пока спит время

Когда Каминари попадает в первую десятку, он долго не верит своим глазам. Он бестолковый, ему так далеко до их золотого трио, и он уж точно не заслуживает места в топе. Но письмо в его руках сообщает: он новый номер десять. Вот настолько хорошо он старается. Он уже много раз бывал на геройских мероприятиях. Что уж там, когда Мидория, Тодороки и Бакуго вошли в рейтинг, поддержать их пришёл весь класс. Тогда Каминари и мечтать не смел хотя бы немного их догнать. Однако его новый номер означает и то, что к нему будут прикованы все взгляды в этот день. А ещё — что Ястреб, откатившийся до пятого места, тоже будет там.

***

Каминари видел фотографии. Крылья Ястреба теперь навеки обожжённые, они всё ещё работают, но перья больше чёрные, чем алые. Каминари всё равно обмирает, когда видит их в зале. Он смотрит слишком долго, и обладатель крыльев оборачивается, кажется, ощущая взгляд спиной.

***

Каминари точно держится лучше, чем Ястреб. Ястреб пытается поздороваться, но Каминари не меняется в лице, а затем молча отворачивается. Это бьёт неожиданно сильно. Они всё равно связаны, Каминари всё равно ему дорог. Ястреб понимает его мысль, но от этого менее больно не становится. Даби больше не на свободе, но они оба осознают риски. Ястреб очень хочет хотя бы поговорить с ним. Хотя бы обсудить. Попросить прощения за то, что не защитил его, и поблагодарить за то, что Каминари не убил его разрядом, пожертвовав собственной рукой ради этого. Через неделю после объявления новых рейтингов он пишет своё письмо.

***

Каминари смотрит на иконку запечатанного конверта и нервно постукивает пальцем по столу рядом с мышкой. Это не первый раз, когда Ястреб пытается связаться с ним. Каминари страшно волевой. Он очень сильный. Но он ничего не может с собой поделать, он читал те несколько сообщений и теперь со вздохом открывает письмо. Оно длинное и подробное, и начинается с плохой сентиментальной истории о том, как пять лет назад в больнице Ястреб хотел передать ему записку, но его сразу же отвлекли, и клочок бумаги потерялся в больничных одеялах. Каминари всегда думал, он предназначался кому-то другому. «Спасибо. Я поправляюсь», — всё, что Ястреб успел нацарапать выпрошенным у медсестёр карандашом. Каминари так и не смог избавиться от той записки и хранит её в отдельном конверте, потому что это первое, что он услышал от Ястреба после всего. Потом на него ситуативно только падали перья и потерянные ручки. Однажды он уже допустил ошибку, вставив в ухо серьгу с пером. Но отказаться от привычки он не в силах, и теперь всё равно носит одно из них. На длинной цепочке, глубоко под одеждой, никому никогда не показывая. Это просто его мотивация в каком-то роде. То, что до сих пор толкает его вперёд. Напоминание о том, ради чего, ради кого он из кожи вон лезет. Даже когда он засыпал на ходу, даже когда горел от касаний Шинсо — прежде чем лечь с ним в постель или хотя бы раздеться, он снимал цепочку и убирал подальше. Шинсо никогда не подглядывал. Снимая кого-то в баре, он не раздевается и не приводит их домой. Не едет к ним. У него ощущение, что в его груди просто дыра по форме этого пера, и никакие барные интрижки не способны её заполнить. Когда-то он думал, что ему в каком-то смысле повезло. Говорить на одном языке, быть в одной стране со своим соулмейтом. Шинсо не мог таким похвастаться. Но он быстро понял, что их связь — проклятие, а не благословение. То, что никогда не позволит им быть вместе. И вот теперь, смирившись, повзрослев и преуспев, он больными глазами бегает по строчкам письма. Очень откровенного, отчаянного и, если честно, вообще не осторожного. Ястреб пишет о том, что даже не знает его толком, но его раздирает от чувства вины. О том, что поступок Каминари — поступок настоящего героя, гораздо лучшего, чем он сам. О том, что гордится отметками на коже и гордится их знакомством, и хотел бы узнать его лучше. Хотя бы ненадолго. Каминари практически снова слышит голос Даби: он врёт, врёт, врёт обо всём. Он сутулится, впиваясь пальцами в собственные волосы, и отчаянно бормочет: — Не хочу тебя слышать. Не хочу. Тебя здесь нет, никогда больше не должно быть. Отчаянная мольба о прощении в конце письма выбивает его из колеи — он ни дня в своей жизни Ястреба не винил. И за все эти годы он ясно выучил: им нельзя даже парой слов перекинуться. Но он просто не может сразу и чётко сказать «нет» их связи и молча удалить письмо. Это откровенное чувство вины, совершенно незаслуженное, просто разрывает ему сердце, и он отвечает, не успев задуматься. Ты не виноват И тут же следующим письмом: Виноват психопат, который это сделал, и я — потому что не был осторожен. Не ты Ястреб отвечает через минуту, а Каминари кусает губы и проклинает себя. Он попался, потому что они уже ведут переписку. ты не виноват ни в чём тоже, серьёзно, парень, тебя похитили за серёжку, в какой вселенной это нормально и ты виноват в этом У Каминари слегка горят щёки. Он не думал, что Ястреб разглядел тогда, что именно выдрал из его уха Даби. Ему необъяснимо легко. А казалось, должно быть наоборот. Они не обязаны быть вместе, связь не даёт никаких неприятных побочек, если отказаться от неё. Но даже просто говорить с тем, с кем она есть… так хорошо. И он помнит это чувство. Даже тогда, на крыше — он почувствовал такое странное спокойствие, коснувшись Ястреба. Даже зная, что сейчас должен попытаться не убить его. Связь — это око бури. Вокруг может происходить что угодно. Они так и продолжают какое-то время выяснять, кто виноват, а кто нет, и Ястреб пишет, что серёжка была классной идеей, и что он понимает, как Каминари так быстро поднялся до первой десятки — а потом он вместо очередной реплики просит о встрече. Отчаянно, забывая о знаках препинания. Каминари так долго гипнотизирует экран лэптопа, что получает ещё одно короткое, более сдержанное письмо. я просто хочу попытаться узнать тебя лучше. мы будем осторожны И Каминари не знает, как ему отказать. Его разрывает, дёргает из стороны в сторону противоречивыми аргументами, и он торгуется с собой, даже понимая, насколько это жалко. Он должен отказаться, а не идти на сделку с совестью, ставя жизни обоих под угрозу. Это слишком опасно. Но… он уже не беспомощный школьник. Но риск этот не оправдан. Не оправдывается ли он тем, что Ястребу это нужно? В итоге Каминари как-то жалко спрашивает: Откуда я знаю, что это вообще ты? спроси токоями, господи Знал бы Каминари, что именно он станет тем, кто противится этим отношениям — тогда, в свои шестнадцать. Не поверил бы ни за что. Спрашивать Токоями кажется ему большой глупостью — один только вопрос сразу поставит того в известность. Он снова договаривается с собой, бросая Ястребу свой скайп. Сердце колотится, как бешеное, когда Каминари видит его на экране. Ястреб сидит без футболки в полумраке, от его крыльев совсем темно, он неловко машет рукой, и Каминари как во сне делает ещё одну большую глупость — тянет из-под рубашки его перо на цепочке. И в этом жесте всё, что он мог бы ему сказать. Лицо Ястреба так светлеет, что это едва можно вынести. — Это тоже очень классная идея. — Ага, — кивает Каминари. — Но сейчас я его прячу. Улыбка Ястреба на мгновение гаснет. — Я понимаю. Ты молодец. Теперь веришь, что это я? Каминари кивает. — Ага. В цвете и в натуральную величину. — А встретиться согласишься? Прошу тебя. И у него нет ни шанса, когда Ястреб говорит это вслух. Когда Каминари видит его тёплый взгляд и обаятельную улыбку. Пока он молчит, не находя сил сказать твёрдое «нет», Ястреб продолжает: — Я могу прямо сейчас прилететь. Куда скажешь. Отказаться совершенно невозможно. Он знает столько укромных мест, но прямо сейчас ни одно не приходит ему в голову. Он закрывает глаза и в итоге решает довериться Ястребу. Поверить в то, что профессионал заметит слежку, если она будет. — Прилетай ко мне. Адрес… Ястреб перебивает его: — Я знаю. У тебя есть ключи от крыши? — Там электронный замок, справлюсь без них. Он поднимается на крышу раньше времени, топчется там, нервничает и мёрзнет. Ястреб опускается почти бесшумно, только тяжёлые ботинки ударяются о покрытие. — Пойдём внутрь? Я просто не хотел привлекать внимания, мечась в поисках нужного окна. Каминари молча берёт его за руку, чтобы провести к двери на чердак в темноте, и это так... правильно. Ему сразу становится спокойнее. Будто враз исчезают все звуки. И звуки, и пронизывающий ледяной ветер на крыше, и страх. Это могло бы пугать само по себе, потому что это — ложное чувство безопасности, но пока он держит Ястреба за руку — не пугает тоже. Он обязательно обдумает это, а пока Ястреб удобнее перехватывает его руку на освещённой лестнице и улыбается: — Веди.

***

Ястреба переполняет чувствами, которых он не испытывал так давно. Может быть и вовсе никогда. Покой. Тепло. Безопасность. Отпускать ладонь Каминари ему не хочется, так что он и не отпускает. Ещё очень хочется Каминари крепко обнять, но останавливает неуместность жеста. Он осторожно опускает крылья, пока они идут к квартире. Внутри он подавляет разочарование, когда Каминари отпускает его руку, чтобы запереть дверь. Ястреб достаёт из большого кармана форменной куртки свёрток и протягивает его Каминари. На вопросительный взгляд пожимает плечами. — Тут всякая твоя мелочёвка. Каминари заглядывает под бумагу и охает. Вытягивает оттуда фотографию, на которой он с каким-то утомлённым парнем с фиолетовыми волосами. — Ох, чёрт. Спасибо! Каминари выходит на минуту и возвращается с пустой рамкой, куда немедленно вставляет фото. — Выглядит очень важным. Как умудрился посеять? — Когда переезжал в последний раз. — Часто переезжаешь? — Ага. — Твой парень? А почему один жи… Ястреб осекается. Глупый вопрос, Кейго. Каминари будто не обращает внимания; только мотает головой рассеянно. — Встречались ещё в Академии, давно. Шинсо хороший друг. Кофе? Квартирка у Каминари маленькая, и Ястреб немного радуется аскетизму обстановки. Он бы уже снёс половину вещей, будь тут беспорядок. За спиной Каминари он протискивается в кухню, кое-как усаживается на стул и с интересом начинает глазеть. Каминари такой худой. Ястреб знает, что его причуда с физической силой связана довольно условно. Руки жилистые, видно, что он сухой и тренированный, но лёгкий. Каминари ходит по своей крошечной кухне, где нет ни одной лишней салфетки, а Ястреб разглядывает эту пустую кухню, и до него медленно начинает доходить. У него не было повода задуматься об этом раньше, но он находит его сейчас. В школьные времена Каминари его погребало под тетрадками, проводами, всякой дребеденью, а после выписки из больницы он находил, ну… редкие билеты из автобуса. Ручки. Кольца пару раз. Фотографию. И всё. Картинка складывается в один момент, когда до него доходит, что Каминари просто поставил себе цель не оставлять следов. Пока он возится с кофе, Ястреб довольно громко резюмирует в почти полной тишине: — Блядь! Каминари подскакивает, едва не разливая сливки. — Чего?! — Я идиот. — Да что случилось-то? — Можно меня опять будет твоими вещами засыпать? Ты живёшь в операционной! Каминари резко мрачнеет и отворачивается к кофемашине. — В прошлый раз это плохо закончилось. У меня есть причины так жить. Ястреб замолкает, мучительно думая, как выразить свою мысль. Столько всего ему хочется сказать. О том, что он давно может за себя постоять, а Ястреб в этом поможет, и о том, что, ломая себя даже в бытовых мелочах, долго он не вытянет. В итоге он выдавливает простое: — Нельзя жить в страхе смерти. Что это за жизнь тогда вообще. Каминари снова разворачивается, ставя перед ним чашку. — Ты не боишься? Ястреб уклончиво отвечает: — Не за себя. Каминари пожимает плечами. — Справедливо и обратное. — Мы оба большие мальчики, мы можем с этим справиться. Каминари немедленно давится кофе: — Извини. — Что ты там такого вспомнил, что закашлялся? Каминари смеётся немного слишком громко, и пародирует интонации довольно точно. — «Мне не интересно трахать детей». Ястреб болезненно кривится. — Я был готов всё что угодно сказать тогда, знаешь. — То есть, тебе интересно? — Боже, Каминари. — Он вздыхает и улыбается. — Нет, не интересно. Даже будь всё проще — я бы дал тебе вырасти. И кому угодно. Почему мы вообще об этом говорим? Каминари пожимает плечами. — Ну. Это ты хотел поговорить. А общих тем, кроме того дня, у нас не то чтобы много. Да ты вырос колючим. Ястреб зеркалит жест, выдавая одну из своих самых обаятельных улыбок. — Ну, я рад, что теперь ты знаешь, что я не педофил. Ещё какое-то время они молчат. Это отнюдь не неуютная тишина. Каминари отставляет пустую чашку, и щёлкает пальцами, будто что-то вспоминая. — Я, кстати, ухо снова проколол. Но другое. — Покажи! — Каминари поворачивается, показывая большую радужную серьгу в ухе. — Класс. Я тебе ещё какую-нибудь интересную подарю. Каминари снова давится, и Ястреб понимает, почему. Пусть не сознательно, но он говорит так, будто они теперь станут часто видеться. Будто знает его вкусы. Но, если честно, немного узнаешь человека, годами находя его вещи. Каминари, кажется, думает о том же, и следующие его слова бьют Ястреба под дых. Каминари задумчиво щурится, бормоча: — А я вот не представляю, что могло бы тебе понравиться. Тебя тренировали гораздо лучше. Ястреб застывает. Это можно прочитать как обычный дружелюбный трёп, тренируют всех учеников во всех геройских академиях, но… почему-то он знает, что Каминари высказался весьма конкретно. И это спустя годы наконец даёт ему некое направление в понимании, что Даби ему нашептал. Пару секунд он даже хочет спросить, но по лицу Каминари видит, что не стоит. Он делает вид, будто не заметил, хотя они оба знают, что всё он заметил. Его тренировали. Да. И он в порядке с тем, что Каминари знает. Кто, если не он, в конце концов. Но хотел бы он рассказать ему иначе. Он не думает, что Даби лгал о чём-то. Но правду можно сказать очень по-разному. Он переключается на более привычные вещи. Спрашивает про Сотриголову, про работу, с наслаждением наблюдая, как увлечённо Каминари отвечает. Он очевидно искренне обожает геройство, видит в нём моральный компас и ориентир. Создан для него. Ястреб больше узнаёт о парне с фотографии и шумно удивляется: — Да ладно, это у Сотриголовы-то протеже! Времена меняются. — А что в этом такого… Ястреб наклоняется ближе и говорит доверительно: — Даже вы, ученики, не представляете, какой он асоциальный мудень. Каминари смотрит в ответ неожиданно холодно. — Не говори так. Он меня практически вытащил после... того дня. Ястребу немного стыдно. Он прячет это за смехом и разводит руками. — Сдаюсь, Зевс всемогущий, не испепеляй меня! Сотриголова прекрасный герой и герой во всех смыслах.

***

Каминари улыбается, но шутки про его причуду ему пока не нравятся. Ястреб всё время норовит тронуть его крылом, и в какой-то момент Каминари ловит его двумя пальцами за перо, а Ястреб отчётливо вздрагивает. Каминари секунд десять его держит, но ничего не говорит. Он знает, как работают несокрушимые крылья, но всё равно удивляется, когда Ястреб просто отпускает перо. — Оставь у себя, — говорит он. В отличие от маленького пухового пера на цепочке это — полноценное оружие. Каминари долго вертит его в руках, разглядывая следы огня на алом. Ястреб мечтательно закрывает глаза. — Боже. Я почти слышу голос Сотриголовы, который называет меня ощипанной курицей. Он очень много ругался на меня в ту пору. Каминари смеётся. — Ну, да, это то, что Айзава-сенсей делает. Ястреб перечисляет обзывательства, которые придумал для него Сотриголова, и на «безмозглом наггетсе» у Каминари начинается истерика. Такой изобретательности он от Айзавы-сенсея не ожидал, с детьми тот всё же обращается помягче. Ястреб смеётся вместе с ним. — Обожаю его. Прекрасный друг, объективно не самый социальный человек на свете. Ладно. С этим Каминари трудно спорить. Да Каминари и вовсе не хочется с ним спорить; хочется потянуть его крылья на себя и просто обмотаться ими. Их искренне тянет друг к другу. Не сексуально, не физически даже — они ищут друг в друге покой. Ястреб очевидно не спешит уходить, и когда ночь затягивается, Каминари предлагает ему остаться. Полностью осознавая, что в его конуре одна кровать, не то чтобы широкая, и даже нет дивана или запасного футона. И что это опасно, он тоже осознаёт чертовски хорошо. С другой стороны… с другой стороны, может, вдвоём безопаснее наоборот. Две пары глаз, две пары ушей, две причуды. И да, в этом есть логика, но куда больше в нём сейчас говорит спокойствие от близости мейта. Не рациональное. Слаб человек. Ястреб, конечно, не отказывается. Так мягко улыбается в ответ на предложение, что у Каминари просто что-то в груди трескается. — Я с удовольствием. В спальне он даже не пытается взять паузу, прежде чем прижать Каминари к груди, обхватив руками, едва тот укрывается. И опускает сверху крыло. Тёплую, мягкую броню. Каминари выдыхает рывком, а вдохнуть обратно забывает. Он просто не был готов. Молчит так долго, что Ястреб в какой-то момент сонно и не открывая глаз просит его дышать. Каминари немедленно слушается, но это стоит ему вообще всех усилий. Ястреб, засыпая, ещё бормочет что-то про несокрушимые крылья, но разобрать уже невозможно. И держит крепко, надёжно держит. Связь просто делает совершенно всё между ними естественным. Каминари видит его четвёртый раз в жизни. Он не чувствует, что с тем, как Ястреб его обнимает, что-то не так. Напротив — он готов так же быстро соскользнуть в сон, как это только что сделал Ястреб. Каминари успевает лишь сонно подумать, что не хочет, чтобы это заканчивалось. При этом сложно сказать, что он хотел бы быть с ним. Даже если он и был влюблён когда-то, тот день крепко переломал его. Всё, что Каминари чувствует сейчас — абсолютно не про отношения пары. Просто ему никогда не спокойно. Бог знает, когда он последний раз глубоко и крепко спал, а не подскакивал в полной готовности вместо того, чтобы медленно проснуться. Он устал. А сейчас ему хорошо. И даже если он что-то потеряет в этот момент, то вещь окажется в его квартире.

***

Каминари скидывает одеяло во сне. Под крылом тепло, почти душно. Пробуждение должно быть неловким, но оно абсолютно комфортное. Ястреб сонно целует его в затылок, обнимая поперек живота. Это должно быть ужасно стыдно, но Каминари, кажется, даже не замечает, что что-то не так. Когда Ястреб касается губами шеи, Каминари сам склоняет голову, подставляясь. И Ястреб вроде как понимает, что это лишнее, но жест ощущается таким правильным. Мелкие короткие поцелуи в основание шеи. Каминари просто лежит, не открывая глаз. Даби оставил Ястребу на память странные отношения с интимностью. Границы его личного пространства размыты до прозрачности. Даби их ломал пять лет. То, что всё это происходит между соулмейтами, делает его прикосновения даже уместными, но и без того он может посреди разговора взять человека за руку или подойти слишком близко, не понимая, что не так. Он помнит, как напрягал этим Сотриголову. С совсем незнакомыми он так не делает — спасает выучка. Он просто не должен оставлять столько следов. Но Каминари не незнакомец.

***

Поцелуи Ястреба не настойчивые и не требовательные, это не напрягает. А объятие теплое и надёжное. Открывая глаза, Каминари видит алые перья. Ему могло бы такое присниться, если бы он видел хорошие сны. Он не готов к тому, что может ждать его в этом сне, но всё же поворачивается лицом, чтобы взглянуть. Ястреб просто прижимается губами к его лбу, и Каминари обнимает его в ответ, кладёт ладонь между лопаток. Ястреб спрашивает: — Тебе надо куда-нибудь? У Каминари своё агентство, довольно маленькое и крепко сбитое, и сегодня не его смена. Он сладко потягивается. — Нет, у меня выходной. — У меня тоже. Даже просто смотреть на Ястреба приятно по-особенному. Так работает эта лотерея, а? Поразительно. Столько книг и фильмов воспевают связь, но просто невозможно представить, не ощутив это бесконечное чувство покоя и правильности происходящего. Каминари снова закрывает глаза. Тело расслабилось впервые за годы и отказывается включаться обратно. — По-моему, я не могу проснуться. Ястреб улыбается и целует его веки тоже. — Ну так поспи ещё. У Каминари рвётся совершенно детское: — Будешь здесь, когда я проснусь? Ястреб шепчет: — Конечно. В свои пятнадцать он бы душу продал за этот момент. Только теперь он наконец вспоминает, что вообще-то был влюблён, но тут же отбрасывает эту мысль. Он прекрасно понял в тот день, что за отношения Ястреба с Даби связывали, и забыл даже мечтать. Но теперь он медленно проваливается в дрёму, держа одну руку у Ястреба на плече, а вторую — между лопаток. В тепле и покое, укрытый его крылом.

***

Ястреб рассматривает лицо Каминари, пока тот спит. Острые черты, не до конца разгладившаяся складка между бровей, обветренные губы. Они встают когда за окном уже глубокий полдень. — Года три так поздно не поднимался, серьёзно, — бормочет Каминари и трёт глаза. И добавляет тише: — А не высыпался вечность. — Мне бы крылья размять, — вторит Ястреб, пытаясь вытянуть их хоть немного в ограниченном пространстве. Каминари смотрит на него через плечо. — Ну, да, здесь особо не размашешься. Но днём тебя могут заметить. Ястреб улетает, когда садится солнце. Не надолго — он возвращается с пиццей и китайской едой. Хотел бы он вообще Каминари утащить к себе. Он переехал вскоре после того, как дело Лиги было закрыто. Не хотел оставаться в квартире, где столько времени провёл с Даби. Пентхаус он занял по крылатой необходимости — ему нужно много места внутри, выход из квартиры на крышу и возможность эту самую крышу огородить. Но предложить сразу он не решается. Ему кажется, что он приручает очень пугливое животное. Он размышляет о том, насколько было бы удобнее уволочь Каминари в просторное гнездо и продолжить трепаться там, но ему не приходит в голову в самом деле его позвать. В основном Ястреб думает об этом, когда залетает к себе переодеться и взять бумажник. Следующим утром его смена, а он не хочет лишний раз подвергать риску свою дружбу с Токоями. Пижаму он берёт с собой. Каминари послушно рассказывает ему о себе. Как учился (с текущими номерами один, два и три, естественно), как был гораздо легкомысленнее, как Лига шагу ступить не давала всему их классу (особенно номеру один, боже, это было ужасно). О своих увлечениях. О своих мечтах. И рассказ его звучит чертовски странно, будто нормальная жизнь у него была только до того дня. А после — только работа, и цели, и средства. Никаких надежд, никаких звёзд. И Каминари не подчёркивает это, не говорит, наверняка даже не думает, но Ястреб не глухой и не слепой — он понимает. Чувство вины опять начинает подъедать его изнутри. Каждый из них винит в том дне себя, даже умом понимая, что виноват в этом только один человек, и он давно гниёт в Тартаре. Человек, к которому Ястреб всё ещё неравнодушен. Каминари не спрашивает, а Ястреб может говорить о том, что было между ним и Даби дальше, только как он говорил бы о стихийном бедствии: это произошло. Это было страшно, но ничего человеческого в этом нет. После того эпизода на крыше — больше не было. Со своими чувствами он постепенно разобрался. Не сказать, что пережил, и не уверен, что сможет, но не позволит им влиять больше ни на что в своей жизни. То, как он показал себя на крыше, было жалко. Он не хочет никогда больше оказаться в такой ситуации. Если бы Каминари не держался, как герой, они бы погибли там оба. И он знает, что свою калечную любовь ему ещё годы прорабатывать, но… Даби ведь тоже оставил ему крылья не по доброте душевной. Тем не менее, Ястреб даже ни разу не приходил к нему в тюрьму. Это просто не нужно — ни ему, ни Даби. Они оба знали, что наступил конец, когда сражались. Что их отношениям вообще никогда не стоило происходить, если уж говорить прямо. И несмотря на понимание… Ястреб не жалеет о том, что они у них были. Жалеет, что не уберёг Каминари. Нельзя сказать, что был счастлив хотя бы один день после крыши. А в постели Даби вообще был ласков с ним, может, пару раз после выписки. Но Ястреб не думает, что согласился бы переиграть на самом деле — всё, кроме своей роковой промашки, решения избегать Каминари вместо того, чтобы защищать его. Никто не должен страдать от его ошибок. Но ошибку по имени Даби он совершил бы снова, никаких сомнений. На них учатся, в конце концов. Да и как бы то ни было... свою задачу он выполнил. Хоть и то, что пострадал другой человек, особенно ребёнок — совершенно непростительно. Хреновый из тебя герой, Кейго. Он просто заново проживает всё это, понимая, что в сущности Каминари рассказывает только о том что было до того дня. И немного о Сотриголове и Шинсо. А Шинсо с его слов кажется по-настоящему отличным парнем. Ястреб рассеянно перебивает: — Почему вы расстались? Каминари запинается и опускает взгляд. — Проблемы с доверием. Ястреб вздыхает, обнимая крепче. — Могу тебя понять. Но вы остались друзьями, так ведь? Каминари с готовностью кивает. — Да. Лучшими. Ястреб пытается пошутить: — Он не попробует прийти разобраться со мной или вроде того? И получает взгляд, полный скепсиса. — Не припомню на нём ожогов на пол-лица. Это могло бы задеть, но это смешно, окей. Ястреб разводит руками. — Уел, что сказать. — Он не успевает затормозить. — Я бы с ним познакомился. Каминари мнётся. — Шинсо, он… не самый дружелюбный человек на свете. — Протеже Сотриголовы? Представь, что я удивлён. — А ещё у него причуда контроля разума. — Вау. Довольно… — Злодейски. Да. Не вздумай сказать вслух при нём. И это звучит слегка как обещание. Пока он такой расслабленный, Ястреб может и помечтать. Каминари в итоге проводит вечер едва ли не на его коленях, такой лёгкий, откидывается на него спиной. Если это так работает, что ему проще от касаний, пусть так. Ястребу и самому проще.

***

Пижаму Ястреб оставляет у Каминари. Сперва Каминари приходит в ужас от этой затеи. Он перья сжигает, а тут целая, мать её, пижама. — А ты спрячь, — заговорщицки шепчет Ястреб, и Каминари вроде как смиряется. Принимает риски. Будто чувство покоя и безопасности не покидает его дом вместе с Ястребом. Но потом он возвращается в пустую квартиру, видит пижаму в кресле и долго смотрит на неё. На следующий день ещё до обеда на экране Каминари высвечивается сообщение от контакта по имени Бедовый Наггетс. Комментариев к адресу нет, и Каминари просто решает: да гори оно всё огнём. Отказываться от связи было очень легко, когда он не засыпал у этого человека на руках. Вечером Каминари заезжает к себе буквально на пять минут: проверить всё и взять зубную щётку. Сердце у него колотится, как бешеное, всю дорогу он озирается, а почти дойдя по навигатору, он и вовсе теряется. Потом слышит оклик: — Эй, электрическая штука! — и дёргается, чувствуя крылья. Каминари притворно хватается за сердце. — Ты хочешь, чтобы у меня инфаркт случился! — Но ты же сам себе дефибриллятор, разве нет? — А ты сам себе жареная курица! Ястреб косится на пакет из тайского ресторана в своих руках и закатывает глаза. — Сотриголова научил тебя плохому. Тебя испортили до того, как мы смогли толком познакомиться, боже мой! — Мы и сейчас не слишком хорошо знакомы! — Ну так давай исправлять. Какой у тебя любимый фильм? — Ястреб закидывает свободную руку ему на плечи, и Каминари сутулится, замечая краем глаза, как от прохожих его закрывает крылом. Он в гражданском, но, конечно, его знают в лицо. Ястреб, будто чувствуя его беспокойство перьями, тихо говорит, не дождавшись ответа: — В следующий раз принесу тебя по воздуху. Каминари впивается пальцами в его локоть и молчит. Он понимает, что зря, потому что если их заметят, то заметят и это тоже, но ничего не может с собой поделать. Ему так хочется ещё немного этого чувства покоя и безопасности. Каминари вообще склонен к зависимостям. Поэтому Шинсо всегда отказывался использовать на нём свою причуду, когда Каминари просил об этом в постели. Он быстро подсаживается здесь, и никто не пытается его остановить. В отличие от пустоты в голове, которую оставляет причуда Шинсо, эти ощущения безопасности и тепла вполне естественны. Он отлепляется от Ястреба, только когда они оказываются внутри, и охает, едва шагнув за порог. — Ничего себе тут места. Но у тебя тоже пустовато… — Больше вещей значит исключительно, что я буду больше сбивать крыльями, так что много мне и не надо. Вон там отдыхательное гнездо, падай. Ястреб указывает рукой на угол в просторной студии, где свалены в кучу кресла-мешки, а напротив них на полу у стены стоит телевизор со втиснутой под него приставкой.

***

Каминари ухитряется сжечь геймпад. Как оказалось, в нём силён дух соревновательности, и когда Ястреб делает его подчистую пять раз подряд, Каминари пыхтит: — Да ты!.. — и искрит. Ястреб смеётся взахлёб. — Да ты опасный! У него чудом не осталось никаких моральных травм после того, как Каминари его чуть не прикончил. Он, конечно, подготовлен и не к такому, тренировался с детства, и всё же — почти странно, что он совсем не боится тока. Люди пытались покалечить его огнём, водой, землёй, металлом, бетоном, грязью, его собственными руками, клыками, когтями, щупальцами. Бояться всего ему бы жизни не хватило. Просто не так много людей действительно могли его убить, но ему не страшно. Отсмеявшись, Ястреб хвалит его: — Это был хороший разряд, очень красивый! И прицельный. Он говорил с Сотриголовой после выпуска Каминари и знает: тот сильно переживает, что ему не хватает точности, так что он боится ударить по своим и старается вообще не использовать причуду в полную силу, если рядом другие герои. Каминари закрывает лицо руками, но красные у него даже уши. — Прости. — Ну, ну, — Ястреб отнимает его ладони от лица, — мне не жалко для тебя геймпада, честное слово! — Отстань. Есть отвёртка? Каминари чинит контакты и электронику. Внешне геймпад так и остаётся подпалёным. Остаётся таким на долгих полгода, пока Ястреб не обклеивает его стикерами с пикачу, узнав, что именно так Каминари называет «текущий номер два, тот, который постоянно бомбит на пресс-конференциях». Ястреб часто расспрашивает его о первой тройке. В этом поколении в топе страшно фактурные ребята. Правду говорят о том, что каждое новое поколение сильнее, и, кажется, интереснее. Как увлекательно вопит номер два — это просто новый аттракцион всей десятки. На героя номер четыре стало хотя бы приятно смотреть, когда сын обошёл его. Ну… слегка приятнее. Не то чтобы что-то в этом мире способно исправить Старателя. Просто Ястреб хорошо его знает. Никто не хотел бы знать его так хорошо, он всё взял на себя, и об этом уже Каминари расспрашивает его. — То есть ты настолько извращенец, что действительно хочешь знать, как ведёт себя эта машина гнева в реальной жизни? — Я просто хочу знать, как от неё отпочковался наш Тодороки! Он отличный друг, очень поддерживающий и нежный. Он обо мне заботился в своё время, потому что физически не мог оставить меня, когда мне было грустно. Он одновременно совершенно асоциальный и невероятно эмпатичный, ты не представляешь, и такой героический, с ума сойти! Так Ястреб узнаёт, что Деку страшно гордится Шото. Что они все трое очень друг другом гордятся, даже если иногда Динамайт орёт по-настоящему слишком громко. — Ты шутишь! — Зато его издалека слышно! Дурная собака никогда не потеряется. Только не сдавай Бакубро, что я тебе это рассказал. У Ястреба болит горло от смеха. Он всегда знал, что номер два должен быть именно таким нелепым, каким кажется. — Главное мне в следующий раз не потянуться потрепать его по голове. Цапнет ещё, а прививок его я не видел! Кстати, почему ты терял столько кабелей в Академии? Каминари вздыхает и тянется к заряднику от геймпада. Втыкает один конец в разъём, а второй зажимает губами, и Ястреб заворожённо смотрит, как вспыхивает индикатор батареи. Невнятно из-за шнура во рту Каминари поясняет: — Я всему классу гаджеты заряжал. Не спрашивай! — Не буду. А школьные фотографии у тебя остались?

***

— Это мы одним летом во время каникул смогли выбраться небольшой компанией на концерт, и Бакубро посадил меня на плечи, потому что я всегда был самым лёгким. Икона! Ястреб присвистывает: — Газеты за эту фотку просто удавились бы. — Ну, я не то чтобы особенно богат, — хищно отвечает Каминари. Конечно, он никогда не поступит так с Бакуго, да и лукавит он — даже герой на десятом месте отнюдь не беден, потому и шутка ещё очевиднее. А уж когда герой на десятом месте живёт в конуре и к покупке абсолютно каждой вещи в своей жизни относится так, будто она попытается его убить… и год спустя не может расслабиться настолько, чтобы вернуться в модус «мне нужна эта блестючка, та фигурка и вот такой плакат». Зато этого года достаточно, чтобы он вернулся в модус «тебя, пожалуйста». Всё это время между ними столько неоднозначного — или напротив, однозначного чересчур. Все эти объятия, и поцелуи, и сон в обнимку. Ястреб его с ног до головы зацеловывает так медленно, будто ничего не происходит. Он совершенно загипнотизирован покоем и чистотой этого, лишь иногда замечая, как между ними случается всё больше и больше, и всё больше за гранью.