Радужная Роза

Чужое состояние заметно за несколько метров: стоит заприметить знакомую фигуру как тело напрягается мгновенно, чувствуя передаваемое по цепочке беспокойство, и Фремине даже побаивается находиться рядом. Хочет помочь, но нет той тонкой нитки смелости, за которую легко ухватиться и сделать желаемое в порыве. Но они ведь семья? Родные, самые близкие люди друг другу, а юноша поклялся всегда помогать семье. Сейчас они втроем. Правда, Линетт собирается уходить в режим "сна" — по ее словам, — а значит, за обеденным столом в злобной тишине останутся только эти двое. — Лини? — тихое, неуверенное и дрожащее голосом звучит внезапно для себя. Как-то поспешил, — Как справились сегодня с приказом? — лживый интерес, чтобы сбить неудачную попытку. И он снова видит это. — Линетт сказала, что сделает сама, представляешь! А меня, как брошенку, оставила сторожить такой же одинокий ствол дуба. Мне было так грустно и больно, от такого наглющего предательства! — улыбка ползет на лице, становясь привычной для тех, кто видит иллюзиониста на улице и представлениях. И Фремине старается подражать ему, криво поднимая кончики губ, надеясь, что у него получается. — Но задание успешно сделано, можно не переживать, — легко пожимая плечами, Лини скучающе скрипит вилкой по тарелке, дополняя новыми рассказами сегодняшний ужин. Юноша недоверчиво косится на брата, снова чувствуя необъяснимое напряжение от странно-веселого лица напротив, и стоит ему задуматься, как над ухом щелкают пальцами, пугая. — У тебя все хорошо? — Лини треплет по волосам, оказываясь практически за спиной, загадочным образом оставляя в прядях над ухом маленький бутон радужной розы. — Да, сойдет, — вранье. — Но если что — ты говори. Знаешь же, что помогу, — в ответ ему коротко кивают, опуская плечи. Теперь Фремине сидит здесь один, как обычно, в уютном одиночестве, перебирая беспокойные мысли. Не знает: нужно ли, стоит ли оно того, но уже поздно — ушел. Может, чуть позже, когда весь дом притихнет в лунном свете, замолкая до рассвета. Цепляясь за переживания чужого состояния, мальчишка, с трудом пересиливая себя и свои испуганные глаза, хватает брата за руку около его же комнаты, выловив того после душа. В пижамах оба, под тусклым-тусклым свечением где-то на первом этаже, стоят здесь, непонимающе моргая друг другу. Необходимо срочно что-то произнести. — …Я просто хотел сказать, — хочется замолчать и убежать туда, где никто его не найдет. Но вместо этого, расслабляясь под покровом темноты, где никто их не видит, Фремине льнет ближе, обнимая за талию и опуская голову на чужое плечо, — Ну, тебе необязательно так делать при мне и Линетт. — Ох, я вовсе не понимаю, что мне хотят сказать... Как "так"? — но в ответ располагает руки на шее мальчишки, принуждая поднять голову. Вот опять он стыдливо уводит взгляд! — Я же вижу, что с тобой что-то не то, — Фремине ощущает мгновенное напряжение, но не свое, — Тебе необязательно всегда держать образ смелого и бесстрашного, а если тебя что-то тревожит — не молчи. Ты можешь рассказать нам, знаешь же, мы поддержим и поможем. О тебе никто плохо думать не будет, если ты чуть-чуть дашь себе открыться, понимаешь? — легкий и утешительный поцелуй в краюшек губ, с кучей неуверенности, быстро прекращается, пока мальчишка пугается мрачному лицу иллюзиониста. — Не лезь туда, куда не просят, — как гром среди ясного неба: звонкое и недоброе. — Но ты постоянно улыбаешься через силу! Я же вижу! — шепчет, не позволяя себе быть громче, — Ты всегда так делаешь, Лини, а мне страшно и больно на тебя смотреть, — они уже не обнимают друг друга, отстранившись из-за необъяснимой тяжести; в глаза напротив всматриваться трудно, но Фремине топчет свой страх ради брата, который бесчувственно пялится в пол. — Мои проблемы, а не ваши, — тон голоса, подобен разъяренному "Отцу" во время очередных наказаний и мальчишка до безумия хочет шагнуть назад, но стоит как прикованный, — Мне не нужна ваша помощь — я умею справляться с жизнью самостоятельно. — Я хочу помочь тебе, ты все делаешь для нас, а сам не принимаешь ничего! Лини, тебе хуже будет, ты не маленький ребенок, должен ведь понять. — А ты — да, и твоя роль в этом доме не мешать мне, — это не похоже на какой-то из фокусов, но Фремине не успевает даже моргнуть как дверь напротив с грохотом закрывается почти что перед носом. Исчез. Неприятно и обидно.

***

Они не общаются почти неделю, но перекидываются словами в исключительно важных случаях: на переговорах по обсуждению приказов. И даже тогда, незримым для других стеклышком, между ними витает больно-колющее, полное досады, чувство. Фремине не решается обсуждать, помогать и пытаться заговорить наедине снова, полагаясь на то, что со временем все утихнет. Но прятаться продолжает, высказывая недовольство ромарину и водорослям под тусклый свет люминесцентных ракушек. А работа за механизмами не идет: мысли растворяются вмиг, уходя в гнетущее переживание за близкого и ему остается бесцельно глядеть в темное окно, на мелко мерцающие звезды. Сердце, как от кофе, стучит быстро и громко, по-неприятному туго, мешая ровно дышать — страшно. Пугливость и чрезмерная уязвимость никогда не играли на руку, давая только поводы для осознания того, насколько собственная слабость мешает. И кажется, что иметь какой-либо связи больше не хотят; и страшно, что не заговорят никогда, оставив те слова последними между ними в такой глупой ссоре. И вот они снова втроем на площади города, в элитном здании отеля, дающие приватное выступление для каких-то значимых особ и их кучки друзей — Фремине не интересовался ими, но пришел сюда ради тех, о ком готов заботиться и поддерживать. От скопления людей прячется, предпочитая сидеть в обнимку с Пéром за кулисами их сцены, выглядывая между щелок увесистой ткани на два знакомых силуэта. И к вечеру, когда большая часть людей с овациями вновь провожает двух иллюзионистов, мальчишка помогает собрать реквизит обратно по местам, слушая монотонный голос Линетт. Им пора уходить, но Пер, как главный член семьи, теряется в неведомом количестве коробок, отложенных в сторону кладовки этого отеля. Беспокойство накрывает мгновенно — он не уйдет отсюда без своего любимчика. А на глаза, внезапно, попадается знакомая карта, красиво обрамленная красными узорами, одиноко лежащая на одной из коробок. Забыл? Поддевая пальцами реквизит, изображение на нем удивляет: милый рисунок собственного заводного Пéра. — Потерял? — и в груди сжимается всё так позорно, что обернуться назад получается не сразу. Не ожидал. Снова наедине, снова в тусклом помещении, только меняется одно: механическая игрушка в руках иллюзиониста, нерешительно протягивающего ее владельцу. Отказаться от принесенной вещи сродни преступлению, и мальчишка забирает Пéра к себе, обнимая одной рукой. — Спасибо… — едва слышное растворяется в полутьме, но собеседник прекрасно слышит, коротко кивая. Пора идти — их наверняка давно заждалась Линетт, как всегда, злобно стукая подошвой и нервно поглядывая на часы. Собираясь на выход, собственную руку осторожно берут за ладонь, позабытым жестом переплетая пальцы, а глаза сразу смотрят в сторону иллюзиониста, в его улыбающееся лицо. Но не такое, каким привычно было бы видеть; а уставшее, с совсем-совсем легкой улыбкой, и такой искренней и тоже по-своему усталой. Только брови надломлены в сожалении. — Мы сможем поговорить чуточку позже? — Лини даже звучит по-другому. А в ответ Фремине только крепче сжимает ладонь, вытягивая уголки губ точно также. И ему даже не нужно подражать.

***

"Чуточку позже" оказывается ближе к полуночи, в темной комнате и теплым одеялом сверху. Молчат оба подолгу, пока Лини нежно водит пальцем по чужой груди, лежа в обнимку с юношей, пристроив голову тому на плечо, и слушая ритмичное биение сердца. — У меня рука затекает, — прерывая тишину, Фремине ерзает под чужим телом, вызволяя руку в более удобное положение. И слышно глухое извинение, но никак не относящееся к только что сказанному, взволнованным голосом продолжающее что-то лепетать. Фремине осторожно касается чужих волос, с нежностью пропуская пряди между пальцев, успокаивая. Он понимает всё без слов, посему Лини не обязательно распинываться в сказанном, которое никак не свяжется в привычную лесть, оставаясь нервными обрывками фраз. Он такой непривычный, что страшно обнимать, мягко целуя в макушку, пока ладонь иллюзиониста сжимает чужую. — Ты действительно многое для нас делаешь, но тебе правда не стоит тянуть всё на себе, ручаясь за каждую мелочь. Я знаю, что прошлые приказы ты скрыл от нас и занялся ими самостоятельно, поэтому пришлось просить Линетт тебя отгородить от них, — мягкий и тихий голос Фремине ощущается убаюкивающе. — Дай-ка угадаю: это по этой причине она оставила меня сторожить деревцо? — и в ответ получает наигранно-виноватый кивок, который только чувствуется телом, но не виден глазами. Отчасти приятно получать заботу, которая для Лини все еще остается чем-то неземным и странным, но они оба пытаются давать друг другу то, что раньше казалось невозможным. А завтра всё будет спокойнее, кто-то снова вернется в привычный образ, — конечно же стараясь прислушиваться к словам Фремине, — а сам юноша все так же тихонько наблюдает со стороны; просит помощи у Линетт запереть братца дома, и самостоятельно выполняет то, на что осмелиться одному было бы страшно. Но ради семьи — не жалко. Посиделки в комнате мальчишки стали чаще: Лини заглядывает почти каждый вечер, притаскивая что-то из занятных механизмов или просто какую-нибудь закуску из морепродуктов и, Святые Архонты, обязательно эту радужную розу, если не маленький букетик. А еще эти хитро-виноватые глаза, смотрящие Фремине почти в душу каждый раз, стоит ему заподозрить чье-то волнение и беспокойство, снова скрываемое ото всех. И наигранная обидчивость быстро вынуждает заговорить о проблеме.