так что до оставшейся от прошлого главы храма неотвеченной корреспонденции руки у него дошли только сейчас. Логично и не подкопаешься. — Мне дать тебе благословение, дедушка? — с видом ангелочка спросил я, и дед растаял. — Конечно, внучик, — проворковал он. — Ты ж мой умничка. Кивнув, я достал кольца с разными атрибутами и, по мере надобности меняя их, последовательно обратился с просьбами к Шуцерии (для увеличения скорости и защиты), Штейфериз и Ордшнелли (для увеличения скорости), Анхалтунг (чтобы не сбился в пути), Шлагциль (чтобы преследование цели прошло успешно), Зехвайту (чтобы не подвело зрение), Дрефангуа (чтобы тот выбирал исключительно подходящее время), Дольтсецен (чтобы ему хватило терпения воздержаться от скоропалительных действий), Феафюремеа (чтобы держать голову холодной и чувства под контролем), Фербергену (чтобы визит дедушки остался незамеченным), Хаосфлиену (для защиты от несчастий и неудач), Грайфеншан (добавить удачи в целом) и Глюклитату (удачи в прохождении испытания). С каждым последующим благословением дед все больше надувался от гордости, проникаясь важностью возложенной на него миссии, и когда я наконец объявил о том, что череда благословений завершена, торжественно заверил нас, что справится в лучшем виде и в кратчайшие сроки. — Тогда, я полагаю, главе храма стоит запечатать конверт, — церемонно заметил Фердинанд, доставая шкатулку, в которой хранилось письмо. — Бонифаций, приготовься. — Есть! Так как мы находились во внутреннем храмовом саду, то могли не опасаться нескромных взглядов. Крылатый лев дедушки возник из воздуха, и старый рыцарь одним прыжком взлетел в седло, готовый взвиться в воздух в любой момент. Я же принял из рук наставника исписанный изысканным почерком пергамент. Расплывчато-обтекаемый ответ, где я в самых общих выражениях информировал некую леди о том, что адресат, к которому она обращалась, поднялся по высокой лестнице, а потому не в силах ответить на ее письмо, был написан заранее. В процессе составления текста ответного письма мы извели несколько черновиков, пока не остановились на удовлетворившем всех варианте. Теперь же все, что оставалось — вложить письмо в конверт. И стоило мне сделать это, как через надетое на палец кольцо к бумаге потекла магическая сила. Зарядившись, артефакт обернулся белой светящейся птицей, почти полностью повторяющей обликом ордоннанц, и, расправив крылья, взлетел, мгновенно набрав серьезную скорость, вот только лев деда, усиленный моими молитвами, не отставал. — Еще один урок магии? — безэмоционально спросил Фердинанд, провожая его задумчивым взглядом. — Да, пожалуй. Без дальнейших уточнений мы двинулись к моим покоям, где в потайной комнате (или кабинете-лаборатории, как я чаще ее именовал) плодотворно провели следующие несколько часов. И лишь приглушенный амулетом передачи голос Зама отвлек нас от увлекательного процесса создания звуковоспроизводящего артефакта. Его я задумал с прицелом порадовать невесту новым подарком, логически связанным с уже подаренными качелями. Фердинанд, выслушав объяснение, смерил меня сложным взглядом, который я расшифровал как «неймется же некоторым, но ладно, лишь бы ко мне не привязывались». Это он еще не знает, что… впрочем, пока рано все карты раскрывать. Пусть сначала действующий прототип разработает, чтобы качество звука было на высоте, громкость подходящая подобрана и список потребных ингредиентов оптимизирован. Дед встретил наше появление сенсационным разоблачением: — Это гиб Герлах, — заявил он, воинственно встопорщив усы. То обстоятельство, что ему не позволили сразу же произвести арест агента вражеского влияния, подействовало на старого вояку, как красная тряпка на быка. Не зря, ой не зря я о даровании ему терпения и выдержки молитвы вознес. — Удавить бы паршивца, но не за что пока. — И не ко времени, — согласился Фердинанд. — Не тогда, когда у нас собрание герцогов на носу. Особенно с учетом последних изменений влияния в герцогской семье Аренсбаха. — Но все-таки странно как-то, вам не кажется? За год из третьей жены в первую, а никто не задается вопросом, как так одновременно и скоропостижно остальные преставились. — Это внутренние дела герцогской семьи Аренсбаха. Если ауба все устраивает, вмешаться может разве что королевская семья, которая в отсутствие Грутрисхайта сильно ограничена в своих возможностях. — Я только так и не понял, зачем тогда было письмо отсылать? Только чтобы Герлаха вычислить? Так меня спросили бы, я бы и до полета среди мутных дворян его имя первым назвал. Любитель тонких провокаций, скрытых манипуляций и красивых многоходовок поморщился, но пояснил: — Мы собирали доказательную базу и обоснование последующей проверки обручем истины, которую, если Георгина проигнорирует провокацию с письмом, проведем после подведения итогов собрания герцогов. Гибы, в числе прочих дворян, на это время также прибывают в столицу, так что нам не придется предпринимать демаскирующего перемещения рыцарского ордена для ареста подозреваемого, а значит риск насторожить прочих агентов вражеского влияния будет сведен к минимуму. Хотя впечатленным дед не выглядел, но прозвучавшее объяснение к сведению принял. И так как по данному вопросу в ближайшее время мы ничего предпринимать не планировали, предпочел перевести разговор на что-нибудь более интересное. — Уже жду не дождусь собрания герцогов. Мечтательные нотки в голосе дедушки заставили Фердинанда смерить его подозрительным взглядом, а меня расплыться в довольной и довольно шкодливой ухмылке. Ну да, сейчас дорогому наставнику можно было только посочувствовать. Раздвоиться, как и Лампрехт, он не мог, а потому был поставлен перед нелегким выбором: бросить на произвол судьбы меня или Сильвестра. И после сложных внутренних терзаний, скрепя сердце, выбор был сделан в пользу ауба. В смысле, что ему веры совсем нет, а мы с дедушкой вроде как будем привязаны к замку и комнате восполнения основания герцогства, так что чисто гипотетически будем лишены любой возможности распоясаться и в отрыв уйти. Не то, чтобы я собирался какую-нибудь особенную каверзу провернуть. Все-таки взрослый человек и понимаю, когда можно развлекаться, а когда нужно собраться и пахать без дураков. Дедушка также ничего плохого не имел. Ему просто хотелось подольше в обществе любимых внучков оставаться. Мы же, получается, из всей герцогской семьи втроем в замке безвылазно сидеть будем. С утра до вечера в обществе друг друга — я, дедушка и Розмайн. Идиллия, не иначе.
