[mono-no aware]

Волны разбиваются о камни, мешают темный песок с мелкой галькой и выбрасывают вместе с пеной на побережье. Морская гладь отражает светло-серое небо, почти белое, молочное, а туман раннего утра обнимает облаком со всех сторон, нависая маревом над бесконечной водой. В воздухе — соленая свежесть и запах чего-то похожего на облегчение. Запах, пропитанный свободой, но Чуя ощущает только горечь — весь этот момент, эти жалкие минуты совсем не вечны. А он, жадный, хочет увековечить его, засунуть в баночку и закрутить крышкой, после поставив на самое красивое место в доме. Дазай подкидывает в руках небольшие камни и кидает их зачем-то в море, наблюдая за тем, как они тонут, издав всплеск. Чуя стоит рядом — он так подозрительно молчалив сегодня, но Дазай ничего не говорит, даже не шутит; знает, что именно сегодня и именно сейчас не стоит. Руки его сложены в карманы теплого пальто, шея обмотана тонким шарфом — осенью на море холодно, и ветер дует влажный, отчего кажется ещё холоднее, чем есть на самом деле. Дазай с улыбкой разглядывает его рыжие волосы, разлетающиеся руками ветра в разные стороны — совсем как всполохи пламени на этом сером побережье. Летом здесь будет ярче, но сейчас тоже хорошо — спокойно. Людей ранним утром нет. Море бушует, взрываясь, бьет волнами скалистые черные камни, и Чуя невольно сравнивает силу стихии с богом Арахабаки внутри себя. Он зябко вздрагивает, и Дазай, бросив очередной камень, подходит к нему ближе, вытаскивая его руку из кармана. Стягивает перчатку — так холоднее, может, но Дазаю важно почувствовать его кожа к коже. Переплестись пальцами с теплой рукой Чуи и согреть в своей. На его запястье, выглядывающем из-за рукава пальто, виднеется тоненький серебряный браслет с камнем — коричневый с темными прожилками агат. — Хочешь, мы останемся здесь ещё? Дазай подносит его руку к себе и целует тонкую кожу над браслетом. Целует мягко костяшки, выпирающие под кожей, спускается к тонким пальцам, не скрытым больше никакими перчатками. Дазай любит его руки такими. Зацеловал бы каждую клеточку, каждый сантиметр, хотел бы касаться губами-пальцами-языком его рук; хотел бы держать его за руку так долго, как может. — Я… Они не могут остаться на море надолго — снова ждет работа, ждет бесконечная борьба за свой город и свою жизнь, ждут беспросветные будни, когда им даже друг для друга не будет хватать времени, и снова останутся лишь два знакомых незнакомца, которые знают друг о друге всё, и любят друг в друге всё, до самой малейшей детали, до костяшек пальцев и завитков в волосах. — Тебе нравится здесь. Меланхоличная, тоскливая улыбка появляется на его тонких обветренных губах. Нравится. Очень. Он мечтал бы остаться здесь ещё немного, ещё совсем чуть-чуть, ещё половину вечности, лишь бы держать Дазая за руку, лишь бы разглядывать, как его каштановые волосы морской бриз спутывает в кудри, пока он целует его бледные запястья с синими просвечивающими сквозь кожу венами. Море всегда было в его глазах — думает Дазай. Море всегда было и в Йокогаме, но оно не то, не такое, как здесь и сейчас; то лишь тихий залив, то лишь порт, полнящийся каждый день грузовыми суднами. А здесь — свобода. Та, которой им обоим так не хватает. Здесь — время, вечность, здесь уют и нежность, не так, как дома, а так, словно что-то важное ты потерял в глубине своей души и сердца, а тут вдруг нашел, и отпускать это больше не хочется вовсе. Шумят только волны. — Пообещай мне, Осаму, — шелестит голос Чуи, и он сам крепче хватается за теплую руку Дазая. — Пообещай, что мы вернемся. Дазай никогда и никому не давал обещаний. Потому что никогда и ни для кого не выполнил бы их — но только не для Чуи. Он мечтает увидеть в его морских глазах счастье. — Обещаю. Браслет на запястье Чуи звенит, касаясь камнем точно такого же на забинтованной руке.